Спасти мир и не стать депутатом

Мандат впервые задумался, может ли документ представлять собственные интересы.

Глава сто шестьдесят восьмая

Депутат без человека

Совет зарегистрировал мандат самостоятельным лицом. Для этого потребовались подпись, печать и справка, что он не является приложением к самому себе.

Единобрачий Семёнович оформил документы с удовольствием человека, встретившего бюрократию сложнее собственной.

— Имя?

— Мандат.

— Отчество?

— Выданович.

— Фамилия?

Документ задумался.

— Самостоятельный.

После регистрации значки слетели с Тарасов и собрались на бумажной фигуре.

— Теперь я депутат, — объявил Мандат Выданович.

— Чувствуете власть? — спросил Тарас.

— Чувствую ответственность.

Палата насторожилась. Для депутата симптом был необычным.

Первым делом Мандат Выданович попытался исполнить себя и обнаружил, что обязан представлять Нулевой округ, Совет Тюлькиных и всех людей, которые от него отказались.

— Их слишком много.

— Теперь понимаешь, зачем тебе требовался человек? — спросил Эраст.

— Чтобы было кого обвинить.

— Быстро учится, — заметил Тарас.

Мандат попросил помощи. Совет назначил ему двадцать семь общественных помощников — всех Тарасов.

Они согласились, потому что помощник может уйти в любой момент и обычно именно этим занят.

Наш Тарас снял значок со шляпы. Под ним остался круглый след и лёгкое чувство, что неприятность ещё не закончилась.

— Свободен? — спросил Эраст.

— От должности — да. От долга трактирщику — история оказалась принципиальнее.

Мандат Выданович ударил печатью по столу.

— Заседание закрыто.

Все двери распахнулись одновременно.

За каждой был свой мир и чей-то неоплаченный ужин.

Тарасы разошлись, стараясь не перепутать судьбы.

Правильный Тарас выбрал дверь с надписью «Возможно, ошибка» и улыбнулся.

Оригинал остался у порога.

— А мне куда?

— Реши сегодня, — сказала Мира. — Завтра у тебя уже было слишком долго.

Глава сто шестьдесят девятая

Возвращение одного Тараса

Дом Кунилина открыл переносную дверь в родной двор. На этот раз за ней действительно был двор, что показалось всем подозрительно простым.

Антонина Марковна встретила героев с полотенцем и вопросом, почему самовар казённый, разбитый и числится депутатом.

— Долгая история, — сказал Тарас.

— Значит, сначала обед.

Дом пересчитал вошедших.

— Один Эраст, одна Вера, один Тарас. Прогресс.

— Вторая Вера у себя, — напомнила Мира.

— Я считаю проживающих, а не последствия хороших решений.

Тарас поставил обломки самовара на стол. Они сами сложились, но носик смотрел внутрь.

— Он теперь заваривает чай обратно, — сказал Гриша.

— Полезно для тех, кто передумал пить, — ответил Тарас.

Эраст впервые за долгое время снял с себя все значки. Ни один не вернулся.

— Получилось, — сказал он. — Я не депутат.

Дом постучал трубами.

— Не сглазь. У нас стены тонкие между жанрами.

Вера принесла две чашки и поставила третью для Тараса.

— Каково быть единственным?

— Непривычно. Когда вас двадцать семь, всегда можно свалить вину на человека с более правильной шляпой.

В дверь постучали.

На пороге стоял оригинальный Тарас без значка и с маленьким узлом.

— Я решил войти в ворота сегодня.

Дом снова пересчитал жильцов.

— Два Тараса. Прогресс отменяется.

Наш Тарас посмотрел на оригинала.

— Где будешь жить?

— Пока не решил.

— Тогда оставайся. Здесь решения всё равно принимают без нас.

Оригинал улыбнулся и впервые вошёл в дом, а не в возможность.

С чердака донёсся свист самовара.

Хотя самовар стоял на столе и был холодным.

Глава сто семидесятая

Министерство внутри самовара

Второй свист донёсся изнутри казённого самовара. Крышка приподнялась, и из неё выглянул крошечный чиновник в паровом мундире.

— Кто здесь временно ответственный?

Все указали друг на друга.

— Отлично, — сказал чиновник. — Коллегиальная готовность подтверждена.

Он представился Кипятком Петровичем Недоваренным, заместителем министра непринятых решений.

— Ваш самовар является зданием Министерства. После его повреждения ведомство лишилось носика, двух этажей и выхода к сахару.

Антонина Марковна поставила перед ним блюдце.

— Сначала чай.

— Я живу в чае.

— Тогда вам проще.

Кипяток Петрович развернул микроскопическую карту. Внутри самовара находились кабинеты всех решений, которые люди собирались принять после того, как ещё немного подумают.

Министерство хранило непрочитанные письма, несделанные звонки, несказанные «останься» и миллионы планов начать с понедельника.

— После разрушения Совета хранилище перегрелось, — сказал чиновник. — Если решения закипят, люди примут их одновременно.

— Что случится? — спросил Эраст.

— Все уволятся, признаются в любви, купят коньки и начнут ремонт в один день.

Тарас побледнел.

— Мир этого не переживёт. Особенно ремонт.

Чтобы снизить давление, требовалось вынести хотя бы одно великое непринятое решение.

— Какое самое старое? — спросила Мира.

Кипяток Петрович перевернул карту.

На обратной стороне было написано: «РЕШЕНИЕ ЭРАСТА КУНИЛИНА НЕ СТАНОВИТЬСЯ ДЕПУТАТОМ. СРОК ХРАНЕНИЯ ПРЕВЫШЕН».

Эраст замер.

— Я его принял.

— Нет, — сказал чиновник. — Вы всё время отказывались от должности. Но ни разу не решили, кем станете вместо этого.

Вера посмотрела на мужа.

— Хороший вопрос.

Самовар задрожал. Стрелка давления вошла в красную зону, подписанную «понедельник».

Дом распахнул окна.

— Решай быстрее. У меня ремонт уже был.

Эраст открыл рот, но в этот момент самовар взорвался тишиной.

Из него вылетели миллионы непринятых решений и замерли над миром, ожидая одного примера.

Кипяток Петрович протянул Эрасту чистый бланк.

— Напишите, кем вы хотите быть, если никто не заставляет вас спасать мир.

Тарас заглянул через плечо.

— Только не торопись. У нас из-за быстрых решений уже появился парламент в самоваре.

Часть двадцать вторая

Должность по собственному желанию

Глава сто семьдесят первая

Графа, которая смотрит в ответ

Чистый бланк лежал перед Эрастом и производил впечатление документа, который уже знает правильный ответ, но хочет получить его чужим почерком.

Над домом висели миллионы непринятых решений. Одни шелестели, как письма без адреса, другие стучали каблуками, третьи заранее обижались, что их опять отложат.

Эраст взял перо.

— Напиши: «герой», — предложил Гриша. — Коротко и всем понятно.

— Всем понятно — первый признак неточной формулировки, — сказала Вера.

Эраст написал: «человек».

Бланк втянул слово и выплюнул его на скатерть.

Кипяток Петрович прочитал служебную пометку, появившуюся внизу.

— «Ответ слишком общий. Требуется указать способ причинения пользы».

— Уже честнее, чем большинство должностных инструкций, — заметил Тарас.

Эраст попробовал написать: «муж».

Бланк зашуршал.

— «Должность занята, испытательный срок продолжается», — перевела Вера.

— Кем продолжается?

— Всеми присутствующими.

Антонина Марковна одобрительно кивнула документу и подала ему варенье.

Третьим вариантом стал «спасатель мира на покое».

Слово «на покое» исчезло первым. Остальное бланк обвёл рамкой и попытался поставить печать.

Эраст выдернул лист из-под штампа.

— Нет. Я как раз от этого ухожу.

— От спасения мира или от покоя? — уточнил оригинальный Тарас.

— От обязанности спасать его по первому требованию.

Над крышей возмущённо загудели решения. Каждое считало себя первым.

Дом захлопнул слуховое окно.

— Приём окончен. У нас обед и личная катастрофа.

Но одно решение успело протиснуться в дымоход. Оно оказалось маленьким, мятым и пахло школьной тетрадью.

На нём было написано: «Научиться рисовать после сорока».

Решение село рядом с Эрастом и терпеливо стало ждать примера.

Следом в трубе застряли «позвонить отцу», «перестать бояться воды» и «наконец выбросить кресло».

— Последнее срочное, — сказал Дом. — Я это кресло три поколения терплю.

Эраст посмотрел на лист. Лист посмотрел на Эраста пустой графой.

И тогда Эраст заметил в самом низу строку, напечатанную таким мелким шрифтом, что её можно было прочесть только из чувства опасности:

«Заполнение настоящего бланка означает согласие с назначением».

— Куда?

Кипяток Петрович мгновенно сделался меньше блюдца.

— Это служебная подробность.

Глава сто семьдесят вторая

Очередь из понедельников

Пока Кипяток Петрович пытался спрятаться за кусочком сахара, непринятые решения начали спускаться с неба.

Они выстроились от крыльца до горизонта, соблюдая порядок, которого их владельцам всегда не хватало.

Первым стояло решение начать новую жизнь с понедельника. За ним тянулось ещё несколько миллионов таких же.

— Вас объединить? — спросил Единобрачий Семёнович, уже доставший папку.

— Ни в коем случае, — хором ответили понедельники. — У каждого свой следующий.

Вторая очередь состояла из несказанных признаний. Они краснели, вздыхали и пропускали вперёд всех, кто выглядел менее счастливым.

Третьими пришли увольнения. Эти держались бодро, пока не увидели очередь из неоплаченных счетов.

За воротами образовался стихийный рынок решений.

Человек в клетчатом плаще продавал готовые намерения: бросить курить, выучить древний язык и полюбить бег по утрам.

— Гарантия есть? — спросил Тарас.

— До первого дождя.

— А бег?

— До первого утра.

Тарас купил намерение вести строгий учёт расходов. Оно немедленно сбежало, увидев цену самого себя.

Мира обнаружила среди решений совсем юные — те, которые ещё не успели стать страхом.

Она рассадила их на подоконнике и раздала карандаши.

— Пусть хотя бы нарисуют, чего хотят.

Решение научиться рисовать после сорока просияло и нарисовало человека, который не ждёт разрешения.

Тем временем давление в самоваре росло. Стрелка миновала «завтра», «после праздников» и приблизилась к отметке «никогда».

— Почему они не возвращаются к хозяевам? — спросила Вера.

— Потому что увидели свободное место, — признался Кипяток Петрович. — Им нужен тот, кто будет принимать их за всех.

— Такого человека не существует.

— Поэтому ведомство ищет чиновника.

Эраст поднял бланк к свету. Сквозь бумагу проступила печать Министерства окончательных намерений.

— Вы хотите назначить меня министром?

— Не хотим, — вздохнул чиновник. — Хотеть у нас считается конфликтом интересов. Мы планово нуждаемся.

Очередь услышала слово «министр» и оживилась.

Решения начали скандировать имя Эраста. Некоторые впервые в жизни проявили настойчивость и были собой неприятно удивлены.

— Даже не думай, — сказала Вера.

— Я и не думаю.

— Вот поэтому они уверены, что ты подходишь.

Дом запер дверь на три оборота и повесил табличку «Решения принимаются по месту их возникновения».

Очередь прочитала табличку и потребовала книгу жалоб.

Дом выдал ей семейный альбом.

— Здесь все жалобы с последствиями. Изучайте медленно.

Глава сто семьдесят третья

Министр окончательных намерений

Кипяток Петрович понял, что сахар его не скрывает, и выбрал мужество человека, которому всё равно некуда бежать из собственного здания.

— Должность министра свободна двести восемнадцать лет, — сообщил он. — Последний руководитель однажды решил всё окончательно.

— И что с ним стало? — спросил Гриша.

— Он обнаружил ошибку.

— Ужасная смерть.

— Для начальника — да.

Министр, по словам Кипятка Петровича, должен был разбирать чужие сомнения, утверждать расставания, согласовывать мечты и ставить печать на тех решениях, за которые никто не хотел отвечать.

— Почему выбрали Эраста? — спросила Вера.

— У него уникальная квалификация. Он сто семьдесят глав избегает должностей и при этом регулярно исполняет их обязанности.

Тарас уважительно присвистнул.

— Карьера построена исключительно из попыток уйти с работы.

— Самая прочная разновидность карьеры, — подтвердил Единобрачий Семёнович.

Бланк расправился и показал оборотную сторону. Там уже значились кабинет, оклад, служебный дракон и право один раз в год переносить понедельник.

— Дракон хороший? — спросил Гриша.

— Служебный. Значит, кормят по смете, а летает по совести.

Эраст сложил бланк вчетверо.

Тот развернулся.

Эраст сложил его в восемь раз.

Бланк стал брошюрой о преимуществах государственной службы.

— Сжечь? — предложил один Тарас.

— Нельзя, — сказал другой. — Вдруг дым назначат исполняющим обязанности?

Из носика самовара донёсся кашель. В дверце, которой минуту назад не было, появился высокий человек в безукоризненном сером мундире.

Он представился Решайлом Ильичом Бесповоротным, временно исполняющим обязанности министра до назначения постоянного виновного.

— Срок временного исполнения? — спросила Вера.

— Сто девяносто шесть лет.

— Не устали?

— Я окончательно решил не уставать.

Решайло Ильич улыбался так уверенно, будто заранее утвердил реакцию собеседников.

— Мир страдает не от плохих решений, — объявил он. — Мир страдает от возможности их изменить.

Он щёлкнул пальцами, и над очередью появились печати «ОКОНЧАТЕЛЬНО».

Несказанные признания полетели к адресатам. Увольнения помчались в учреждения. Миллионы ремонтов раскрыли банки с краской.

Тарас выглянул в окно и побледнел.

— На площади уже ломают фонтан, чтобы сделать на его месте прежний фонтан, но дороже.

Решайло Ильич протянул Эрасту перо.

— Подпишите назначение. Или я утвержу ваш отказ как окончательное согласие.

— Так не бывает.

— Вы давно не читали современные инструкции.

Глава сто семьдесят четвёртая

Предвыборная кампания без кандидата

Эраст отказался подписывать бланк, и Министерство немедленно зарегистрировало его кандидатом.

— На каком основании?

— На основании активного несогласия. Пассивных у нас и без вас достаточно.

Решения за воротами разделились на сторонников и тех, кто хотел сначала посмотреть опросы.

Понедельники образовали партию «Начнём потом». Несказанные признания создали тайное движение и никому о нём не сообщили.

Увольнения выступили за резкие перемены, но попросили сохранить выходное пособие.

Через час на доме появился плакат: «ЭРАСТ РЕШИТ ЗА ВАС, ПОТОМУ ЧТО ВЫ УЖЕ НЕ РЕШИЛИ».

Дом сорвал его водосточной трубой.

— На моей стене без согласования только трещины.

Тарас обнаружил во дворе штаб кандидата. Во главе сидел человек в пиджаке с таким количеством карманов, что в каждом могла потеряться отдельная программа.

— Я политический советник, — представился он. — Фома Обещанович Послезавтрашний.

— Кто вас нанял?

— Будущий результат. Он всегда платит настоящим.

Фома Обещанович предложил Эрасту три лозунга: «Решение есть», «Другого решения нет» и самый популярный — «Вы уже согласились».

— Мне не нужна кампания.

— Прекрасно. Искренность оставим для закрытых встреч.

Советник велел Грише улыбаться молодёжи, Мире изображать будущее, Вере — семейные ценности, а Тарасу — простого человека.

— Почему именно мне?

— У вас лицо, на котором последствия уже проводили агитацию.

Оригинальному Тарасу поручили быть народом.

— Что делать?

— Стоять, сомневаться и в конце поддержать победителя.

— Наконец работа по способностям, — обрадовался он.

Эраст вышел к очереди.

— Я не стану решать за вас.

Толпа зааплодировала.

— Он доверяет народу! — перевёл Фома Обещанович.

— Я отказываюсь от должности.

— Он выше личных амбиций!

— Я прошу за меня не голосовать.

— Он не давит на избирателя!

Тарас дёрнул советника за рукав.

— А можно сказать что-нибудь такое, после чего рейтинг упадёт?

Фома Обещанович задумался.

— Пусть подробно объяснит, откуда возьмёт деньги.

Эраст уже открыл рот, но решения начали голосовать до объяснений.

Бумажные руки поднялись над двором. Их было столько, что солнце стало выглядеть неопределившимся.

Кипяток Петрович пересчитал голоса и снял фуражку.

— Вы избраны единогласно. Особенно теми, кто не участвовал.

Глава сто семьдесят пятая

Право передумать

Вера не стала спорить с результатами выборов. Она попросила показать положение о выборах, что в приличной бюрократии считалось формой вооружённого нападения.

Кипяток Петрович принёс свод правил толщиной с небольшую эпоху.

Единобрачий Семёнович открыл оглавление и сразу постарел на две поправки.

— Нужен пункт об отзыве решения, — сказала Вера.

— Он отменён, — ответил Решайло Ильич.

— Кем?

— Окончательным решением об отмене права отменять окончательные решения.

— А его можно было принять без права отмены?

На лице Решайлы Ильича впервые возникло выражение, не согласованное заранее.

Мира нашла примечание на полях. Оно было написано детской рукой и гласило: «Любое решение действительно, только если человек имеет право передумать».

— Юридической силы не имеет, — отрезал Решайло Ильич.

— Почему?

— Нарисовано зелёным карандашом.

Решение научиться рисовать после сорока подняло зелёный карандаш.

— Теперь имеет, — сказала Мира.

Очередь заволновалась. Понедельники впервые увидели возможность стать сегодняшними днями, не превращаясь сразу в приговор.

Один человек решился позвонить отцу, но оставил себе право сначала подобрать слова.

Женщина из очереди несказанных признаний произнесла «останься», а потом добавила: «если мы оба этого хотим».

Даже кресло согласилось быть выброшенным только после последнего вечера у камина.

— Это анархия! — объявил Решайло Ильич. — Люди начнут исправлять ошибки.

— Вот именно, — сказал Эраст.

— Тогда как определить виновного?

— По последствиям, а не по печати.

Мандат Выданович Самостоятельный вошёл через окно. За ним прилетели двадцать семь Тарасов-помощников, каждый с отдельным мнением и общим опозданием.

— Я представляю право документа не исполнять самого себя, если текст противоречит совести, — заявил Мандат.

— У документов нет совести!

— Зато теперь есть плохой опыт.

Решайло Ильич приказал опечатать дом.

Печати бросились к стенам, но Дом чихнул штукатуркой и переставил двери.

— Попробуйте сначала определить мой адрес.

Министерские приставы обежали здание трижды и каждый раз возвращались в другую главу.

Тарас тем временем вытащил из свода правил зелёную закладку.

На ней было всего два слова: «Черновик разрешён».

— А вот это, — сказал он, — похоже на государственную тайну, которая случайно оказалась полезной.

Глава сто семьдесят шестая

Последствия голосуют ногами

Решайло Ильич понял, что спор проигрывает, и сделал то, что обычно делают люди с окончательными убеждениями: запретил обсуждение.

Он поставил печать на самоваре.

Все решения разом затвердели.

Признания превратились в клятвы, планы — в приказы, мечты — в производственные показатели.

Миллионы понедельников наступили одновременно.

Мир содрогнулся от будильников.

Люди начали новую жизнь, не закончив прежнюю. Кто-то вышел на пробежку в свадебном костюме, кто-то уволился во время собственного назначения, а один король отрёкся от престола и тут же потребовал отпуск как бывший руководитель.

На площадь вышли последствия.

До этого они всегда появлялись после решений и потому считались обслуживающим персоналом судьбы.

Теперь последствия несли плакаты: «НАС НЕ СПРОСИЛИ», «РЕШИЛ САМ — ОТВЕЧАЙ САМ» и «ГДЕ ОБЕЩАННЫЙ РЕМОНТ?».

Во главе шествия шла Последствия Петровна — высокая женщина в рабочем фартуке, на котором были пришиты разбитые чашки, забытые ключи и один лишний дракон.

— Кто здесь окончательно решает? — спросила она.

Решайло Ильич указал на Эраста.

Эраст указал на Решайлу Ильича.

Все посмотрели на Тараса.

— Я просто красиво стою рядом с ответственностью, — объяснил он.

Последствия Петровна предъявила счёт: за принудительное счастье, досрочные признания, незапланированные коньки и семь миллионов одновременно начатых ремонтов.

— Оплатить до конца вечности.

— Я не признаю этот документ, — сказал Решайло Ильич.

— Поздно. Вы окончательно решили не признавать. Значит, передумать не можете.

Впервые собственная система посмотрела на него с обратной стороны.

Пока Решайло Ильич изучал счёт, два Тараса отвлекли приставов спором о том, который из них является оригинальной копией.

Третий Тарас снял с самовара печать.

Четвёртый её спрятал.

Пятый забыл, куда.

Наш Тарас обнаружил печать у себя в кармане и обиделся на предсказуемость сюжета.

— Что теперь? — спросил Гриша.

— Нужен документ сильнее приказа.

Эраст поднял чистый бланк.

— Есть только этот.

— Тогда напиши то, что нельзя превратить в должность.

— Например?

Тарас задумался. Это случалось редко и поэтому все замолчали.

— Напиши правду. Бюрократия её обычно не распознаёт.

Глава сто семьдесят седьмая

Частное лицо особого назначения

Эраст положил бланк на стол. Миллионы решений, последствий и понедельников ждали ответа.

Он написал: «Хочу быть частным человеком».

Бланк дрогнул.

Печать назначения подползла к словам, но не нашла должности.

— Уточните полномочия, — потребовал Решайло Ильич.

— Решать за себя. Помогать тем, кто просит. Отказываться, если помощь превращают во власть.

— Срок исполнения?

— Пока жив.

— Подчинённость?

Эраст посмотрел на Веру.

— Добровольная и семейная.

— Последнее запишем отдельно, — сказала она.

Бланк попытался присвоить частному человеку особый ранг, служебную квартиру и помощника.

Эраст зачеркнул всё, кроме права отвечать за собственные поступки.

Тогда документ впервые оказался действительно чистым.

Над миром раздался звук, похожий на вздох человека, который снял тесный мундир.

Решения перестали ждать общего примера.

Каждое вернулось к тому, кому принадлежало, но уже не как приказ, а как вопрос.

Понедельники рассыпались по календарям. Некоторые стали вторниками, потому что людям так было удобнее.

Несказанные признания обрели голоса, а несделанные звонки — право не состояться, если звонить хотелось только из чувства вины.

Ремонты отступили. Мир спасли до следующего сезона.

Министерство внутри самовара начало уменьшаться. Кабинеты складывались в ящики, коридоры — в папки, а отдел согласования желаний поместился в чайную ложку.

— Вы уничтожили систему, — прошептал Решайло Ильич.

— Нет, — ответил Эраст. — Вернул решения владельцам.

— А нами кто будет руководить?

Кипяток Петрович снял паровую фуражку.

— Можно попробовать собой.

Для чиновника это звучало как опасная реформа.

Последствия Петровна разорвала общий счёт и раздала каждому его часть.

Тарасу достались ужин, чужая лошадь, три случайных обещания и печать, которую он всё ещё держал в кармане.

— Почему мне больше всех?

— У вас богатая биография бегущего человека.

Мандат Выданович подошёл к Эрасту.

— Значит, вы окончательно не депутат?

— Не окончательно. Осознанно.

— В чём разница?

— Если обстоятельства изменятся, я снова подумаю. Но решать буду я.

Мандат долго молчал, затем снял с себя депутатскую печать.

— А документ может стать частным лицом?

— Может, если перестанет считать человека приложением.

Мандат свернулся бумажным самолётиком и впервые полетел туда, куда хотел, а не куда его направили.

Он врезался в шкаф, но выглядел счастливым.

— Свобода требует практики, — сказал Эраст.

— И ремонта, — добавил Дом.

Глава сто семьдесят восьмая

Дом идёт в политику

К вечеру над миром снова появилось небо. Оно выглядело усталым, но личным.

Решайло Ильич Бесповоротный передумал быть Решайлом и попросил называть его Ильёй.

— А фамилия? — спросил Единобрачий Семёнович.

— Пока выбираю.

— Поздравляю. Документы будут готовы никогда.

Кипяток Петрович устроился смотрителем маленького самовара. Теперь он хранил только те решения, которые люди сознательно оставляли настояться.

На носике появилась табличка: «ПОДУМАТЬ МОЖНО. ПЕРЕКИПАТЬ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО».