Право на жалость
- -
- 100%
- +
Хохот, топот по брусчатке.
Рычание Зверя, который раньше меня понимает, что я не могу оставить мальчика рядом с пустой оболочкой. Он становится передо мной и машет головой слева направо. Медленно, я успеваю посчитать до трёх. Затем обратно… До пяти.
Я смотрю в его глаза, неслышно выговаривая, что не офигел ли он — из меня монстра делать. Он чуть пятится, виновато пряча глаза, но тут же резко вскакивает и как пойнтер, смотрит куда-то на восток.
А меня захватывает ощущение смертельной стужи.
Едва шевеля ногами, я добредаю до лавочки и падаю в её гостеприимные объятия. Холодное влажное дерево заставляет тело сильнее ощутить леденящее чужеродное дыхание.
Руки, пронизанные чёрными стигматами, наполняются льдисто-белым. Медленно. От основания пальцев. Как будто кто-то превратил их в анти-нагреватель, заставляя отнимать тепло.
Сердце стучит, пока ещё в ритме фокстрота, пытаясь ускориться, изгнать белых захватчиков, но кровь, касаясь чёрно-белого рисунка, остывает, замедляется и вступает в ряды врага, предавая себя.
Зверь запрыгивает на колени. Откуда-то, как из-под воды доносится голос:
— Дедушка, смотри…
Я ощущаю льдинки, вернее, их тени… но много ли надо, уже выше локтей, когда Зверь начинает врастать в меня. Или это у меня прорастает шерсть…
Звериное борется с чуждым, затем челюсти разжимаются чьей-то злой… доброй… чужой волей, и в рот плещет глоток коньяка, обжигая гортань и корень языка.
Мой утробный кашель вместо спасибо выталкивает меня из чуждого состояния. Я ещё ощущаю происходящее, но оно где-то там, а я где-то здесь. Где?
Скамейка. Трость в руке. Лицо. Не услужливое, не отстранённое. В нём забота и страх. Почти поровну. Ещё… благодарность?..
Мальчик теряет интерес, бежит за мячом. Ему наперерез бросается серая тень с него ростом. Толкает мяч, катящийся к ногам. Смех. Запах счастья поверх мокрого камня.
— Что с вами было? — тихий голос, чуть скрипучий, чуть тяжёлый. Видимо, у собеседника что-то с сердцем.
— Откат. — Как будто это что-то должно объяснить.
— Вы применяли магию? — мужчина понял всё мгновенно.
Я медленно качаю головой. Мне невозможно объяснить ему на пальцах сгорающую девушку, которая давит абсолютным ничто моего брата, пришедшего украсть её у меня. Не мою девушку. Но ту, что мне доверяла. Доверяет.
— Не я, очень близкий человек. С таким же, — я показываю контуры на руках, которые ещё хранят воспоминания об атаке, — рисунком.
— Она ваша избранница?
— Нет. Судьба. Её шутка. Или насмешка. Или всё вместе… и ничего.
Старик смотрит вперёд. Его тело облокотилось на колени. Он смотрит за мальчиком. За Зверем.
— Это он?
— Что он?
— Сегодня.
— Он. И я.
Он поворачивается, смотрит в глаза, не отводя взгляда.
— Спасибо.
— Не благодарите. Я бы не смог — так.
— Я не о себе. Я о машине.
— Вы знаете?
— Понял. — Он пошамкал губами. Выглядело смешно, если не знать, кто перед тобой. — Я очень долго живу на свете.
Мы молчали. Одно молчание на двоих. Такое настоящее. Которым можно молчать только с тем, кого ты провожаешь.
— Вы дождётесь? Скоро должен подъехать сын, забрать Тимоти.
— Вы живёте не вместе?
— Он меня не понимает. Не принимает моей работы. — Старик вздохнул. — Мы почти не разговариваем. Иногда смс с просьбой взять внука на несколько часов. Пока Дайана была жива… — он откинулся на спинку скамейки, — она гасила конфликт, старалась сгладить углы.
— Сын непохож на вас?
— Патрик всегда был нонконформистом. Он заставил меня отказаться от идеи частной школы, поступил на какую-то, прости господи, специальность, которую я и не выговорю. Но мы вовремя поняли, что это его жизнь.
— А почему…
— Когда Дайана… ушла, он замкнулся. А я работал. Помните, может, кризис пятнадцатилетней давности. Я был в работе. С головой. А у Патрика был развод. Я дал ему лучшего адвоката, а он отказался и отдал ей всё.
— Месть?
— Нет, просто не мог иначе. Я его понял. А он меня — нет.
Очередной виток молчания, который прервался криком мальчика.
— Папа!
Тимоти подбежал к деду, быстро поцеловал его в щёку. Схватил мяч и рванул к фигуре, стоявшей меж двух фонарей. Мне было плохо видно, но казалось, что я поймал ревность, сквозившую в позе незнакомца.
— Он не подойдёт. Не бойтесь. А Тимоти… мальчик наверняка запомнит вашего фамильяра. И ему никто не поверит.
Я соглашался со словами старика, который смирился с тем, что уйдёт не в окружении родных, а по воле чужого человека.
— Вы спешите?
— Наверное, нет.
— Вы побудете ещё немного рядом? Мне, если честно, ужасно не хватает умного независимого собеседника.
— А работа?
Он задумался, а потом махнул рукой.
— Скажите, а вы никогда не задумывались, что ваша работа — она, по большому счёту, и не нужна?
— Где вы были раньше, молодой человек?
— Тогда почему? Зачем?
— Инерция. Британия — это курица, или, я бы сказал — страус, которому срубили голову. Он ещё не понял этого, но бежит, заливая кровью всё, до чего дотянется. Ноги ещё сильные, пинок может убить мелкую зверушку. Упадёт — придавит не одного обитателя саванны.
— И?..
— И мы, кто поумнее, стараемся сделать так, чтобы страус успел добежать туда, где упав, он не наворотит дел. Где за тушку не будут драться шакалы. Где вылившаяся кровь не затопит какие-нибудь муравейники.
— Благородно. Но ведь можно это делать менее жёстко.
— Можно. Но тогда все поймут, что страус уже без головы.
Он заставил меня задуматься. Большая Игра его словами представлялась гораздо более сложной смесью всего, чего угодно, где правила рисуются на ходу, у каждого в рукавах запасные ферзи и джокеры, а при необходимости джентльмены не гнушаются надеть доску на голову.
— Тут ещё такая вещь, молодой человек. Империя — это не просто слова, границы, права и обязанности. Империя — это образ мысли. И то, что ты — в Империи означает то, что Империя — тоже в тебе.
Он радовался как ребёнок, что ему есть с кем поделиться теми вещами, которые говорят раз в жизни.
— Сначала нам вбивают Империю. Вколачивают имперское мышление. Изо всех сил. А затем показывают разницу. Нет, конечно, разницу показывают не на Советском Союзе эпохи Сталина, а, например, на каких-нибудь африканских странах времён постколониализма.
Я хмыкнул.
— Не смейтесь. Вы хоть Либерию возьмите. Отличный пример. И антипример. — Старик замолчал. Он снял кепку, зачем-то выбил её об колено и снова надел. — И тогда мы работаем. Мы очень хорошо работаем. Кто-то начинает понимать годам к шестидесяти. Кто-то позже. Кто-то не успевает.
— Рельсы сняли, а паровоз летит?
— А вы поэт, юноша. — Он рассмеялся. — Именно так. Но никто из нас не может выйти из вагона. Империя — в нас. Страус вынужден бежать. Пока ему не поставят подножку.
— Как сегодня…
— Как сегодня. Я не знаю, молодой человек, к добру или к худу то, что вы делаете. Но скажу вам одно. Вы — делаете. А это само по себе стоит очень многого. Кстати, почему именно вы? Мне казалось, должен быть снайпер. Ну или яд на банкете. Не знаю.
— Вы не будете смеяться?
— Обещаю, что максимум улыбнусь. — Он был заинтересован.
— Я обещал помнить.
— Даже это ничтожество, которое было расстреляно собственным охранником?
— Даже того молодого да раннего, торговавшегося со Смертью.
— А ведь вы не лжёте. — Старик смотрел на меня с удивлением. — Вы, русские, всегда меня поражали. Наверное, к лучшему. Вы позволите мне уйти самому?
— Простите, сэр. При всём уважении.
— Тогда, давайте немного обманем систему. Вы дадите мне таблетку из отделения «Утро», а я её запью коньяком.
— Только из уважения к вашему самообладанию, сэр.
— И, если вам не сложно… подержите меня за руку. Я, наверное, всё-таки боюсь…
— Если вам так будет спокойнее.
— Какое хорошее слово. Спасибо, молодой человек.
— Прощайте.
Минуты полторы ничего не происходило, затем я почувствовал, как его пульс резко участился, остановился, снова рванул на короткие несколько секунд только чтобы оборваться на пике.
Голова старика откинулась назад, он успел только прохрипеть:
— Дайа…
Зверь завыл.
Я не стал закрывать глаза деду мальчика по имени Тимоти. Его невидящий взгляд уже считал первые звёзды на небе.
Вибрацию телефона я почувствовал раньше, чем услышал звонок.
На экране в предательском мареве неуместных слёз танцевали два слова «Мари-Хелен»
Глава 9. Декабрь 2017. Лондон
— Алло. — Я старался, чтобы голос звучал спокойно-ожидающим, но волнение прорвалось в это короткое слово.
— И чем же таким ты занят, Алекс? — каждое слово звучало чужим тембром, тоном, манерой, несмотря на то, что голос, казалось, оставался тем же. — Когда Мы, — это слово всколыхнуло в душе что-то древнее, какой-то нутряной страх без понимания, —ждём.
— Кто ты? — я начал движение к центральной аллее.
— Мы. — Снова этот маркер идентификации. Снова волна дикого страха. — Не притворяйся. Ты уже всё понял. Только боишься признаться. Боишься себя. Нас. — Последние три слова прозвучали почти нормально, неуловимо отличаясь друг от друга.
Я на ходу крутил в голове, пытаясь уловить, что не так, и понял. Понял по тому, что одно из слов было произнесено голосом Мари-Хелен.
В памяти всплыло имя. Ловчий Душ.
Глен Кук обладал шикарной фантазией, но сейчас это было реальностью. Мозголом добрался до той, кого я обещал беречь.
А голоса из динамиков продолжали глумиться.
— Ты знаешь, Алекс, твоя доктор — очень плохая девчонка. — Мне уже стал виден окончательно опустевший дом на выходе из парка. — Представляешь, она совсем не чувствует к Нам благодарности…
Я машинально ответил на манипуляцию.
— За что?.. — спохватился, поймал себя за язык.
Голоса переливались в хохоте.
— Ты такой глупый. Как и она. — Смех перешёл в кашель.
— Что ты сделал, мразь?! — Я старался не давать понять, насколько запыхался — атака через стигматы не прошла даром.
— Мы. — Голос злился. — Мы сделали.
— Ты только ломаешь. Ты не можешь делать. Максимум — способен криво повторить.
— Не серди Нас, Алекс. Ты Нам должен ноги целовать за вчерашний вечер. Не правда ли — милая рождественская история. — Голоса ломались, дёргались, сердились, но зерно сомнения упало в душу.
— Ты набиваешь себе цену, ничтожество. Если бы ты могло, ты бы атаковало меня ещё вчера. До…
Голоса опять засмеялись.
— Ты глуп и ограничен. Ты даже не можешь подумать, что это могло входить в планы… — мозголом заткнулся на несколько секунд и позволил мне поймать такси. Он услышал, как я говорю водителю адрес, и добавил, — хороший мальчик. Не придётся бегать. Нам бегать не по рангу. И не клади трубку, Алекс, Мы не хотим, чтобы тебе в голову пришли глупости, усложняющие Нам работу.
— Я тебя и без того уничтожу. Беги, беги не по рангу. — В душе заклокотала ненависть и Зверь боднул меня в бок, сбивая резкость. Мой голос перешёл на полушёпот. — Прячься, тварь, дрожи и ожидай возмездия. Ты и все подобные тебе — нарыв на теле общества, и я клянусь — я ваше племя под корень изведу.
— Ты сам себе-то веришь? — неожиданно спокойным голосом отозвался мозголом. — Несколько слов и ты уже поплыл. А что будет, когда Мы явим себя в силах тяжких? — голос набрал силу и сейчас воспринимался как бас под куполом церкви, несмотря на то, что оставался формально женским.
— Сдохнешь. Как и те, что сдохли раньше и сдохнут позже. — Я на миг закрыл глаза. Успокоился. По-настоящему. Решение принято. Цель определена. Остальное — неважно.
— Самонадеянность, мания величия, отсутствие критического мышления, — сыпали голоса, пытаясь вывести меня из себя.
Но я уже знал. Впереди — то, за чем я прилетел сюда. То, что было в красной папке. Тот страх, который не должен существовать. Любой ценой.
Грохот лифта, прибывшего на этаж, казался оглушительным. Шесть шагов по кафелю, стуча тростью. Скрип дверей.
Хриплый, придушенный голос из глубины квартиры.
— Уходи! Ради всего свя… — голос обрывается тонким визгом, на грани возможностей связок.
— Плохая девчонка! Глупая девчонка! — Вживую эта какофония заёмных голосов заставляет разум искать тёмный уголок.
Закрыл дверь, по-хозяйски замкнул изнутри.
Что бы ни случилось — помешать не успеют.
Комната. Тот самый диван. В нём, развалившись, сидят мужчина, женщина и ребёнок. Мужчина и женщина держатся за руки.
Быстрый взгляд отмечает, как крепко они сдавили ладони. Белизна рядом с пальцами кажется мертвенной. Взгляд невольно возвращается к этим отметинам — нет, не ошибся. Под белизной — глубокие синяки, которые и придают этот оттенок.
Лица с натужным счастьем выглядят настолько противоестественно, что кажется, что это — инопланетяне, которые натянули кожу, не понимая цели.
По спине, избегая рубашки, катится капля пота.
У окна сидят на полу Магда и Мари-Хелен. Они не связаны, но я понимаю, что уйти им не позволят. Лицо девушки искажено внутренней болью, и это радует меня гораздо больше, чем если бы она была спокойной.
Зверь, проявивший себя, бросается к женщинам, но мужчина — Руан? — поднимает руку и хватает меня за запястье.
Ощущение тысячи лапок от места прикосновения переползает в мозг, и на миг потеряв самообладание от омерзения, я проваливаюсь в чужое сознание. В разделочный цех душ.
Успеваю подумать, что мне казалось, что главная — женщина.
Через секунду застываю, потерявшийся в том, что вижу.
Трон из кубиков. Огромный, массивный, как будто предназначенный, чтобы гасить приступы гнева, царит над большой зелёной поляной, странно переплетённой с большим круглым ковриком.
Точнее, из коврика растёт трава, цветы. Не настоящие, но и не искусственные. Результат представления о них того, кто никогда не понимал, что это такое.
По поляне разбросаны игрушки: разбитые машинки, животные, куклы. Все в неестественных позах.
Сознание упрямо отбрасывает то, что это куклы — слишком настоящие. Только нити от них уходят в чёрные небеса, в которых круглым блином прибит суррогат солнца.
То, от чего сознание отпихивается локтями — размеры. Лошадь — в натуральную величину, слонёнок — в два размера. Куклы… — разум постепенно вытесняет панику — люди, тоже настоящие. Мужчины, женщины, дети, забытые тем, кто ими играл.
Слепое пятно растворяется и наконец восприятие смиряется.
На троне восседает огромный ребёнок. Пятилетний дебил в четыре человеческих роста. На правую руку надет Руан, на левую — Кэрис. Из их рук тянутся чёрные нити, уходящие в основание трона.
— Scheisse. — Раздался голос сзади.
Я обернулся. Сюда затащило и Магду с Мари-Хелен. К счастью, они не стали игрушками, укрывшись за моей спиной.
«Они — часть моего Номоса?» — вопрос остался без ответа.
Существо на троне уже шевелило своими адскими перчатками, которые в свою очередь дирижировали руками с растопыренными пальцами.
Нити наливались огнём, как струны на гитаре сумасшедшего рок-музыканта. Искры терялись в основании трона и мгновение спустя срывались с «небес», оживляя перевёрнутые куклы.
Вот поднялась пара фехтовальщиков. Пара движений друг к другу, проверка самих себя… и раздражённый взмах на троне. Люди-куклы повернулись в нашу сторону. Пустые лица, наливающиеся радостью, что сейчас будет не очередной раунд пустого повторения, а что-то новое, что привнесёт в подобие жизни какой-то смысл.
Хотя бы на время убийства.
Шаг, другой, отрывистые движения, становящиеся всё плавней и аккуратней. Как будто предоставленные сами себе, они становятся более эффективными. А за их спинами поднимаются другие.
Констебль с разбитым в кровь лицом снимает с пояса дубинку, юноша с плакатом, на котором написано невесть что, отрывает хрупкую рамку, чтобы освободить палку, к которой она прибита. Женщина в арафатке вынимает из кармана ножницы, два паренька-студента надевают кастеты.
А искры сверху сыплются как звездопад.
Надо бы гордиться таким вниманием, но лучше бы поменьше.
— Не убивай их. — Шёпот сзади как заклинание. — Они не виноваты.
Я даже не спросил: «Кто?».
Шагнул вперёд. Передо мной вырвался Зверь.
— Останься. Выведи их.
— Алекс!!!
— Прости. За всё…
— За что?
— За всё, что не случилось.
А впереди на троне бился в приступе смеха недоразвитый бог.
Я забрал вправо, отводя толпу от трона, продвигаясь туда, где куклы ещё не осознали себя. Но это оказалось бесполезным. Фигуры шли не просто туда, где я сейчас, а туда, где окажусь.
Руан или Кэрис были не просто придатками, хотя да. Кто-то же должен был обеспечивать внешнее взаимодействие.
Проклятье.
Первым меня догнал полицейский. В его дубинке явно был электрошокер, поэтому я попытался рассечь её косой. Не получилось. Он пригнулся и едва не достал меня тычком в бок.
Пришлось вломить ему основанием древка в основание черепа.
Упал без движения.
Неожиданно в голову пришла идиотская мысль. Раз уж у нас здесь игровая комната…
Я сунул руку в карман и вынул оттуда шайбу.
Сработало.
Бросив её на траву, я перехватил косу как клюшку и, закрыв глаза, размахнулся, чтобы открыть перед самым ударом, сыграв мыском пера.
Удар. Свист. Попадание.
«…я научу тебя играть
с фантазией твоей…»
Колено одного из студентов с кастетом вывернулось в обратную сторону. Он завалился на траву, мечась в тонких нитях, опутывающих его.
Наверное, моё лицо в этот момент нельзя было показывать детям и животным. Я радовался. Радовался чистой злобой от того, что смог навязать правила там, где их не было. Это не должно было остаться вспышкой, инсайтом. Только поток, только ярость. Та ярость, что сжигает душу в пепел.
Шайбы появляются передо мной одна за другой.
Удар. Удар. Удар.
Фигуры начинают прятаться друг за друга.
Я краем глаза ощущаю, что на троне происходит какое-то шевеление.
Недобожок ярится. Дёргает руками, нити, уходящие к трону, раскалены, но куклы не успевают вставать.
Я счастлив, упиваясь боем. Одно дело — играть с безвольной жертвой, другое — выводить замену без остановки игры.
Однако, я тоже не железный. Злость утекает, размываясь в разуме. Куклы — есть куклы. А кукловод — недосягаем.
Неожиданная мысль ударила из недр подсознания.
Вернув косу, я побежал туда, где ворочались покалеченные игрушки великана. Взмах…
— Alex! Nein!!!
Удар. Поверх тела. Звук лопнувших струн, свист оборванных нитей, одна из которых, скручиваясь в спираль, прополосовала меня по лбу, разорвав кожу.
Больно…
На троне одна из кукол на руках ребёнка дёрнулась и испуганно посмотрела по сторонам.
Уже не глядя на пытающиеся встать фигуры, Жнец во мне концентрируется на нитях.
Взмах. Второй.
Ты не чувствуешь злости к траве. Ты выполняешь своё дело.
Травинка за травинкой.
Колосок к колоску.
Один за другим.
Так надо. Так правильно. Это — суть.
В основании трона половина раскалённых нитей гаснет. Гаснет ещё четверть. Вот их не больше десятка, как спектр какого-то газа с урока физики в школе.
Путь… открыт?..
Оно… Оно встаёт. Хлопает в ладоши… Вернее, сводит их настолько, чтобы Руан и Кэрис могли это сделать за него.
Выходит несинхронно.
Но это не имеет значения. Громовой голос обволакивает, заставляет бросить всё и пасть ниц.
— Наигрался?.. — Слова сочились ядом. Снисходительный тон бросал несмышлёныша на кровать, чтобы перепеленать его и отправить спать. — Мы здесь Закон!
Нити вновь прорастают из кукол, уходят в фальшивые небеса. Начинают наполняться огнём.
Издевательский голос выворачивает душу, пытается опутать её…
Опутать…
Нити…
Одна за одной. Разорви одну… Десять… Сто… Тысячу… Пока не разорвёшь все, ты — ничто…
А до основания трона не добраться. Чужая божественность исторгала из меня волю, обнуляла всё, что составляло меня, навязывала чуждую власть.
— Мы — едины. А ты — один.
— Я не один!
— Один… один… — кривлялись лица кукол-перчаток, пока их руки поднимали обновлённых марионеток вокруг меня.
Заныли руки со стигматами. Тонко, пронзительно, как будто чесалось изнутри. Грудь, там, где её рвали когти Зверя, заливая кровью выгоревшее тело, полыхнула болью.
Я потянулся в глубину себя. Туда, где кубышка памяти хранила то, что забывать нельзя.
— Я! Не! Один!
Из моей памяти проступили фигуры Снежной Королевы и Огненной Валькирии.
— Стоять!
Поляна замёрзла, обледенив ноги каждой фигуры.
— Разорви все — Бог…
Слова из подсознания приобрели форму, решив за меня.
Нити полыхнули, сгорая снизу-вверх, и на короткий миг расцветили потолок сумасшедшей детской звездами. Гаснущими и загорающимися. Но на этот раз полыхнули в том числе нити, идущие от рук Руана и Кэрис к основанию трона.
Я сделал шаг вперёд. Второй. Под ногами иней исчезал, оставляя цепочку следов.
Вокруг меня фигуры людей ощупывали себя, осознавая возврат себя самих.
Трон впереди был подозрительно тих.
Я не знал, что буду делать рядом с ним, но не идти не мог.
Вблизи он оказался цельным. Кубики были не отдельными объектами, а как будто текстурой.
«И здесь обман. И игрушки фальшивые.» — Подсознание цепляется за возможность продолжать сарказмировать.
Ещё три шага.
Ребёнок начал подниматься. Его движения были обманчиво медлительны. Туша, размером больше слона небезопасна сама по себе, неважно, с какой скоростью она движется.
Один шаг вниз по ступеньке. Земля сотрясается. Она — тоже Они.
Второй шаг — и я вынужден отступить.
Фигура подавляет. Она наклоняется, и я могу рассмотреть родителей этого существа. Удивительно, но их лица сейчас не выглядят счастливыми. Боль. Осознание бессмысленности существования. И отсутствие желания освободиться.
То же самое вторгается в меня. Вытесняет из меня — меня.
Нужно было морозить не землю — трон. Жечь не нити — монстра.
Существо дышит в три глотки, смотрит на меня как энтомолог на таракана. Прислушивается к мыслям. Хохочет на три голоса.
— Мы здесь Закон!
А я не могу сдвинуться. Кажется, всё. Лезвие косы гаснет, оставаясь просто мёртвым металлом. Попытка зажечь тёмное пламя ничего не даёт: рука темнеет, но и только.
— Алекс! — Звук доносится как сквозь вату.
Я медленно поворачиваюсь, и мне со всего размаха в грудь влетает Зверь, а с ним — дикая ярость, комок огня.
Коса мерцает, и я по наитию бью между руками-родителями.
Визг порванных струн рождает ненавистную музыку. А в ней слышится:
— Убей…
— Отпусти…
Дебил смотрит со злобой на руки, пытается ударить меня правой — Руаном. Глаза уже налиты мольбой. В них нет пустоты и обречённости бесконечностью.
Я киваю, отдавая последний салют. Коса сносит голову, и тело рассыпается как свёрнутые неизвестной пряхой нити.
Ладонь бьёт в землю рядом со мной. Я перепрыгиваю её и ловлю летящую сбоку Кэрис.
— Спаси… — только и успевает прошептать она, разлетаясь ничем.
Удар проходит в сантиметрах, и ребёнок, закрутившись вокруг оси, падает, и стукается о подлокотник трона.
Плач. Совершенно обычный плач, если не учитывать, что он исходит от туши, весом в пару тонн.
Я стоял опустошённый. Смотрел невидящими глазами перед собой.
Ребёнок — я не знал — как его зовут — катался по коврику, лишённый привычных инструментов. Беспомощный, он уже не вызывал никаких эмоций.
Ни жалости. Ни презрения. Ни злости.
Всё уже выгорело. И даже Зверь, чья манифестация заняла место слева от меня, не выказывал своего отношения.
Шелест за спиной заставил обернуться. К трону стягивались бывшие марионетки. Взгляды были прикованы не к ребёнку, как можно было бы подумать, но к самому монструозному строению.
Обойдя его со спины, они стали толкать его. Когда я предложил помощь с косой, полицейский, тот самый, которого я бил, только покачал головой.
Наконец, дело пошло. Дюйм за дюймом, громадина переползала с места на место. Ещё полфута, фут.
Открылась квадратная выемка. В ней лежала тряпичная кукла. Наверное, она должна была быть Робином Гудом, но потрёпанность и истерзанность не позволяли сказать этого с точностью.
Я поднял куклу.
Ребёнок зашевелился, потянул руку за ней.
Я обвёл глазами всех жертв. Они кивали, отводя взгляд. Зверь меня опередил. Выхватив зубами игрушку, он молнией метнулся и выпустил её под рукой.
Пятерня упала со скоростью парового молота. И той же силой. Я бы не увернулся.
Кукла, зажатая в ладони, подплыла к груди. Ребёнок перевёл взгляд на неё, поднял голову. Прижал игрушку ещё сильнее.
Вздохнул.
И умер.
На лицах бывших марионеток стали проявляться слёзы. Они пытались поворачиваться друг к другу, чтобы проститься, но растворялись в случайном порядке, как будто кто-то сбил настройки мира.