Спасти мир и не стать депутатом

Теперь в нем лежали молоток, сменная рубашка и удостоверение бывшего депутата, которым иногда затыкали ведро в памятных целях.

— Что будете делать дальше? — спросил Эраст.

— Жить в округе. Не представлять его, а присутствовать.

— Это тяжелее.

— Зато домой близко.

Прохор поблагодарил семейную практику.

— Сколько я должен?

Тарас немедленно предъявил счет за первый бесплатный отказ.

— Здесь сумма, — заметил Прохор.

— Бесплатность требует административного сопровождения.

Вера отобрала счет и бросила в печь.

Тарас вздохнул, но успел сохранить копию для отчетности перед собой.

Дом проводил гостя до калитки.

Маленькая дверь в никуда, построенная Аркадием Черновичем, тихо скрипнула.

На этот раз за ней что-то было.

В проеме стояли сотни людей в пустых депутатских креслах. Кресла несли их на руках и требовали политического убежища.

— Кто вы? — спросил Гриша.

Переднее кресло поклонилось.

— Мы — парламент непринятых законов. Нас распустили до того, как создали.

— Почему пришли сюда? — спросил Эраст.

— Нам сказали, здесь помогают не стать депутатами.

Тарас пересчитал кресла и оживился.

— При таком количестве можно открыть курсы.

Дом захлопнул дверь в никуда.

Кресла постучали изнутри.

— Они уже внутри? — спросила Мира.

Дом прислушался.

Из кладовой донеслось первое чтение закона о запрете закрывать двери перед непринятым будущим.

Эраст посмотрел на Прохора, который еще не успел уйти.

— Заберите хотя бы одно кресло.

— Я бывший депутат, — твердо ответил тот. — У меня иммунитет к мебели.

И впервые за всю историю иммунитет оказался полезным.

Часть двадцать шестая

Законы без родины

Глава двести третья

Первое чтение в кладовой

Из кладовой доносилось торжественное бормотание.

Дом открыл дверь ровно на ширину семейного недоверия.

Внутри стояли ряды депутатских кресел. Каждое держало на подлокотниках человека, как ручную кладь, и время от времени поправляло его положение.

Переднее кресло было обито зеленым бархатом и носило табличку «Председатель временно вечного созыва». На нем сидел худой мужчина, который явно хотел встать, но мебель не одобряла инициативу.

— Заседание объявляется начатым до его официального создания, — произнесло кресло.

— Вы помещаетесь в кладовой? — спросил Эраст.

— Законодательная власть помещается везде, где достаточно тесно для единогласия.

Антонина Марковна потребовала освободить полку с вареньем.

Кресла немедленно включили варенье в перечень стратегических запасов и запретили его перемещение без второго чтения.

— Какие вы законы? — спросила Мира.

Из рядов поднялись свитки.

Там были Закон о всеобщем счастье по понедельникам, Закон о запрете необоснованных запретов, Закон о праве каждого моста соединять берега и короткий проект о защите граждан от слишком длинных названий нормативных актов, занимавший сорок семь страниц.

— Почему вас не приняли?

— Нас создали для прекрасного будущего, — ответил свиток о счастье. — Но будущее не явилось на заседание.

— А настоящее?

— Оно не прошло регистрацию.

Тарас сел в свободное кресло.

Кресло защелкнуло подлокотники и объявило его представителем непринятого Закона о материальной ответственности друзей за дружеские советы.

— Я протестую!

— Протест принят в качестве согласия с необходимостью обсуждения.

Эраст потянул Тараса за воротник. Кресло поехало следом.

— Оно меня избрало, — пожаловался Тарас.

— Не двигайся. Возможно, потеряет интерес.

Председательское кресло ударило ножкой по полу.

— Переходим к первому чтению.

Секретарь развернул Закон о всеобщем счастье и прочитал первое слово:

— Все.

— Принято в первом чтении, — объявило кресло.

— А остальное? — спросил Гриша.

— Остальное читают во втором. Законодательство требует терпения и хорошей памяти.

Дом попытался вытолкнуть парламент наружу, но кладовая увеличилась на зал, кулуары и буфет, в котором уже торговали пирожками по цене депутатской уверенности.

— Вы просили убежище, — напомнил Эраст. — Не помещение для захвата.

— Мы не захватываем. Мы распространяем правовое пространство.

Закон о запрете закрывать двери перед непринятым будущим поднялся на голосование.

Все кресла проголосовали за. Люди на них в основном воздержались, но мебель посчитала это технической неисправностью.

Дверь кладовой исчезла.

Теперь из нее нельзя было выйти, потому что закрывать стало нечего.

— Поздравляю, — сказал Тарас. — Мы приняли открытость так широко, что оказались заперты.

Глава двести четвертая

Кресло выбирает человека

К утру кресла распространились по Дому.

Одно избрало кухню и посадило на себя чайник. Второе поймало караульного у крыльца. Третье долго преследовало кота, но тот обладал природной неприкосновенностью и ушел под диван.

Люди, попавшие в кресла, получали должности по форме спинки.

Вера стала временным представителем Закона о семейном спокойствии путем обязательного согласия. Она немедленно внесла поправку о праве возражать.

Кресло заскрипело от идеологической несовместимости.

Гришу назначили докладчиком по Закону о защите детей от вопросов, которые взрослые сами не понимают.

— А кто защитит взрослых? — спросил он.

Закон сняли с рассмотрения как недостаточно подготовленный.

Эраст не садился. Он передвигался по Дому с табуреткой в руках, используя ее как щит.

— Кресло — это просто мебель, — сказал Мандат Выданович.

Ближайшее кресло потребовало лишить его слова за оскорбление института.

Тарас продолжал ехать по коридору вместе со своим избирателем.

— Оно не отпускает, пока я не представлю закон.

— Представь.

— Не хочу. Закон требует, чтобы я отвечал за советы, которые давал бесплатно. Это разрушит дружбу как отрасль.

Кресло вынесло Тараса на площадь и установило табличку «Глас народа».

Народ подошел послушать.

— Что вы хотите сказать? — спросила Аграфена, задержавшаяся в Доме из-за кресельного нашествия.

— Что меня выбрали без моего согласия.

— Значит, впервые представляете нас точно.

По площади прокатился смех.

Кресло Тараса слегка ослабило подлокотники: смех не был предусмотрен регламентом и потому действовал как растворитель.

Мира заметила, что кресла питаются не людьми, а их готовностью выглядеть представителями.

Чем торжественнее сидел человек, тем крепче мебель держала его.

Эраст велел всем сесть неудобно.

Вера поджала ногу. Караульный развернулся боком. Гриша забрался на спинку. Тарас лег поперек кресла и заявил, что представляет диван.

Кресла растерялись.

— Представитель обязан сохранять достоинство! — потребовало председательское.

— Чье? — спросила Вера.

— Кресла.

Худой мужчина на председательском месте впервые повернул голову.

— Меня зовут Савелий Никифорович Внесенный, — тихо сказал он. — Я был автором одного законопроекта, а потом кресло решило, что я и есть весь парламент.

— Какого проекта? — спросил Эраст.

Савелий Никифорович показал сложенный лист: «О праве человека не быть представленным без его согласия».

Кресло затянуло подлокотники.

— Проект признан подрывающим основы представительства.

— Поэтому парламент распустили?

— Нет. Поэтому его не успели создать. Кресла решили действовать заранее.

Тарас присвистнул.

— Мебель, которая боится закона. Это уже не интерьер, а политическая система.

Глава двести пятая

Поправка, съевшая автора

Савелий Никифорович предложил вынести свой закон на обсуждение.

Председательское кресло согласилось при условии, что текст будет улучшен до полной безопасности для кресел.

Для этого вызвали Комитет поправок.

В Дом вошли маленькие существа в нарукавниках. Они напоминали запятые с портфелями и разговаривали исключительно словами «уточнить», «дополнить» и «исключить».

Главную поправку звали Кромея Исключениевна Еслибы.

Она взяла проект Савелия и вставила после слова «человека» оборот длиной в три страницы.

Теперь право не быть представленным распространялось на всех, кроме тех, кого уже представили, собирались представить, могли представить или удобно было считать представленными.

— Смысл исчез, — сказал Эраст.

— Смысл не исчез, а прошел юридическую обработку, — ответила Кромея Исключениевна.

Вторая поправка заменила «без согласия» на «при отсутствии надлежащим образом оформленного несогласия».

Третья потребовала заверять несогласие у представителя, от которого человек отказывался.

Савелий Никифорович попытался забрать текст.

Поправки окружили его.

— Автор препятствует совершенствованию авторского замысла.

Они начали править самого Савелия: исключили сомнения, уточнили рост, дополнили биографию опытом, которого не было.

Через минуту на кресле сидел безупречный автор, полностью согласный с исправленной версией.

Настоящий Савелий выглядывал из сноски внизу страницы.

— Они меня вынесли за скобки, — прошептал он.

Тарас поймал сноску и спрятал в карман.

— Не первая важная мысль, спасенная внизу документа.

Кромея Исключениевна добралась до Дома.

— Внести поправку: считать Дом жилым, кроме случаев нахождения в нем органов, кресел, законов и лиц, имеющих отношение к чему-либо.

Дом содрогнулся.

— Это исключает меня из собственного определения.

— Техническая точность.

Вера положила перед комитетом рецепт пирога Антонины Марковны.

Поправки немедленно добавили исключения: муку можно было не класть при наличии заключения, яйца заменить упоминанием яиц, а выпекание признать факультативным.

Антонина Марковна испекла пирог по исправленному рецепту.

На столе появилась пустая форма с печатью о вкусовом соответствии.

— Ешьте, — предложила она.

Поправки отступили.

— В документе не предусмотрено употребление результата авторами изменений.

— Сейчас дополним.

Антонина Марковна взяла половник.

Комитет разбежался. Кромея Исключениевна попыталась спрятаться в слове «кроме», но Мира зачеркнула его карандашом.

Савелий выпал из сноски обратно в себя.

Его закон был изъеден поправками до одного предложения:

«Человек имеет право».

— Мало, — сказал Савелий.

— Зато теперь придется спросить, какое именно, — ответил Эраст.

Глава двести шестая

Закон о принудительном счастье

Пока спорили о праве, Закон о всеобщем счастье прошел второе чтение.

Секретарь прочитал второе слово: «обязаны».

Соединив его с первым, парламент получил формулу «Все обязаны» и счел направление убедительным.

По Дому разнесся колокольчик.

Каждому жильцу выдали норму счастья, график улыбок и талон на внеочередное довольство.

Тарасу досталось счастье с девяти до одиннадцати.

— Можно после обеда?

— Перенос счастья ухудшает отчетность.

Эрасту предписали радоваться отсутствию должности организованно, три раза в день под подпись.

Вера получила обязанность считать семейную жизнь безусловно прекрасной и не вносить фактических уточнений.

Она посмотрела на парламент так, что несколько кресел самостоятельно записались на ремонт.

На площади открыли Пункт выдачи счастья. В окне сидела унылая женщина и штамповала счастливые лица.

Очередь делилась на льготно довольных, временно восторженных и тех, кому счастья не хватило, но выдали справку о его наличии.

Гриша спросил, можно ли сегодня погрустить.

— Только по уважительной причине и без снижения средних показателей, — ответил закон.

Мальчик загрустил без разрешения.

Его грусть оказалась настоящей и потому не поместилась в форму.

Следом рассердилась Мира, устал караульный, рассмеялась Аграфена, а Тарас обнаружил легкую радость от нарушения графика.

Разные чувства смешались на площади и испортили единую статистику счастья.

Закон усилил меры.

Над Домом взошло служебное солнце. Оно светило круглосуточно и требовало благодарности за хорошую погоду.

Цветы начали увядать от обязательного оптимизма.

— Счастье, которое нельзя прекратить, похоже на наказание, — сказал Эраст.

— Формулировка подрывает позитивную повестку, — ответил закон.

Последствия Петровна принесла счета за улыбки: больные челюсти, несказанные обиды, семь сорванных похорон и один брак, заключенный исключительно для выполнения плана торжеств.

— Кто автор? — спросила она.

Кресла указали на закон. Закон указал на парламент. Парламент сослался на будущее, для которого его написали.

Будущее не ответило: у него был выходной.

Савелий Никифорович развернул первоначальный текст.

Третьим словом в нем было «иметь».

— Все обязаны иметь… — прочитал Тарас. — Уже тревожно.

Четвертым оказалось «право».

Пятым — «на».

Шестым — «счастье».

Полная первая статья звучала: «Все обязаны иметь право на счастье, но не обязаны им пользоваться».

Кресла смутились.

— Почему читали по одному слову? — спросила Вера.

— Так быстрее принимать.

— И медленнее понимать.

Служебное солнце погасло. Люди вернули талоны, сохранив кто радость, кто грусть, а кто очередь на память.

Закон впервые улыбнулся не по графику.

Глава двести седьмая

Второе чтение человека

После истории со счастьем Эраст потребовал читать законы целиком.

Парламент пришел в ужас.

— Это займет время!

— Именно для этого оно и существует, — сказал Дом.

Каждый закон прочитали от названия до последней сноски.

Выяснилось, что Закон о коротких названиях содержит приложение, переименовывающее тишину в «временное отсутствие звукового сопровождения общественной значимости».

Закон о мостах разрешал соединять берега только после подтверждения, что они находятся по разные стороны.

Закон о запрете запретов запрещал запрещать запрет на его отмену и сам потерял сознание на третьем отрицании.

— Вы не плохие, — сказал Савелий непринятым законам. — Вас просто писали так, чтобы никто не дошел до последствий.

Законы зашелестели. Для них это было вторым чтением не текста, а самих себя.

Один маленький проект признался, что хотел защитить стариков от одиночества, но его превратили в порядок учета одиноких стариков по форме из двенадцати листов.

Другой мечтал сохранить лес, а стал инструкцией по выдаче разрешений на торжественную вырубку.

Мандат Выданович предложил вернуть каждому закону первоначальный вопрос.

— Не название и не формулировку. Зачем вы появились?

Законы начали отвечать.

«Чтобы через реку можно было перейти». «Чтобы человек не мерз». «Чтобы сильный не мог назвать свою силу правилом». «Чтобы ребенок не боялся взрослого кабинета».

Чем короче становился ответ, тем меньше закон походил на трибуну и больше — на инструмент.

Креслам это не понравилось.

— Закон обязан быть выше человека! — загремело председательское.

— Иначе человек на него наступит, — поддержали задние ряды.

Аграфена принесла недостающую доску от моста.

— На хороший закон можно наступить. Если он помогает перейти.

Она положила Закон о мостах через канаву. Текст вытянулся в доску и выдержал первого прохожего.

Закон о тепле стал одеялом для старика. Закон о защите от сильного превратился в дверной засов, который открывался только изнутри.

Кресла теряли представителей.

Люди вставали и брали законы в руки.

Председательское кресло рванулось к выходу, увозя Савелия.

Дом выставил на пути простую табуретку.

Кресло не смогло ее объехать: табуретка не признавала иерархии мебели.

Эраст освободил Савелия.

— Теперь ваш проект.

Савелий развернул единственную сохранившуюся фразу: «Человек имеет право».

— Продолжайте не как автор. Как человек.

Савелий дописал: «…сам сказать, кто говорит от его имени».

Кресла заскрипели.

Если этот закон вступал в силу, парламент непринятых законов должен был спросить согласия у всех, кого уже усадил.

Глава двести восьмая

Голосование против собственного существования

Парламент назначил голосование на полночь, надеясь, что совесть к этому времени уснет.

На повестке стоял один вопрос: принять ли закон, после которого кресла могут потерять людей, а люди — удобное объяснение, что за них решила мебель.

Председательское кресло агитировало против.

— Без нас граждане останутся непредставленными!

— Возможно, некоторые именно этого и хотят, — сказала Вера.

— Хотеть без представителя юридически невозможно.

Тарас предложил креслу представить его желание не быть представленным.

Мебель задымилась от логического перегрева.

Перед голосованием каждому человеку задали вопрос, согласен ли он находиться в своем кресле.

Караульный встал первым. За ним поднялась женщина из Пункта счастья. Потом — целые ряды людей, которых кресла принесли из непринятого будущего.

Некоторые остались сидеть.

— Мне страшно говорить самому, — признался пожилой мужчина. — В кресле кажется, будто мой голос весит больше.

— Тогда сидите, — сказал Савелий. — Но кресло должно знать: вы можете встать.

Мужчина попробовал. Подлокотник отпустил его.

Он сел снова — уже не пленником, а человеком, которому так удобнее.

Кресло стало обычным.

Голосовали не поднятием рук, а вставанием.

Кто поддерживал право выбирать представителя, вставал. Кто был против, мог остаться сидеть. Кто не решил — менял положение сколько угодно.

Зал задвигался.

Кресла скользили, люди поднимались, садились, спорили и впервые портили красивую картину единогласия.

Председательское кресло приказало Савелию не вставать.

— Вы мой автор!

— Нет. Это ты моя мебель.

Савелий поднялся.

Зеленый бархат потускнел. Табличка «временно вечного» отклеилась.

Закон приняли большинством тех, кто согласился считать себя участником голосования.

Он вступил в силу без фанфар.

Все портреты, мандаты, кресла и громкие голоса одновременно спросили людей:

— Можно я буду говорить от вашего имени?

По миру разнеслись разные ответы.

Где-то сказали «да». Где-то — «нет». Где-то попросили сначала договориться, о чем именно говорить.

Самым страшным для старой системы оказалось не несогласие.

Страшнее было слово «пока». Оно означало, что согласие можно забрать.

Парламент непринятых законов начал исчезать.

— Мы умираем? — спросил Закон о счастье.

— Нет, — ответил Эраст. — Перестаете существовать вместо людей.

Кресла опустились на пол.

Некоторые тут же попросили отнести их в гостиную. Остальные решили впервые просто постоять.

Глава двести девятая

Республика черновиков

Утром непринятые законы собрались во дворе без кресел.

Теперь они не знали, кто их парламент, и выглядели свободными, но слегка помятыми.

— Что с нами будет? — спросил маленький закон о стариках.

— Можете вернуться в будущее, — предложила Мира.

— Нас там еще не написали.

— Тогда останьтесь черновиками, — сказал Мандат Выданович.

Слово «черновик» сначала обидело законы. Они привыкли считать себя окончательными истинами, которым просто не повезло с голосованием.

Савелий объяснил, что черновик можно исправить после встречи с реальностью.

— А окончательный закон?

— Тоже можно. Но он делает вид, что это новая редакция.

Законы поселились в старом зале резервных выборов под Домом. Зал переименовали в Республику черновиков.

Вход был свободным, выход — обязательным после каждого заседания, чтобы никто не путал обсуждение с жизнью.

Жители приносили туда не просьбы о великом будущем, а конкретные неудобства.

Аграфена принесла квитанцию за воду. Старик — холодную комнату. Девочка из соседнего мира — правило, по которому ей запрещали задавать вопросы до совершеннолетия.

Черновики отправлялись на место.

Закон о воде промок и сократился вдвое. Закон о тепле обнаружил, что печь нельзя растопить пунктом 4.3. Закон о детских вопросах вернулся с двенадцатью новыми вопросами и без запрета.

— Так мы никогда не станем совершенными, — пожаловался один свиток.

— Зато можете стать полезными, — сказал Прохор, пришедший закончить прощание.

Его удостоверение бывшего депутата окончательно высохло и годилось теперь только для честного рассказа.

Тарас открыл обещанные курсы «Как не стать депутатом, если вас уже выбрало кресло».

Первое занятие называлось «Встаньте». Второе — «Выйдите». Третье отменили, потому что первые два оказались исчерпывающими.

Курсы пользовались успехом у мебели.

К вечеру Дом снова стал Домом, кладовая — кладовой, а варенье освободили из стратегического запаса.

Антонина Марковна пересчитала банки.

Одной не хватало.

В углу обнаружили бывшее председательское кресло. Оно ело варенье деревянной ложкой и пыталось выглядеть частным предметом.

— Возмещать будете? — спросила она.

Кресло указало на бывшего председателя.

Савелий указал на кресло.

Последствия Петровна вошла с двумя счетами.

— Прекрасно. Наконец каждый получит свою половину ответственности.

Кресло вздохнуло и предложило сделать из себя две табуретки.

— Разумная реформа, — одобрил Дом. — Меньше спинка — труднее прятаться.

Глава двести десятая

Закон, который не захотел вступать в силу

Последним оставался закон Савелия.

Он лежал на кухонном столе и отказывался вступать в силу.

— Боится? — спросил Гриша.

— Думает, — ответил Савелий. — Для закона это редкое, но допустимое состояние.

Текст понимал: если стать обязательным, он сам начнет говорить от имени тех, кто его не просил.

— Я защищаю право выбирать представителя, — сказал закон. — Но кто дал мне право защищать?

Эраст налил ему чаю. Бумага промокла по краю и стала менее официальной.

— Не обязательно командовать, чтобы помогать. Можно быть вопросом.

Савелий зачеркнул слова «имеет право» и написал: «Спросили ли человека?»

Закон уменьшился до карточки.

Ее повесили у входа в Республику черновиков, рядом с зеркалом и крючком для чужих полномочий.

Каждый входящий должен был прочитать вопрос вслух.

Некоторые после этого разворачивались. Другие шли искать человека, которого собирались осчастливить. Третьи впервые меняли проект до начала торжественной части.

Парламент непринятых законов окончательно распустился.

Его люди разошлись по домам. Кресла остались мебелью. Законы — инструментами и черновиками.

Прохор Лаврентьевич взял чемодан и ушел в свой округ пешком.

Савелий решил остаться при Республике черновиков сторожем вопросов.

— Должность? — уточнил Мандат Выданович.

— Нет. Привычка.

Тарас продал две бывшие парламентские табуретки самому себе в рассрочку и сообщил, что спас культурное наследие от бесхозности.

Вера заставила его вернуть деньги обеим сторонам сделки.

Дом закрыл дверь в никуда и проверил, не осталось ли за ней еще какой-нибудь власти.

Там было тихо.

— Кажется, теперь можно поужинать, — сказал Эраст.

На стол поставили пирог — настоящий, без поправок.

Первый кусок достался Антонине Марковне как автору и исполнителю. Второй — детям. Третий Тарас попытался признать представительскими расходами, но получил по руке.

Ужин почти закончился, когда маленькая дверь в никуда открылась сама.

На пороге стоял высокий человек в пальто, сшитом из неоплаченных календарей.

Он держал счет, уходивший концом в завтрашний день.

— Министерство неиспользованных будущих возможностей, — представился он. — Взыскатель Потенциал Потапович Недожитый.

— Что вам нужно? — спросил Эраст.

— Оплата за все будущие, которыми вы не воспользовались: депутатское, парламентское, королевское и семьдесят три улучшенных варианта семейной жизни.

Вера протянула руку к счету.

— Кто заказывал?

— Возможности не заказывают. Их упускают.

Тарас заглянул в итоговую сумму и присвистнул.

— Эраст, быть никем оказалось дороже, чем мы думали.

Потенциал Потапович улыбнулся.

— Не никем. Собой. За это у нас самый высокий тариф.

Часть двадцать седьмая

Долги перед будущим

Глава двести одиннадцатая

Квитанция за несбывшееся

Потенциал Потапович разложил счет через весь кухонный стол. Конец документа ушел под дверь, пересек двор и, судя по шороху, продолжил начисляться где-то за сараем.

В верхней строке значилось: «Плательщик — гражданин, имевший неосторожность мог бы». Ниже шли пени за промедление, сомнение и одну особенно дорогую фразу «когда-нибудь потом».