Право на жалость

Глава 12. Декабрь 2017. Москва

Пока мы поднимались на третий этаж, благо, нас никто не гнал, я удержал Михаила за рукав. Он, чуть отстав на полшага от поднимающейся первой Мари-Хелен, повернул голову.

— Михаил, я вас очень попрошу. — Офицер обратился в слух, чтобы не пропустить мой шёпот. — Не акцентируйте внимание на ограничении передвижения. И попросите кого-то, чтобы нашли хотя бы одну еловую лапу.

— Зачем? Вы же…

— Неважно, мы же или мыши. Надо!..

Михаил неуверенно кивнул и громко добавил, уже по-английски.

— А что на завтрак будет дама?

— Скажите, там овсяная крупа найдётся?

Офицеру потребовалось несколько секунд, чтобы «въехать» в запрос. Пришлось помочь, послужив переводчиком.

— Да, конечно. Там и шкаф с крупами, и полный холодильник. — Он зачастил, загибая пальцы. — Ванна чистая, туалет продезинфицирован, пыль убрали, всё чисто. Постель — новая, правда кровати одиночные, — зачем-то добавил он, смущаясь.

Мари-Хелен бросила на меня быстрый насмешливый взгляд.

— Это, Миша, мы как-нибудь переживём.

Почувствовав интонационно сарказм в моих словах, девушка улыбнулась, как будто признавая, — что-то ещё стоит нерушимо. Можно «быть».

За нами щёлкнула дверь. Не замок, обычный язычок. Никакого «запирания»…

Но Мари-Хелен сама задвинула щеколду и только после этого позволила себе снять шапку, встряхнув волосами, которые за время перелётов несколько сбились, потеряв свежесть. Хорошо, что она достаточно вежлива, чтобы не оценивать мой вид.

— У меня есть время принять душ? — без страха, без осуждения, но уже с выражением глаз загнанного зверя.

— Да, не бойся.

— Алексей. Пожалуйста. Не говори ничего… Не сейчас… Я не глупая, я понимаю, что мы под замком. Просто поводок нам удлинили.

Я развёл руками, поражённый её проницательностью и откровенностью.

— И я благодарна тебе, что ты стараешься. Но я прошу тебя — будь собой. Не притворяйся, я не хочу, чтобы накопилось и…

— Я понял.

— И прости, что я назвала тебя злым. Ты не злой, ты — слишком правильный. Слишком.

Она сняла бушлат, передала, не глядя мне, чтобы я его повесил. Затем быстро разулась. Стащила тёплые штаны, под которыми были тонкие лосины.

— D’evochki подарили, — мягко улыбнулась она.

Я не мог не поддержать улыбку. Глупо, но я так и стоял на придверном коврике и просто смотрел на Мари-Хелен.

Она ушла в ванную комнату. Зверь подошёл к двери и уселся.

— Охраняешь? От меня? Или меня?

Морда не выражала ничего. Только ухо дёрнулось один раз, да глаза медленно закрылись, как занавес в небольшом театре.

Переодеваться было не во что. Однако, были два больших банных халата. В один облачился я, второй, сев в кресло, положил на колени, чтобы не тянуться, когда у меня его попросят.

Квартира, несмотря на ограничения, формировала ощущение уюта и домашнего. Она даже не выглядела гостиничным номером.

Последняя мысль перед тем как уснул, была: «Могут же, когда захотят».

Я проснулся, когда Мари-Хелен с невысушенными волосами сидела в своём кресле в тщательно запахнутом халате и перебирала документы, вынутые из сумочки. Ёлочный шарик, переживший перелёты, в зубах держал Зверь, сидящий перед ней.

— Привет. Пойдёшь в душ?

— Пойду. Если постучат — открывай смело, Он, — я кивнул на Зверя, который и ухом не повёл, — в обиду не даст.

— Даже если там будут… ваши?

— Даже если это буду я.

Мари-Хелен непонимающе повернула голову.

— Видишь вот эти отметины? — я показал ладонь. — Вот этот вот «поборник справедливости» оставил, когда я, по его мнению, перегнул палку.

— Ого. Он и так умеет? И в реальном мире?.. — Она смутилась, вспоминая Лондон.

— Кстати, ты как халат взяла? Он же у меня… — я понял, что могу быть понят превратно. — Я хотел подать, когда ты… ну, в общем.

— Ты такой смешной, когда краснеешь. — Мари-Хелен смеялась, поглядывая то на меня, то на Зверя. — Ты храпел, и я попросила его принести халат.

— По-русски? — я понял, что сморозил и прикрыл глаза от стыда ладонью.

— По-немецки, — парировала она, как ни в чём не бывало. — Он же часть тебя? А ты понимаешь…

— Мне нужно обдумать. Я никогда в таком ключе… — я спрятался в ванной от других вопросов. Хотя в голове стучал главный, а с чего я решил, что Зверь — часть меня. Может быть, это я — часть него?

В ванной было ещё немного напарено, и я понял, что, либо я спал очень мало, либо кто-то долго смывал с себя ужасы прошедшей ночи.

Второй вариант казался более правильным, светлым.

Но время шло, и, наверняка самолёт в Москву уже в воздухе, а то и садится на расчищенной для него полосе. Ещё какой-то миг, и нас препарируют в попытке найти отсутствующее, и отсутствие признаков присутствия не будет считаться за аргумент.

Выходя после душа, я подумал, что очень жду, когда привезут повседневную одежду, потому что в халате даже так, один на один… или тем более так, чувствую себя беззащитным.

Глядя, как я подпрыгиваю даже с тростью, Мари-Хелен покачала головой.

— Ты и дома так?

— Дома мне специальные сандалии для бытовых нужд сделали. А для боя — экзоскелет.

У неё загорелись глаза.

— Покажешь?

Я перехватил инициативу и, пока к ней не вернулось ощущение оторванности от мира, ответил, заинтересовывая.

— Да, конечно. И даже, думаю, это обязательно нужно сделать, потому что ты как никто другой можешь показать, где мы сделали неправильно.

— Неправильно? Тебе неудобно, больно? — проснувшийся доктор в её душе взял верх над испуганной девушкой.

— Там сложно всё. С одной стороны, это — лучшее подспорье, которое я мог получить от механиков и мага, который может менять структуру материала. — Я задумался. По-настоящему. — С другой — не все анатомические особенности учтены. Но переделывать без понимания, к чему мы идём — глупо.

Она сидела, не в силах поверить, что в ней действительно нуждаются. Что её знания будут востребованы. Не просто «лишь бы не страдала от безделья», а настоящая работа. На будущее.

— Подожди. А питание?

— А тут как раз магия. Но не в части «непонятное чудо», а «мы не должны ждать милости от природы, взять их у неё — наша задача.» — Я как смог, перевёл ей высказывание Тимирязева.

— И ты — испытатель?

— И подопытный. — Пошутил я.

Мари-Хелен шутку не оценила, и замахнулась кулачком. Не по-настоящему, притворно, но отведённая рука заставила халат немного распахнуться.

Мы оба отвернулись в неловкости, а затем, повернувшись, смеялись как заведённые, тыча пальцами в покрасневшие уши друг друга.

Зверь вертел головой, пытаясь понять, что мы делаем, но устал, и лёг, положив морду на лапы.

В дверь тихо постучали. Два раза и три.

Я встретился глазами с Мари-Хелен, которая моментом посмурнела, понимая, что «потом» уже наступило.

Я открыл. За дверью, стараясь не попадаться на глаза, стоял Михаил, держащий в руке маленькую, но отчаянно пахнущую хвоей ветку.

— Ваши просили передать, что сели нормально, по прогнозам минут через сорок будут. И просили не волноваться.

— Спасибо большое.

— Да я-то что, задачу поставил, работу принял. — Ему явно было внове получать простую человеческую благодарность. Как и многим из нас.

Прохладный ветер из коридора холодил ноги, поэтому, когда Михаил посмотрел на них, он буркнул что-то вроде «Всего хорошего» и исчез, позволяя мне закрыть дверь самому.

Мари-Хелен, подобрав ноги, сидела в кресле и смотрела в окно, стараясь не касаться взглядом двери. Но всё же среагировала на щёлчки и повернулась.

— Alex!

— Вставай, пора рождественское дерево наряжать.

— Но как? Почему?

Я доковылял до окна и втиснул лапу между окном и оконной ручкой. Вроде бы, крепко.

Девушка, осторожно забрав шарик у подбежавшего Зверя, повесила его на длинную тонкую ветку.

Зверь втиснулся между нами и стал смотреть на блестящую игрушку, покачивающуюся на закрученной нитке.

Рисунок на шарике стал отражением комнаты. У меня перехватило дыхание.

Судя по тишине, у кого-то рядом со мной — тоже.

— Ты знал?

Не вопрос. Обвинение.

— Нет. — Я качал головой.

— А если бы знал?

— Сказал сразу. Такие вещи нужно знать «на берегу».

— Я не знаю, во что хочу верить.

Я пожал плечами.

— Спроси Его.

Зверь потёрся головой о ноги, выглядывающие из-под халата.

— На вас двоих невозможно сердиться.

— И не нужно. Я ещё что хотел сказать. Кавалерия через полчаса прибудет. Ты поесть хочешь?

Всё ещё завороженно глядя на шарик, она кивнула, машинально опустив руку на голову Зверя.

«Ещё одна», — ревниво вспыхнуло в подсознании.

Её пальцы неуверенно шевелились, перебирая шерсть, а меня пробирало. Насквозь.

— Хочу, но кашу сварить уже не успею.

— Я пожарю яичницу. Тут в холодильнике и сосиски есть.

— Куда ты в таком виде к плите собрался.

— Мари-Хел…

— Можно, я буду L’ienochka?

— Можно, но только наедине. Это уменьшительно-ласкательная форма. Или… признак сарказма…

— Да. Прости. Я чуть не забыла про Tat’yana. — Волшебство испарилось. Она убрала руку от головы Зверя и пошла на кухню мимо меня, машинально вытирая руку, которую «испачкала» об Него.

— Остановись. — Я не повышал голос, просто обострил его. Этого хватило привлечь её внимания. —Ты права. Есть Татьяна, есть наша с ней общая память.

Мари-Хелен вскинула голову. Я решил, что это знак продолжать.

— Ты вошла в мою жизнь. Не так, как это должно происходить. Через боль, через страх. И, будь возможность отмотать эти дни обратно, я бы отмотал.

— А я — нет.

Она включила газовую конфорку, наклонилась к шкафчику с посудой и достала сковороду. Чуть сильней, чем стоило бы, плюхнула на плиту и открыла холодильник.

— Тебе сколько яиц?

— Четыре.

Сковорода шипела и плевалась, девушка переворачивала яичницу, а я сидел на стуле и пытался собрать реальность по кусочкам.

Вилки и ножи стучали о тарелки. Резче, чем следовало, чаще, чем возможно. То у меня, то у неё рука вздрагивала, рисуя ритмичный танец стали о фаянс.

Молчали. Обоим было, что сказать. Резервуар с невысказанным постоянно пополнялся, и вопрос был только в том, кто станет первым. Не сегодня, нет. И не завтра. Но тогда, когда ни я, ни она не будем этого ждать.

Зверь лежал у её ног, как будто выпрашивая прощения. Искоса поглядывал на меня, намекая, мол ты же всё понимаешь правильно. Сделай как нужно.

А как нужно — я не хотел.

И без того боли будет выше крыши. Collateral damage, как сказали бы соотечественники Мари-Хелен. Леночки…

В голове имя почему-то не обкатывалось. А на языке я так и не попробовал.

С другой стороны, я и «Танечка» никогда не говорил.

И думать об этом было тяжелее всего. Неужели мы действительно были друг для друга всего лишь маяками в темноте, якорями на разных полюсах.

Но… маяк маяку только высветит что-то в темноте. Якорь с якорем не сцепляют — это не нужно.

Я жевал, а в памяти толклись воспоминания. Верины рисунки, удар в спину, зажёгший ткань одежды, ревнивый взгляд Насти, который я тогда так и не понял, считая, что это просто блажь родного человечка.

Зацепился за слово. Подумал, что они мне все стали родными. Не по крови — по духу. По тому, что каждый готов был отдать часть себя — не просто снять рубаху — чтобы вытащить Родиона. Неужели Таня тоже — просто родня?

Почему мы никогда не… Нам же никто не мешал, были моменты… Да что там моменты, была уйма времени.

Но что-то постоянно было незримо между нами. Или кто-то.

Не было даже поцелуя. Только объятия. Как с бесконечно родным человеком.

Родным. Не «любимым».

Упавшая вилка скатилась под стол, рассыпая собранные по тарелке обрывки яичницы.

— Ты чего?

— Прости. Задумался.

— Я, наверное…

— Нет. Не ты. Никто. Мы спрессовали всё, что можно и нельзя в пару дней и ночей и теперь ищем, где что. Дай ему принять нормальную форму и тогда будем смотреть на жизнь трезво.

— Тем более нас сейчас ещё продолжат прессовать. — Тихо дополнила она, и, встав из-за стола наклонилась собрать рассыпанное.

Не успела, Зверь подобрал ошмётки яичницы и теперь сидел, делая вид, что всегда так было.

Мари-Хелен только развела руками. Но не произнесла ни слова, потому что в дверь забарабанили. Где-то в нижней половине. А детский голос прогорланил так, что моё альтер-эго метнулось из кухни.

— Медведь, открывай, совы прилетели!

Я не стал говорить: «Потом объясню», не стал говорить: «Ты поймёшь». Это нужно было пережить.

Щеколду на двери чуть заело, поэтому пришлось окрикнуть Веру, чтобы не дёргала ручку, пока я не отодвину. Когда дверь открылась, её придержала Алия, иначе маленький ураган сбил бы меня с ног.

— Лё-ё-ёшка! — Она растопырила руки. — А мы Кремль видели. Представляешь! Он здесь, совсем рядом!

В синем пуховике она напоминала сумасшедшего колобка. Не отряхнув ещё ноги от снега, она плюхнулась на коленки, чтобы обнять Зверя, который прибежал на голос, но в дверь не выходил.

Алия держалась позади Веры, но её взгляд после того, как мы обменялись кивками, был направлен в сторону кухни. Туда, куда я дёрнул головой.

Пока ураган семилетней выдержки боролся с пуховиком, девушка вошла в квартиру, и, приглушив голос, прошептала.

— Не чувствую ничего такого. Много боли, тоски, стремлений, но грязи я не вижу.

Подслушивающая нас Вера задрала голову.

— Царапины дюже глубокие. Усю душу покровянылы. — Она ещё раз посмотрела на кухню. — И корочки посдиралы. Дурни.

Я закрыл глаза. Где-то за кадыком горчил комок.

— Располагайтесь, я позову сейчас. Кто ещё с вами?

— Сергей Степанович, Лена, на случай, если помощь потребуется, и Боря, прикрыть нас, если что. — Последние слова Алия говорила, отводя взгляд.

Я понимал её, но также понимал, что вряд ли бы Борис выстоял против меня, если…

Комок стал жёстче. Оброс иголками.

Ещё чуть-чуть и будет ёжик.

Я зашёл на кухню. Мари-Хелен была напряжена, она стояла у столика, инстинктивно удерживая его между собой и дверью.

— Всё хорошо. Это наши. Ты им понравишься.

— А они? — правильный вопрос. Сейчас самый нужный.

— Сама решишь.

Шаг, второй.

— Алекс. А не слишком ли много халатов будет в одной комнате?

— Ничего. Гости пришли слишком рано, но хозяева были столь радушны, что не заставили их ждать, пока переоденутся.

— Смешной. — Она провела рукой по моему лицу. На этот раз не вытерла её. — Пойдём.

Выход в мир произошёл почти незаметно.

Лена раскладывала вещи на кресле, иногда бросая взгляд на еловую лапу. Алия придерживала Веру, которая расшалилась не в меру, заставляя Зверя крутиться через спину. За открытой дверью, не входя, стоял Сергей, наблюдая за балаганом.

— Mein Gott. — Только и смогла произнести Мари-Хелен и сделала попытку вернуться на кухню. Впрочем, не слишком серьёзную.

— Алексей, представь нас, пожалуйста. — На правах старшего по званию по-немецки попросил Сергей.

Именно его слова остановили девушку, потому что мне показалось неправильным проявлять любое насилие.

— Мари-Хелен, я хочу представить тебе моих соратников и коллег. И просто близких людей.

Она молчала, насторожено глядя на полковника, инстинктивно чувствуя власть.

— За дверью, любезно предоставив право первого поцелуя дамам, — Сергей улыбнулся и провёл большим пальцем по губам. — Мой руководитель, хороший и добрый человек. Полковник. — Девушка чуть заметно вздрогнула, но держала себя в руках. — Сергей. Для близких — Серёжа.

— Рад вас видеть. Простите, вам какой язык ближе? — Коливошко перешёл на английский.

— English. — Глаза полковника после «Mein Gott» выражали лёгкое сомнение, но он благоразумно не заострил на этом внимание. — Взаимно.

— Вот этот маленький клубок сумасшествия и задора — Вера. Для близких можно — Верочка.

Девочке было почти всё равно, она была слишком занята, но, понимая, что мы так просто не отвяжемся, она подбежала и протянула руку.

— Привет.

Мари-Хелен осторожно пожала её, повторив на английский лад «Priv’et» и проводив егозу взглядом к Зверю, радостно вернувшемуся к дурацкому занятию.

— На коврике стесняется не меньше твоего Алия. А чуть в глубине коридора ты сможешь увидеть пунцовые уши нашего математического гения Бориса.

Рядом с полковником образовался Боря, очевидно, привлеченный жестом Сергея Степановича. Он помахал рукой, спрятавшись за дверным косяком. Алия была не в пример более открытой и тоже протянула руку.

— Велком.

Мари-Хелен пришлось сделать пару шагов, чтобы не заставлять Алию разуваться. Я оценил женское коварство, но промолчал, чтобы не ломать тонкий мостик доверия.

— Spasibo.

— Ну и раскладывает нам с тобой одежду твоя Namensvetterin — Лена.

Наша фельдшер, которая теперь заботилась о теле не только как медик, но и как мать, раскрыла объятия и улыбнулась. Вероятно, что-то в её улыбке было магическое, в хорошем смысле этого слова, потому что моя спутница как заворожённая пошла навстречу, шепча:

— Privet, L’ienochka.

Они обнялись и стояли посредине комнаты. Две незнакомые между собой Лены.

Сергей одними глазами показал: «Одевайтесь», и забрал Алию и Веру в коридор. Дверь закрылась, будто поролоновая.

Неожиданно раздался ещё один стук. На этот раз осторожный, извиняющийся.

Дверь открыла выходящая Лена, смахивая с глаза мусоринку.

— Ты чего?

— Лёш? — Борис громким шёпотом мог бы разбудить весь дом, если бы не был уже почти рабочий полдень. — Забери «копыта».

— Да ладно? Привезли? — Я готов был прыгать за ними на одной ноге.

— Ага. Я зажмурюсь, — сказал он, отвернувшись куда-то за дверь и распахнув её чуть шире, протянул конструкцию, по которой я скучал всё это время.

— Принял. Спасибо. — Не успел я сказать, как дверь захлопнулась.

— Алекс, это и есть твой экзоскелет? — Мари-Хелен двигалась совершенно без напряжения.

— Да. Он самый.

— Ты покажешь, как он… — она зажала рот ладонью, успев выдавить смешок после понимания, что он крепится к голым ногам.

— Покажу. Ты же врач. — Я намеренно добавил лёгкую провокацию.

— Только врач? — теперь провокация была и в её голосе.

— Нет. — Твёрдо ответил я. — Поэтому, если можно, переоденься в спальне, мне эту махину таскать не сильно удобно.

— Мне придётся вернуться — вы столько всего привезли.

— Я подожду. Не страшно.