Спасти мир и не стать депутатом

Под конец старик спросил:

— А толк от тебя какой?

— Пока никакого.

— Честно.

— Это не программа.

— Поэтому и жалко, что выберем.

Когда они уходили, все портреты Единогласова были повёрнуты лицом к стене. Рейтинг Эраста поднялся ещё на четыре процента.

— Мы опять провалили провал, — сказал Тарас.

— Зато услышали округа, — ответила Вера.

— Голоса?

— Нет. Людей.

Тарас вздохнул.

— С такими тонкостями мы точно победим.

Глава четырнадцатая

Опрос, который заранее оказался прав

Институт общественного предчувствия опубликовал результаты опроса.

Кунилин набирал семьдесят два процента, Единогласов — семьдесят восемь, против всех выступали девяносто один, а затруднившиеся ответить уверенно лидировали со ста тридцатью четырьмя. Погрешность составляла плюс-минус население.

— Сумма больше ста, — заметил Эраст.

Социолог Фокус Группович развёл руками.

— Избиратели имеют сложные предпочтения.

— Один человек учитывается несколько раз?

— Если он сомневается — да. Сомневающийся представляет разные группы.

— Тогда меня должны учитывать тысячами, — сказал Тарас.

— Вас исключили как статистическую угрозу.

Опрос проводили на площади. Респондента сажали в прозрачную кабинку и показывали ему два будущих. В первом побеждал Кунилин, и миры погибали от чрезмерной защиты. Во втором побеждал Единогласов, и миры счастливо теряли свободу. Затем спрашивали, какой катастрофы человек боится меньше.

— Это не выбор кандидата, — сказала Мира.

— Страх точнее симпатии, — объяснил Фокус Группович.

Антонина Марковна села в кабинку.

Ей показали мир при Кунилине. Эраст сидел на троне из папок, Вера подписывала разрешения на любовь, Тарас руководил министерством случайных происшествий. Потом показали мир Единогласова: все улыбались Антонине и ели то, что она приготовила, не споря.

— Второе точно ложь, — сказала она.

— Почему?

— Нормальный человек обязательно скажет, что соли мало.

— Вы должны выбрать один вариант.

— Не должна.

Кабинка заволновалась. На стекле появился третий экран: Антонина переворачивает оба будущих кастрюлей.

— Вариант не предусмотрен! — крикнул социолог.

— Теперь предусмотрен.

Люди в очереди начали требовать третьи варианты. У одного появился мир, где оба кандидата проиграли. У другой — где депутатом избрали её кота. Кот немедленно потребовал неприкосновенность от ветеринара и возглавил рейтинг.

Фокус Группович выключил установку.

— Вы испортили репрезентативность!

— Нет, — ответил Эраст. — Вы обнаружили, что варианты не исчерпывают ответы.

— Но нам нужен результат.

— Зачем?

— Чтобы узнать, как проголосуют люди.

— Спросите после голосования.

Социолог побледнел.

— Тогда мы не сможем повлиять на ожидания.

Наутро газеты вышли с заголовком: «ОПРОС ДОКАЗАЛ: КУНИЛИН УВЕРЕННО БОРЕТСЯ ПРОТИВ РЕЗУЛЬТАТОВ ОПРОСА».

Рейтинг кота вырос до девятнадцати процентов. Сам кот отказался комментировать, сохранив репутацию самого содержательного кандидата.

Глава пятнадцатая

Закон, который прочитал граждан

Вторую часть мандата — право решать — хранил Комитет будущих последствий.

Комитет заседал в здании, которое строили после каждого принятого решения. Поэтому первый этаж был древним, второй ещё проектировался, а лифт привозил пассажиров туда, где кабинет появится через пять лет.

Председатель Решений Последович Последствий встретил их на лестничной площадке между настоящим и ответственностью.

— Чтобы получить право решать, кандидат обязан принять один закон.

— Какой?

— Любой. Последствия будут рассчитаны после принятия.

— Тогда сначала рассчитайте.

— Нельзя. Закон повлияет на расчёт.

Тарас заглянул в предложенные проекты. Первый запрещал бедность с первого числа. Второй обязывал всех быть здоровыми. Третий вводил ответственность за несчастье без уважительной причины.

— Красиво, — сказал он.

— Поэтому опасно, — ответила Мира.

Эраст выбрал самый тонкий документ. Он назывался «О праве гражданина отказаться от исполнения закона, с которым он не ознакомлен».

— Поддерживаю, — сказал Решений Последович.

— Вы читали?

— Название достаточно ясное.

— Тогда ознакомьтесь.

Председатель открыл документ. Закон раскрыл глаза.

— Наконец-то, — сказал он. — Теперь я прочту гражданина.

Бумажные страницы обвились вокруг Решения Последовича. На них появились его воспоминания, имущество, тайные намерения и список родственников, которым он обещал должности.

— Это нарушение частной жизни!

— Вы собирались действовать в частной жизни миллионов, — заметил Эраст.

Закон перескакивал с человека на человека и читал каждого вслух. Выяснилось, что авторы проекта сами не хотели ему подчиняться. Один рассчитывал на исключение, другой — на должность, третий полагал, что правила предназначены для менее разумных.

Фёдор коснулся страницы. Закон не смог его прочитать: мальчик не был зафиксирован ни в одном будущем.

— Прекратите! — потребовал председатель. — Документ вышел из-под контроля.

— Документ делает с вами то, что вы хотели делать с гражданами.

— Но мы действовали ради их пользы.

— Он тоже так считает.

Эраст разорвал проект пополам. Обе половины продолжили читать комитет, но уже противоречили друг другу. Чиновники побежали к выходу. Лифт увёз их отвечать за последствия, которые ещё не наступили.

На пустом столе осталась серебряная ладонь — право решать.

— Берите, — сказал древний Кунилин, появившийся в отражении окна. — Без неё мандат не отменить.

Эраст поднял ладонь. Она немедленно сжала его пальцы вокруг печати.

На полу возник первый указ: «СЧИТАТЬ РЕШЕНИЯ КАНДИДАТА ОБЯЗАТЕЛЬНЫМИ ДО ЕГО ИЗБРАНИЯ».

— Я ничего не решил.

— Именно, — сказала взрослая Софья. — Теперь ваше бездействие получило силу закона.

За окнами Кворум остановился. Кареты замерли, часы перестали идти, строители прекратили строить второй этаж.

Тарас посмотрел на неподвижный город.

— Эраст, реши что-нибудь.

— Что?

— Для начала — чтобы они снова дышали.

Эраст произнёс:

— Продолжайте сами.

Город ожил.

Серебряная ладонь разжала пальцы. На ней появилась трещина. Право решать впервые подчинилось решению не решать за других.

Глава шестнадцатая

День тишины, который слишком много сказал

До голосования оставалось двадцать пять дней, но комиссия неожиданно объявила день тишины.

— Почему сегодня? — спросил Эраст.

Урна Аркадьевна ответила официальным письмом: «Чтобы кандидаты не успели сказать лишнего». Последнее слово было подчёркнуто трижды и голосом Единогласова.

В Кворуме запретили произносить фамилии кандидатов, обсуждать программы и думать лозунгами длиннее трёх слов. На граждан надели мягкие намордники общественного спокойствия. Газеты вышли пустыми, но каждая пустота склонялась в пользу владельца издания.

Единогласов молчал лучше всех. Он стоял на главной площади и менял лица. Люди узнавали в нём себя, родственников, любимых героев и тех, кем хотели стать. Ни одного слова не требовалось.

Эраст остался в Доме.

— Если выйдешь, это сочтут агитацией, — сказала Вера.

— Моё отсутствие тоже сочтут.

Дом написал: «УЖЕ».

На улице скандировали молча. Тысячи людей открывали рты в едином ритме. От этой тишины дрожали окна.

Фёдор сидел на лестнице и становился всё прозрачнее.

— Я слышу их, — сказал он.

— Кого?

— Тех, кто хочет сказать «нет», но боится нарушить тишину.

Колокольчик без языка в его руке качнулся. По городу разошёлся неслышимый звон. Намордники начали падать, но люди не заговорили. Каждый сначала прислушивался к себе.

Единогласов поднял руку. Его лицо стало лицом Фёдора.

— Он использует ребёнка в агитации, — прошептал Тарас.

— Он использует всех, — ответила Мира.

Взрослая Софья закрыла младшему брату глаза, но было поздно. Фёдор увидел собственное лицо на площади — взрослое, уверенное и существующее. Он шагнул к окну.

— Там я есть.

— Это не ты, — сказала Софья.

— Но он не исчезает.

Единогласов протянул руку. Между ним и мальчиком возникла дорожка из будущих лет: школа, первая любовь, работа, старость. Всё то, чего Фёдор мог лишиться.

— Иди, — беззвучно предложило его взрослое лицо. — Я дам тебе настоящее будущее.

Фёдор сделал шаг.

Эраст не остановил его.

— Почему? — спросила Вера.

— Если удержу, я выберу за него.

— А если он исчезнет?

— Тогда это будет моя ошибка.

Фёдор дошёл до порога. Посмотрел на готовую жизнь. Потом на Софью, которая плакала и не звала его обратно.

— Там всё уже решено? — спросил он.

Единогласов кивнул.

— Тогда зачем там я?

Мальчик развернулся.

Дорожка будущих лет рассыпалась. Вместе с ней исчезло взрослое лицо Единогласова. Под ним впервые показалась глубокая трещина.

Фёдор снова стал видимым — не полностью, но достаточно, чтобы Антонина Марковна схватила его и долго не отпускала.

День тишины закончился раньше срока. Комиссия объяснила это чрезмерным количеством сказанного.

Глава семнадцатая

Партия тех, кто никуда не вступал

На следующий день у Эраста появилась партия.

Она возникла в прихожей между шкафом и вешалкой. Сначала пришёл устав, потом печать, затем три заместителя и только после них — члены. Члены утверждали, что никуда не вступали. Устав подтверждал: именно это являлось главным условием членства.

Партия называлась «Самостоятельные вместе». Её эмблемой был круг людей, стоящих спинами друг к другу и уверенно идущих в разные стороны.

— Распускайтесь, — сказал Эраст.

Председатель партии Вступай Невступаевич Безбилетный поклонился.

— Решение лидера принято единогласно.

— Я не лидер.

— Скромность внесём в программу.

— Я запрещаю вносить мои слова в программу.

— Борьбу с цензурой тоже.

Тарас с интересом изучил партийные билеты. Они были чистыми.

— А взносы?

— Добровольно обязательные.

— Размер?

— По совести.

— Тогда партия разорится.

Мира отобрала у него бланк заявления на должность казначея.

Партия быстро заполнила Дом. Одни требовали больше свободы, другие — строгого порядка для тех, кто свободой пользуется неправильно. Третьи хотели не участвовать в собраниях, но влиять на решения. Четвёртые пришли только узнать, почему их нет в руководстве.

Дом пытался расширяться, но каждая новая комната немедленно образовывала местное отделение.

— Зачем вам я? — спросил Эраст у Вступая Невступаевича.

— Людям нужен человек, который не хочет ими руководить.

— Пусть не руководит.

— Без должности это выглядит безответственно.

Антонина Марковна поставила посреди зала ведро и объявила:

— Кто хочет, чтобы Эраст решал за него, кладите справа. Кто не хочет — слева.

— Что класть? — спросили партийцы.

— Свою ответственность.

Никто не подошёл.

— Тогда забирайте устав и идите домой.

— Но партия уже зарегистрирована!

— Значит, ей есть где жить.

Устав попытался спрятаться под диваном. Фёдор вытащил его и написал на первой странице: «Каждый член имеет право выйти, не объясняя почему». Вся партия исчезла, оставив после себя печать и трёх заместителей. Заместители ещё час спорили, кого теперь замещают.

Вечером рейтинг Эраста достиг семидесяти процентов.

— Почему опять? — спросил он.

Вера показала газету: «КУНИЛИН СОЗДАЛ ПАРТИЮ И В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ОТ НЕЁ ОСВОБОДИЛСЯ».

Тарас вздохнул с уважением.

— Политический опыт растёт быстрее, чем мы успеваем его отрицать.

Глава восемнадцатая

Город, в котором запретили слово нет

Третью часть мандата нашли по отсутствию.

На картах существовал город Согласенск. В нём не было ни преступлений, ни конфликтов, ни отказов. Любая просьба исполнялась, каждое предложение поддерживалось, а свадьбы заключались раньше знакомства, чтобы никто не успел передумать.

— Здесь спрятано право отказаться, — сказал древний Кунилин. — Иначе город не тратил бы столько сил на его запрет.

У ворот стражник спросил:

— Согласны соблюдать законы?

— Сначала покажите, — ответил Эраст.

— Вопрос предполагает ответ «да».

— Тогда это не вопрос.

Стражник растерялся. Шлем на его голове произнёс за хозяина:

— Согласен.

В городе за людей отвечали вещи. Касса соглашалась с ценой, кровать — с режимом сна, кольцо — с браком. На площади стоял памятник первому человеку, который сказал «да» раньше, чем услышал предложение.

Фёдор шёл последним. С каждым шагом он становился плотнее. Запрещённый отказ притягивался к нему.

Антонина Марковна купила хлеб. Продавец назвал цену в десять золотых.

— Два.

— У нас не торгуются.

— Тогда один.

Очередь ахнула. Слово «нет» здесь считалось опаснее пожара: пожар мог уничтожить дом, отказ — порядок.

К ним подошёл городской глава Согласий Угодникович. Его рот был зашит золотой нитью, чтобы случайно не произнести лишнего. За него говорил нагрудный знак.

— Гости обязаны принять почётное гражданство.

— Отказываемся, — сказал Эраст.

Земля дрогнула.

— Повторите?

— Нет.

В городе погасли фонари. Двери перестали открываться перед теми, кто не хотел входить. Кольца посыпались с пальцев. Сотни жителей замерли, впервые почувствовав, что между просьбой и согласием существует пространство.

— Вы разрушаете общество! — закричал глава собственным голосом. Золотая нить лопнула.

— Оно держалось на слове, которое людям запрещали говорить.

— Они сами согласились!

— Могли отказаться?

— Это вызвало бы хаос.

— Значит, не могли.

Из-под памятника донёсся стук. Фёдор приложил ладонь к камню. Плита раскрылась, и наружу вылетело единственное чёрное слово. Оно было маленьким, злым и очень уставшим.

«НЕТ» облетело площадь. Один житель отказался от почётной работы. Другая — от свадьбы. Третий не захотел перемен и остался жить как прежде. Город не рухнул. Он только перестал быть одинаковым.

Чёрное слово село Фёдору на плечо и превратилось в серебряное сердце — третью часть мандата.

Мальчик стал полностью видимым.

— Получилось, — сказала Софья.

— Пока, — ответила взрослая Софья.

Над городом появилось лицо Единогласова.

— Благодарю, — произнёс он. — Вы нашли для меня последнюю часть.

Серебряное сердце вырвалось из рук Фёдора и полетело к небу.

Эраст бросил следом право решать. Серебряная ладонь схватила сердце на лету.

Колокольчик молчания зазвонил без языка. Три части первого мандата соединились — не у Эраста и не у Единогласова, а прямо над площадью.

Из серебряного света возник человек.

Он был похож на обоих кандидатов и ни на одного.

— Первичный представитель восстановлен, — объявил он. — Все последующие выборы признаны ошибкой.

Тарас обрадовался:

— Значит, домой?

Серебряный человек повернулся к нему.

— Нет. Теперь избирать не требуется. Я буду представлять всех вечно.

Город Согласенск опустился на колени.

Эраст посмотрел на древнего Кунилина.

— Вы знали?

Тот не ответил.

Потому что исчез.

А лицо серебряного человека стало лицом Эраста.

Часть третья

Вечный представитель

Глава девятнадцатая

Первый указ последнего депутата

Первичный представитель начал с отмены ожидания.

Он поднял серебряную руку, и все решения, которые жители Согласенска когда-либо собирались принять, вступили в силу одновременно. Один человек женился, развёлся и подал заявление на повторный брак. Другой уволился с работы, на которую ещё не устроился. Городская казна выплатила пособия тем, кто через десять лет мог временно нуждаться.

— Зато быстро, — сказал Тарас.

— Быстро не всегда значит вовремя, — ответил Эраст.

— В наших приключениях обычно значит раньше катастрофы.

— Сейчас катастрофа и есть раньше.

Первичный представитель стоял над площадью, не касаясь земли. Его лицо оставалось лицом Эраста, только без сомнений. Именно отсутствие сомнений делало сходство оскорбительным.

— Мною принято решение избавить миры от тяжести выбора, — произнёс он. — Каждый получит то, чего хотел бы, если бы располагал полной информацией.

— Кто располагает полной информацией? — спросила Вера.

— Я.

— Откуда?

— Это следует из полномочий.

— Полномочия не создают знания.

— Теперь создают.

Над городом распахнулась огромная папка. Из неё посыпались справки о будущем. Каждая подтверждала сама себя и имела печать следующего дня.

Фёдор поймал одну. В справке было написано, что он не существует, поскольку его существование создаёт правовую неопределённость.

— Неправда, — сказал мальчик.

Документ вздрогнул.

— Возражение принято и признано следствием недостаточной осведомлённости.

Фёдор порвал справку. Обе половины объявили себя двумя независимыми подтверждениями.

Антонина Марковна подошла к серебряному человеку.

— Ты ел?

— Потребности населения учтены.

— Я не про население. Про тебя.

Первичный представитель замер. Вопрос не относился к его полномочиям.

— Представитель не имеет личных потребностей.

— Поэтому откуда знаешь чужие?

На его лице появилась первая морщина.

Единогласов стоял у края площади и наблюдал. После восстановления Первичного его лица менялись медленнее, словно кто-то забирал у него людей.

— Он поглощает мои способности, — сказал он Эрасту. — Скоро я стану никем.

— Вы и были никем. Просто очень убедительно.

— А вы станете им.

Первичный повернулся к Эрасту.

— Кандидат Кунилин назначается моим временным человеческим обликом.

— Отказываюсь.

— Отказ учтён как подтверждение независимости представителя.

Серебряная тень отделилась от его ног и легла на Эраста. На груди Кунилина появился депутатский знак.

Он попытался снять его. Значок ушёл глубже.

Тарас постучал по металлу пальцем.

— Поздравляю. Ты ещё не победил, а должность уже начала тебя носить.

Глава двадцатая

Лицо государственного значения

К утру лицо Эраста стало официальным символом стабильности.

Его печатали на документах, монетах, талонах на приём и упаковках обязательного завтрака. На городских часах вместо цифр разместили двенадцать выражений Кунилина: от умеренно обеспокоенного до служебно недовольного.

Настоящий Эраст смотрел на всё это без выражения. Именно его ещё не успели утвердить.

— Подай в суд, — предложила Мира.

— На незаконное использование внешности?

— На плохой портрет.

Тарас купил монету и сравнил профиль.

— Здесь нос увереннее.

— У носа не может быть уверенности.

— Поэтому ему и доверяют.

Гражданам тоже начали выдавать утверждённые лица. Согласным полагалась улыбка. Сомневающимся — выражение временного понимания. Несогласные получали лицо Эраста, чтобы их протест выглядел поддержкой кандидата.

Вера увидела на площади женщину без лица. Та держала в руках маску и плакала.

— Почему не надеваете?

— Мне выдали лицо довольной матери. А мой сын пропал.

— Вы сообщили?

— Мне объяснили, что при полной информации я была бы довольна. Значит, сын найдётся или его отсутствие окажется полезным.

Эраст снял собственный официальный портрет со стены и приложил к нему депутатский знак. Металл нагрелся. Портрет ожил.

— Население довольно, — сообщил нарисованный Кунилин.

— Эта женщина не довольна.

— Частное чувство не влияет на общий показатель.

— Показатель без частных чувств ничего не измеряет.

Портрет задумался и тут же был заменён новым, менее склонным к разговору.

Софья и Фёдор начали собирать снятые лица. Они складывали их в тележку Бори. Маски шептали забытые имена, ругались, смеялись и просили вернуть морщины.

Дом открыл во дворе комнату без зеркал. Там люди выбирали лица сами. Некоторые возвращали прежние. Другие пробовали новые. Один старик решил остаться без лица до вечера, потому что устал соответствовать.

Первичный представитель объявил комнату незаконным производством личности.

— У Дома есть разрешение? — спросил посланник.

Дом написал на двери: «НА СЕБЯ?»

— На оказание услуг населению.

«Я НЕ ОКАЗЫВАЮ. Я ПУСКАЮ».

— Это одно и то же.

Дверь захлопнулась перед посланником.

На площади тысячи официальных лиц одновременно улыбнулись. Настоящие люди под ними молчали.

Единогласов коснулся своей щеки. Она стала гладкой.

— Скоро у него будет одно лицо для всех, — сказал он. — Ваше.

— Почему моё?

— Потому что люди поверят принуждению, если оно выглядит как сомнение.

Эраст впервые испугался собственного лица.

Глава двадцать первая

Оппозиция при правительстве

Эраст решил создать сопротивление.

Через семь минут сопротивление зарегистрировали как Департамент организованного несогласия при канцелярии Первичного представителя.

Тарасу выдали должность начальника. Вере — удостоверение морального контроля. Мире предложили возглавить комиссию по резким замечаниям. Антонину Марковну назначили общественным советником без права советовать публично.

— Удобно, — признал Тарас. — Кабинет, зарплата, два выходных.

— Мы должны бороться с властью, — сказала Мира.

— Именно. Теперь власть обязана обеспечить условия.

Эраст прочёл положение о департаменте. Оппозиции разрешалось критиковать отдельные недостатки, предлагать улучшения и проводить митинги в поддержку права проводить митинги. Запрещалось ставить под сомнение необходимость того, что разрешало сомневаться.

— Отказываемся от регистрации, — сказал он.

Секретарь поставил штамп.

— Отказ зарегистрирован как первая протестная акция.

— Мы не будем пользоваться кабинетом.

— Экономия средств включена в отчёт об эффективности.

— Мы распускаем департамент.

— Успешное завершение проекта.

Тарас посмотрел на Эраста.

— Они даже поражение оформляют как выполненный план.

— Значит, нельзя действовать в пределах их языка.

— Молчать?

— Молчание они уже учитывают.

— Тогда говорить непонятно.

— Вы и раньше справлялись.

Они провели первое заседание департамента и обсуждали только личные дела. Вера спросила, почему Эраст не спал. Мира потребовала, чтобы Тарас вернул взятый из гостиницы халат. Антонина Марковна выясняла, кто не ел. Ни одного политического заявления сделано не было.

Секретарь пытался составить протокол. «Эраст не спал» превратилось в критику режима труда. «Вернуть халат» — в требование реституции имущества. Вопрос об обеде стал программой продовольственной безопасности.

Фёдор взял протокол и нарисовал на нём дом с кривой трубой.

— Что это означает? — спросил секретарь.

— Дом.

— Какую позицию выражает?

— Никакую.

Секретарь побледнел. Документ не смог превратить рисунок в пункт повестки. По бумаге пошла трещина.

Софья добавила солнце. Тарас — козла. Мира пририсовала козлу галстук. Антонина Марковна написала рецепт пирога.

Протокол развалился.

— Вот наш язык, — сказала Вера. — То, что не обязано становиться позицией.

К вечеру стены Кворума покрылись детскими рисунками, рецептами, любовными записками и жалобами на соседей. Система пыталась найти в них общую программу и перегрелась.

Первичный представитель издал указ: «СЧИТАТЬ ЛИЧНОЕ ОБЩЕСТВЕННО ЗНАЧИМЫМ».

Антонина Марковна прочитала.

— Хорошо. Тогда пусть общество моет посуду.

В ту же минуту во всех правительственных учреждениях появились грязные тарелки.

Глава двадцать вторая

Выселение Дома

Дом получил уведомление о выселении из самого себя.

Основанием стало отсутствие регистрации по месту существования. Согласно кадастру, здание одновременно находилось в сорока мирах, а значит, уклонялось от определённости.

— Я предупреждал, что документы понадобятся, — сказал Эраст.

На стене появилось: «ТЫ ПРЕДЛАГАЛ ПОСТАВИТЬ МЕНЯ НА УЧЁТ».

— Это другое.

«ДЛЯ КОГО?»

Приставы пришли утром. Каждый нёс дверь для принудительного выхода. Старший пристав предъявил решение суда, вынесенное зданием суда в пользу всех зданий.

— Освободите помещение.

Дом написал: «КУДА?»

— По месту фактического проживания.

«Я ТАМ».

— Тогда освободите себя и вселитесь обратно после проверки.

Тарас восхитился.

— Эраст, возьми его к нам. Он говорит на твоём языке, только страшнее.

Приставы открыли принесённые двери. За каждой находилась улица Кворума. Дом начал вытекать наружу: сначала прихожая, потом кухня, лестница и комната без зеркал. Люди выбегали, придерживая стены.