Право на жалость
- -
- 100%
- +
Я открыл рот, чтобы ляпнуть какую-то чушь, но Магда снова сжала ладонь, вынуждая меня помолчать.
Да. Правильно. Это не требует ответа.
— О чём вы? — мы дошли до гейта, который оказался очень близко, и сейчас ждали объявления посадки.
— Я хотела узнать, кто эти девушки? И почему Алекс так свободно распоряжается их волей.
Взгляд Магды говорил: «Только попробуй соскочить».
— Одну из них я… Он… — рука указала туда, где шёл невидимый Зверь, — вытащил с того света. А потом мы по очереди не давали друг другу сойти с ума, не давали превратиться в функцию.
— Вы были… близки? — Девушки… девушки никогда не меняются.
— Мы… спали вместе… Жили вместе…
Нервный смешок.
— Алекс, мне двадцать девять лет…
— Двадцать восемь, — сварливо перебила Магда.
— Я уже знаю про секс. Я — доктор в конце концов.
— У нас не было секса. И, наверное, не будет.
— Как? Почему?
— Потому что там, в разуме Дизраэли, я использовал их, без разрешения, без предупреждения. Заставил стать тем, кем нужно мне. Исторг их суть.
— Но это же было нужно. — В глазах стояли слёзы. Ей требовалось оправдание. Какое-нибудь, пусть неуклюжее.
«Alles, Алекс» — срифмовало подсознание. Шамбрьер щёлкнул над ухом. «Alles…».
— Богов не любят. Их боятся, ненавидят, молят, им поклоняются…
— Ты не бог. Ты человек. Злой, циничный, добрый. — Мари-Хелен плакала.
— Для тебя. Пока.
— Я заставлю тебя оставаться человеком.
«Alles!»
«Нет.»
«Ты обещал — всё.»
«Но не обещал сразу.»
— Я буду рад твоей помощи. — Она вытерла слёзы.
Помолчала.
— А вторая девочка? Ей же нет и двадцати.
— А её я использовал, чтобы она раскрыла потенциал. Но она ушла слишком далеко, и мне пришлось её вытаскивать. Чтобы она не убила всех.
— Mein Gott...
— А потом?
— А потом она выморозила в пыль боевую машину. А я… слепил из лоскутов душу тому, кто может её удерживать в человеческом состоянии.
— А я?.. Что — я рядом с ними? С тобой?
— Ты — человек. И я буду рад, если кто-то сможет смотреть на меня не как начальник, не как подчинённый и не как тот, кто обязан вставать за мной и идти, даже если перестанет быть собой.
Я был благодарен им за разговор. Именно сейчас я стал понимать, насколько далеко меня унесло. Именно благодаря этому сумасшедшему синдрому случайного попутчика мне стало больно от осознания того, куда я тащу тех, кто рядом.
Быстрее домой.
Быстрее поговорить со всеми. С Тюриным, с Сергеем. Остановить. Не заставлять. Не давать жить в надрыв. Новый пантеон мир не перенесёт.
Объявили посадку.
Неуклюжие, невозможные разговоры превратились в молчание. Не сказать, чтобы тягостное, но и радости не было.
Магда, спохватившись, заставила меня сесть на освободившееся место, с которого поднялся молодой парень, протиснувшийся в начало очереди. Люди шли вперёд, исчезая в проходе, а мы не могли найти слов, чтобы попрощаться.
Наконец, осталось не более полутора дюжин пассажиров, и старая фрау, обняв внучку, прошептала ей едва слышно.
— Береги его.
Я бы и не услышал, но Зверь в желании помочь сыграл дурную шутку, поделившись восприятием.
Мари-Хелен поцеловала бабушку.
Та подошла ко мне.
— Я не знаю, что ты планировал. Я не хочу гадать, к лучшему или худшему всё повернулось. Но береги себя. — Она помедлила, и добавила. — От себя.
Пискнул сканер, она помахала нам посадочным талоном и скрылась в арке гейта.
— Пойдём.
— Ты в бизнес-зал?
— Нет, что-то не хочется. По мне так проще тут перекусить, чем расслабляться сверх меры.
— Никогда не была в бизнесе. — Мари-Хелен помолчала. — Может быть, потом.
— Ты веришь в «потом»?
— Ну, вдруг я у вас не приживусь. Ни языка, ни культуры. Ты вообще думал, чем я заниматься буду?
— Хорошие врачи всегда нужны. Тем более, травматологи.
— Я не хирург. Я больше по реабилитации.
— Тем более. У меня племянница на врача учится. Они с помощью магии — чудеса творят. — По потускневшему лицу девушки я понял, что ни разу её не утешил.
Добавил.
— Только они методом проб и ошибок идут. Им широкой базы не хватает.
— Не врёшь?
— Нет. Мы же договорились.
— Неужели вам врачей не хватает? У вас же, наверное, в проекте одни светила!
— У нас проект — с миру по нитке — голому рубашка. — Грустно улыбнулся я, понимая, что сам того не желая, сформулировал суть, которая и привела к тому, что мы лепим друг из друга ubermensh’ей.
— Ладно. Хотя у меня в голове не укладывается, но я тебе верю. Но тебя ведь по голове за меня не погладят?
— Честно?
— Да.
— Мой поход в Лондон, и ты в роли просителя убежища, — ничто по сравнению с первоначальным вариантом.
— Неужели хотели войну объявить?
— Хуже. Без объявления.
Она ещё улыбалась, когда смотрела мне в глаза. Но это было недолго.
Лицо стало сковано страхом.
— Вы бы смогли?
— Не смогли.
— Спасибо…
Мы сидели за столиком в аэропортовской кафешке. Еда едва лезла в горло, зато кофе заказали уже третий раз. В Москве догонит, а пока можно заниматься саморазрушением.
Кофе, конечно, был отвратительным, но это сейчас было нужно. Иначе сложно себя заставить принять реальность. А так, с каждым глотком она проступала во всей своей объективной отвратительности.
— Какая она?
— Кто, Татьяна?
— Tat’iana. Красивое имя. Да. — Мари-Хелен лениво подняла вилкой кусочек мяса. С закрытыми глазами отправила в рот. — Это же для неё была игрушка?
— Яркая. Огненная. Бескомпромиссная. — Я проигнорировал последний вопрос, хотя он заставил сердце выстукивать «Турецкий марш». — Это её сила и слабость. Она не умеет вполсилы. И не умеет прикрываться необходимостью. — Я подумал, и понял то, что скрывал сам от себя. — И я для неё уже давно памятник.
— Monument? — переспросила моя собеседница.
— Да. Наверное, так точнее. Pamyatnik в русском — от слова память, memory, но ваш memorial — это тоже не то. — Я хмыкнул. Отвернулся в сторону. — Боже, что мы делаем? Нас вот-вот объявят в розыск, а мы сидим тут, в лингвистике упражняемся.
— Ты не прав. Говори дальше. — Она смотрела на меня. — Или это слишком больно?
— Больно. Но памятнику было бы всё равно.
— Бабушка бывает невыносимой, но иногда она говорит что-то, что я не могу даже понять, как она могла это узнать.
— Только не жалей. Пожалуйста.
Мари-Хелен фыркнула.
— Ты пришёл в мой дом. Ты наврал о себе. Ты использовал меня. — Похоже, откат начался раньше, чем я рассчитывал. — И просишь, чтобы я не жалела? Не жалела того, кто мог уйти без проблем, вернувшись к своему огню, взамен заставивший этот огонь спасать невесть кого?
По лицу катились слёзы.
— Какой же ты идиот, Алекс.
— Мне уже говорили. — Попытался сбить я накал.
— И ещё скажут. Ты понимаешь, что ты пытаешься совместить человечность и долг? Ты не хочешь развести это по разным углам, не хочешь переключаться в процессе…
— Нет.
— Что нет?
— Я не должен этого делать.
— Почему? Это же шизофрения!
— Потому что тогда я буду исключительно инструментом. А инструмент не рассуждает. Он не делает — им делают.
— Поэтому ты боишься, что она… она не простит тебя?
— Я знаю. Я сам себя не прощу.
— Unforgiven. Ты вашего писателя, как его, Dos-toe-ff-sky, не перечитал? — её взгляд был злым. Но такая, продуктивная злость. — Зачем ты упиваешься страданием? Ты думаешь, это красиво?
— Я тебя с племянницей познакомлю, — хохотнул я. — Она тоже внешнее хорошо видит. А «под крышечку» заглянуть — пар картину закрывает.
— Я не понимаю тебя. Почему нельзя не думать за других, думать за себя? Не приписывать другим свои мысли? — Мари-Хелен задавала правильные вопросы. Хорошие, идеальные, как сферический конь в вакууме.
— Потому что инструмент бы не вернулся.
— А, может, и не надо было?
Я пошатнулся, как от удара в висок.
— Не смей… Слышишь? Не смей так больше говорить. — Я шептал, но ярость, казалось, заставляла слова звенеть эхом в огромном зале.
— Не врёшь. — С деланным спокойствием заметила Мари-Хелен, с трудом заталкивая в себя ещё один кусочек мяса.
— Не шути так.
— Я не шутила. Я хочу… чтобы ты перестал упиваться своей болью. Пусть она остаётся с тобой. Я вижу, что тебе она нужна. — Она допила кофе и поставила чашку на блюдце, звоном привлекая моё внимание. — Но она — не единственный способ быть собой.
Я молчал. Не то, чтобы её мысль была непонятной, но я не понимал, почему я не видел этого раньше сам.
— И мне очень жаль, что тебе никто это не объяснил и не показал.
— Мне тоже…
Глава 11. Декабрь 2017. Дорога
В нашем ряду не оказалось пассажира. Мари-Хелен сидела у окна, я — посередине. А справа не было никого. Маленький подарок судьбы.
Который компенсировался ноющим ребёнком где-то в середине салона.
Пробормотав что-то о весёлой ночи, моя соседка укрылась пледом и спросила.
— Скажи, а этот твой Зверь. Которого мы там видели. Он и здесь, ну, в нормальном мире, существует?
— Да. Существует. Но не всегда проявляет себя.
— Занятно. Я так и поняла. — Она натянула плед повыше. Почти до шеи.
Я понял этот жест.
— Ты видела, да? В Форин-офисе.
— Да. Жутко. А по тебе и не скажешь.
— Я не буду оправдываться рассказами о том, что именно сделали эти люди. Если решишь узнать больше, найду материалы.
— А… в машине… охранник? Ты его… взломал?
— Что?
Мари-Хелен била мелкая дрожь. Она стучала зубами, как будто не могла согреться. Я протянул руку под плед, и девушка моментально схватила её, сжимая до боли ладонь.
— Т-ты зас-ставил его? — слова как будто состояли из морозного тумана.
— Нет. Я не умею. И не хочу учиться.
— П-почему т-тогда?
— Страх. Они пытались вырваться на лимузине. Мотор на воротах делал процесс похожим на церемонию, а не на открытие. Паника, страх, толпа впереди.
— И т-ты…
— И мы со Зверем порвали бензопровод. А потом ворвались в салон, но это было уже не нужно.
Она молчала, дрожь медленно уходила из её руки, хотя ногти всё ещё давили кожу.
— Я… я хочу тебе верить. И боюсь. Чем дальше мы от дома — тем сильнее.
— Я не буду тебя разубеждать.
— Почему машину?
— Толпа. Водитель на адреналине. Тяжелый лимузин, у которого движок разогнан на максимум и только ждёт момента срыва.
Ещё один импульс в ладони. На этот раз граничащий с нежностью.
— Почему ты?
Я молчал. Решив, что я пытаюсь уйти от ответа, Мари-Хелен дёрнула меня за руку, привлекая внимание. Глаза молили не молчать.
— Потому что та боль, которую ты во мне проклинаешь — моя движущая сила. И потому, что я знаю, к чему она ведёт.
— А остальные? Ты не можешь быть самым сильным? Самым правильным, самым стойким?
— Не могу. Но, наверное, самый упрямый. И тот, кто помнит.
— Что помнит? Зачем? — Она шептала быстро и немного зло, не понимая ни капельки из того, что я нёс. — К чему эти ребусы?
— Всех. И друзей, и врагов. Так надо.
— Кому? Кому надо?! Алекс, это же нонсенс.
— Мне.
— И этих… которые…
— И этих.
— И меня?
— Да.
— Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты запомнил.
Теперь дрожал я. Её взгляд не говорил ни слова о романтике или чувствах. Но и не позволял оторваться.
— Только не закрывай глаза.
Я не закрывал.
Это был самый странный, самый сумасшедший поцелуй в моей жизни.
Но он был.
После него стало хуже. Мари-Хелен накрыли воспоминания вторжения. Ей было больно выплёвывать слова о том, как она открывала дверь, не имея возможности прервать процесс. Как удерживала бабушку, пока менталист с материнских рук тянулся «наложить печать».
Как им дали свободу сидеть двумя испуганными курицами у окна, и смотреть за тем, что будет дальше, отобрав возможность двигаться и оставив как подачку дыхание и глотательный рефлекс.
Как эти твари ломали её, заставляя пережить вчерашний… уже позавчерашний вечер. Секунда за секундой извращая её мысли и желания, мои слова и действия. Вытаскивая на поверхность всю грязь, которую она накопила в душе и измызывая ею каждый лепесток подаренных калл.
Я гладил её по руке, не пытаясь успокоить. Почему-то казалось важным дать ей высказать всё, с первого до последнего страха, как будто их можно будет забрать и сжечь за домом в отхожей яме.
— Скажи, что было настоящего? Где была я, где ты, а где — это чудовище, которое подменило меня собой?
— Всё было настоящим. — Мари-Хелен вздрогнула. — Если бы я почувствовал фальшь, я бы не встретил тебя там…
— Почему?..
— Я бы решил, что это ловушка. И отвлёк тебя другим местом и временем.
— Ты хочешь меня успокоить? — Ладонь, так и оставшуюся в плену, снова укололи ногти, вонзившиеся от несоразмерности страха и надежды.
— Нет. Я говорю правду. И сейчас этой дряни нет. И ты можешь посмотреть туда, увидеть, вспомнить, почувствовать себя. И, значит, это действительно была ты. Твоя игра, твоя надежда, твоё желание дать себе свободу.
— Не игра, Алекс. — Мари-Хелен отвела лицо, но иллюминатор был хорошим зеркалом. — Ты мне веришь?
— Да. У меня нет повода не верить.
— Зануда. Du kannst auch alles zerreden.
Я покачал головой.
— Какой есть.
— Spasibo. — Практически одними глазами сказала она.
Гамбургский аэропорт почти не запомнился. Не то чтобы там нечего было смотреть, но после разговоров в самолёте всё материальное казалось неважным. Мысли разрывались между домом, теми, кто остался на базе, теми, кто сейчас легендировался в Финляндии и человеком, вверившем свою жизнь в руки палача, который приводил приговоры в исполнение, прикрываясь ею.
И каждая мысль была тяжелей остальных.
К чёрту физику.
Офицер на транзите и здесь прикопался к маршруту Мари-Хелен, но если в Хитроу это была демонстрация власти, пусть и маленькой, то здесь — маркером порядка.
На пункте пограничного контроля ситуация повторилась. Это превращалось в фарс. Я не подавал виду, помогая моей спутнице удержаться от глупостей и резких движений.
Когда мы прошли, она дёрнула меня за руку и прошептала.
— Знаешь, у меня было жуткое желание сказать, что я лечу к мужу, а потом поцеловать тебя.
— Зачем?
— В прошлый раз, когда я тут была пять или шесть лет назад на конференции как лучший студент потока, именно этот… — Мари-Хелен замолчала на секунду, подбирая эпитет, — мою подругу-китаянку довёл до истерики вопросами.
— Ты его запомнила, что ли? Пять лет…
— Да, у него мерзкая родинка над ухом. Такое не забывается.
— А ещё на меня ругалась.
— Правда, двойные стандарты — это здорово? — её невинный вид и абсолютная серьёзность напомнили мне о тонком английском юморе.
Я до момента отрыва от земли не верил, что мы вырвались. Конечно, ещё оставалась возможность вернуть рейс, посадить в аэропортах по месту следования, но ощущение облегчения постепенно наполняло душу теплом.
Мари-Хелен, несмотря на кофе, умудрилась уснуть, а я боялся уронить себя. Голова, перестав крутить мысль о побеге, переключилась на Татьяну и Марину. Тот приступ в парке, атака через стигматы.
Я не мог доказать, но мне казалось, что там всё пошло не по плану. С Дашей в качестве сверхпроводника Марина должна была спокойно проморозить датацентр хоть до мантии, не заставляя её цепляться за когда-то проложенную связь.
Радовало то, что они были живы и в силах, когда я призвал их на помощь.
«Если только твоя память — не последнее их прибежище…» — я готов был сейчас на лоботомию, лишь бы изжить подсознание из себя, но логика в этой мысли была.
Мари-Хелен заворочалась во сне. Я подоткнул ей свой плед, который вывалился из-под головы и попытался ни о чём не думать до конца полёта.
На третьей минуте провалился в сон.
Проснулся от нудящего сигнала «пристегнуть ремни», попытался размять затёкшие ноги, но передние кресла заметили, что не в их смену.
В салон вышла стюардесса и объявила, что посадка в Шереметьево через 20 минут. Погода в Москве ожидается ясная, солнечная, днём до минус семи. Ветер не больше пяти метров в секунду.
— Минус семи? — ужаснулась Мари-Хелен. — Я же…
— Ничего, Таня отогреет.
— Tan’ia?
— Это форма имени Татьяна. У вас с этим сложно, а в русском языке множество форм.
— А у твоего имени?
— Алексей — взрослая, полная форма. Лёша — простая, для близких людей. Лёшка — уменьшительная, для очень близких или для детей от взрослых. — Я почему-то увлёкся. — Лёшенька — уменьшительно-ласкательная форма. Лёха — для друзей, эдакое панибратство.
— Ой, здорово как. А для меня что-то найдётся?
— Ну для Мари, наверное и не знаю даже. — Я смутился. — А для Хелен, по русски Елена, Лена, Ленка, Леночка.
— Знаешь, а мне нравится. — Она интуитивно выбрала нужную форму. — L’ienochka. Смешно звучит, как будто во рту щекотно.
Сон явно пошёл Мари-Хелен на пользу, заставив хотя бы ненадолго отбросить ужас последних часов.
Вышли одними из последних, нарочито делая вид, что копаемся, что-то ищем, пропуская то семьи с детьми и чемоданами, которые наши на любом рейсе умудряются затащить ручной кладью. Потом был спешащий подросток, который и не пытался пропустить ни одного из пытающихся встать со своих кресел людей. Затем была стюардесса, озабоченно пытавшаяся протолкнуться из задней части салона.
— Мне страшно. — Первые слова на русской земле. Предсказуемо, но всё равно неожиданно.
— Я с тобой.
Мари-Хелен вцепилась в руку.
— А если я здесь буду не нужна? Куда мне тогда? Я же не смогу даже вернуться!
— Я не думал ещё. Прости.
— А мама, папа, как я с ними?.. — она меня не слушала, погружённая в себя.
— Встречи на нейтральной территории, или поможем перебраться. — Я говорил и не верил сам себе. Если уж молодое и пластично сознание в итоге ломается, то что будет с людьми пятидесяти лет?
— Алексей. Обещай, что не выбросишь меня. — Девушка была на грани. — Соври, но пообещай…
Я обнял её. Она вцепилась в меня. Пальцы передавали дрожь сквозь костюм.
— Не буду врать. Мы тебя не оставим.
— Ты и… твой Зверь?
— Нет, я надеюсь, что мы сможем стать твоим домом.
— И много уже таких «бездомных» вы подобрали? — она уже отстранилась, смотрела на меня в опустевшем коридоре.
— Я — один из.
— Ты был не с самого начала?
— Хуже. Но это слишком долгая история.
— Будешь должен. — Мари-Хелен вздохнула, принимая данность, и потащила меня дальше. — Куда теперь? Звонить твоему начальству?
— Не звонить, передать сигнал.
— Ах да, K-G-B… — она устало улыбалась.
— Практически. И ты будешь с нами! — теперь улыбался я.
Мы вышли в транзитную зону, и я направился к офицеру на пункте пограничного контроля.
— Вернитесь в очередь. — Он протянул руку в сторону формирующихся трёх потоков из двух прибывших рейсов. Ещё три кабинки стояли пустыми и без света.
Узнаю страну родную. На пустом месте очереди сформировать — это нигде так не умеют.
— Майор Федеральной Службы Безопасности Топорков Алексей Николаевич. — Лейтенант, только что направлявший иностранца «куда подальше», машинально дёрнулся, чтобы принять стойку смирно.
— Удостоверение личности, — я на память продиктовал затверждённые когда-то цифры.
— Передайте старшему смены применить «Сирена-резерв» ноль-три-семнадцать. Текст сообщения дословно: «Шереметьево. Транзит. Требуется эвакуация иностранного гражданина. Доставить зимнюю одежду.»
— Разрешите идти?
— Номер-то записал?
— Так точно!
— Ступай. — Я вернулся к Мари-Хелен, старательно делавшей вид, что не смотрит.
— Major. — Произнесла она на английский манер. — Это высокое звание?
— Самое низшее для старших офицеров. Но с потенциалом роста.
— Ну да, премьер-министров убивать — сержанта не отправят.
— Ты чего злишься? — Я попробовал взять её за руку, но Мари-Хелен вырвала её у меня.
— Не знаю. Я только сейчас поняла, что я — предательница.
— Предательница кого? Тех, кто на тебя натравил счастливую семейку?
Её передёрнуло. Не комично, как это рисуют в анимации, не драматически, как это играют в театре, а нутряно. Так, как будто на спине сидел огромный паук, и нужно было от него избавиться.
— Не мучь меня. Пожалуйста. — Девушка тяжело дышала. — Просто скажи, что будет хорошо…
— Не будет. Прости. — Она почти молила соврать. — Но всё, что мы сделаем, будет нашим.
Медленно, как сомнамбула, она подошла к банкетке и села на неё.
Уронила лицо в ладони и по-девчачьи, навзрыд, заплакала.
Мои руки со своих плеч она не стряхнула. Но и ко мне не прижалась.
Я молчал, слушая плач, стараясь не сжать ладонь при особо сильных спазмах. Наконец, она остановилась, протянула руку, и я вложил в неё платок.
«Последний»
Она вытерла лицо, высморкалась, отвернувшись, и мягким, но решительным действием освободилась от моей руки. Выбросив платок, она вернулась на место, положила ладони на колени, и, старательно не глядя на меня, сказала спасибо.
Я промолчал.
Вернулся лейтенант. И если бы я не встал, и не захромал к пункту контроля, то чувствую, закричал бы на весь зал «Алексей Николаевич». Мальчишка.
Сам таким был.
— Полковник Коливошко дал указания доставить вас на служебный адрес, обеспечить необходимым. — Парень частил, ощущая сопричастность. — Машину уже готовят, старший смены занимается. Просили передать, что прибудут как можно скорее. И попросили не покидать адрес.
— Спасибо.
— Служу России!
— Погоди, а когда нам… — я покрутил ладонью в воздухе.
— Товарищ капитан обещал за полчаса всё сорганизовать. Товарищ майор, скажите, тяжело было? — глаза парня горели любопытством.
— Было. — Сместил акцент я.
Он всё понял, кивнул и вернулся к работе, только иногда искоса поглядывая на нас с Мари-Хелен.
— Нас разделят? — я не ожидал этого вопроса. Дёрнулся, как от удара током.
Немного помолчал, обдумывая варианты. Их было много. Неприлично много. И нежелание Конторы участвовать в киднэппинге было одним из них.
— Думаю, что нет.
— Думаешь, или надеешься? — Ох уж эти нюансы произношения.
— Рассчитываю.
Мари-Хелен впервые подняла глаза.
— Правда?
— Alles.
Она протянула руку, и я вложил ладонь в её.
— Я… я переживу. Ты только обещай, что это ненадолго.
Я только сжал её подрагивающие пальцы.
Нарочито громкий стук каблуков по покрытию заставил поднять глаза. Бородатый капитан с отчётливо написанным на лице выражением «Как же вы работать мешаете», стоял перед нами.
— Прошу следовать за мной.
Решив не читать ему нотаций, что даже свиньи хрюкают, когда знакомых видят, я поднялся сам и помог встать Мари-Хелен.
Смерив её с головы до ног, капитан хмыкнул, но кивнул каким-то своим мыслям. Развернулся и мы пошли.
Лейтенант, когда мы проходили пункт контроля вскочил по стойке смирно, и явно было видно, что не ради начальника. Я кивнул ему. Почему-то стало теплее на душе.
Идти было недалеко, служебная комната с ничем не примечательным номером в техническом коридоре. Внутри были пара женщин в звании старшего лейтенанта.
— Вашей спутнице нужно переодеться, девочки выдадут запасной комплект.
— Мы вернём.
Он махнул рукой.
— Я спишу, чего там. Замёрзнет же. Идти далековато.
— Спасибо.
— Да погоди ты, майор, спасибкать. Тебе бушлат на плечи накинуть я тоже дам, но заберу, как отвезу. Не обессудь. Лишних нет.
Я понял, что мужских лишних не бывает. Всегда есть те, кому нужней. Брат, отец, зять, шурин. Но и за это спасибо. В плаще и костюме только по Лондону хорошо бегать.
Мы вышли из кабинета, оставив Мари-Хелен после коротких объяснений.
— Ты курить хочешь, майор? — капитан целенаправленно не называл меня по имени, отгораживаясь от ненужной ему ситуации. — А то тут рядом. Успеем.
— Не курю, спасибо.
— Ладно, я тогда тоже не буду. Свалился ты мне на голову, майор. Теперь бумажки на тебя пиши.
— Я думаю, Матвеев, — фамилию я взял с нашивки, — что бумажек будет две. По одной тебе и лейтенанту. Подписка о неразглашении.
— … — красноречиво прокомментировал он. — Так всё хреново?
— Нормально всё. Наверное.
Мари-Хелен несмело вышла из кабинета. «Девочки» нашли ей даже шапку, предусмотрительно споров кокарду. Она смущалась, но внутри явно что-то произошло, что добавило румянца ей на щеки.
— Она точно не из наших? — неожиданный вопрос капитана поставил в тупик.
— Вроде немка-англичанка, пополам, — чуть опешив, выдал я.
— Хоть сейчас на Красную площадь в составе женской роты.
Я присмотрелся и понял, что капитан прав. Мари-Хелен вписывалась в образ идеально. Ну и что, что не славянский фенотип, в конце концов у нас и татары, и якуты…