- -
- 100%
- +
Но стоило спуститься на несколько уровней ниже, миновав бронированные шлюзы и системы обеззараживания, как ослепительная гладкость Ярусов начинала стремительно гнить и осыпаться, уступая место жестокому, тяжелому индастриалу Поверхности. Здесь, в царстве Волонтёров, карательных отрядов Эгиды и отчаянных Трапперов, технологии теряли свой лоск, превращаясь в грубые, тяжеловесные орудия выживания. Внешний мир диктовал свои, безжалостные условия: экстремально низкие температуры Холодильника, достигающие минус пятидесяти градусов, едкие кислотные туманы и, самое главное, сокрушительные электромагнитные импульсы, сопровождающие каждый Фазовый шторм. Тонкая электроника элиты сгорела бы здесь за пару часов, оставив своего владельца слепым и глухим куском замерзающего мяса. Поэтому инженерия Поверхности пошла по пути абсолютной, избыточной надежности, где главным правилом стала простота, граничащая с примитивной жестокостью.
Броня тяжелой пехоты и штурмовых авангардов представляла собой массивные композитные панцири, усиленные свинцовыми прокладками и термической изоляцией. Эти экзоскелеты не пытались выглядеть изящно — они пугали своей угловатой, танковой эстетикой. Каждая пластина кевлара и армированного полимера на плечах Волонтёров несла на себе следы прошлых боев: глубокие борозды от когтей Порождений Пустоты, кислотные ожоги и грубые, бугристые швы кустарной плазменной сварки. Силовые приводы гудели натужно и громко, питаясь от громоздких топливных стержней и тяжелых магнитных батарей, закрепленных на спинах бойцов. Внутри таких доспехов царил специфический микроклимат, насквозь пропитанный запахами жженой проводки, машинного масла и пота, но именно эти громоздкие, лязгающие скафандры позволяли людям часами стоять в ледяном аду, сдерживая натиск изломанной фауны.
Оружие Поверхности полностью отражало философию своих владельцев — грубая, сокрушительная кинетическая мощь. Обычный порох давно уступил место технологиям магнитного разгона. В руках солдат Эгиды и матерых Трапперов покоились тяжелые «магнитки» — электромагнитные винтовки и дробовики, оснащенные разгонными катушками. При нажатии на тугой, механический спуск батарея выдавала колоссальный разряд, выплевывая тяжелую картечь из фазового шлака или бронебойные стреловидные элементы на сверхзвуковых скоростях. Это оружие было громоздким, обладало ломающей плечо отдачей и оглушительным, бьющим по ушам грохотом. Но только спрессованный аномальный шлак, разогнанный до таких скоростей, был способен проломить хитиновые щиты фазовых тварей и нанести урон, достаточный, чтобы намертво остановить их мутировавшую плоть с тройным запасом прочности. Боеприпасы приходилось беречь как зеницу ока, а перегретые после долгой очереди стволы шипели, мгновенно испаряя падающий на них кислотный снег.
Истинным же символом выживания на Большой земле стала эстетика вечного, непрекращающегося ремонта. Реальность Поверхности держалась на священной троице полевой инженерии: синей армированной термоленте, двухкомпонентной промышленной эпоксидной смоле и толстом прорезиненном брезенте. Любое высокотехнологичное оборудование, чудом попавшее сюда с Ярусов или добытое Легатами, немедленно модифицировалось, обматывалось изоляцией и герметизировалось от вездесущего мороза. Вся жизненно важная проводка экранировалась толстыми слоями фольги и резины, а хрупкие сенсорные панели безжалостно выламывались, уступая место физическим, тугим тумблерам, огромным рубильникам и механическим рычагам. Только такой, аналоговый интерфейс мог гарантировать, что во время очередного дыхания Искажения, когда электроника сойдет с ума, ты сможешь вручную перезапустить фильтры кислорода или сбросить заклинивший затвор магнитной винтовки. Это был мир, скрепленный изолентой, кровью и ненавистью — мир, где выживал не самый умный, а тот, чье оборудование было способно переварить грязь, лед и абсолютный мрак.
Глобальный катаклизм, обрушивший на планету пятьдесят пять пульсирующих Чёрных дыр, навсегда уничтожил привычную географию и само понятие непрерывного пространства. Территории, подвергшиеся воздействию сломанной физики, не имели четких, прочерченных по линейке границ; они представляли собой чудовищные, многослойные воронки, затягивающие в себя остатки земной реальности. Каждый такой очаг Искажения распространял свое влияние подобно кругам на воде от брошенного камня, формируя строго очерченные слои распада, переход между которыми означал не просто смену климата, но и изменение фундаментальных правил существования. Выжившие быстро поняли, что удаленность от эпицентра — это единственная переменная, определяющая, сколько минут или лет у тебя осталось в запасе, прежде чем твой разум или плоть будут стерты в порошок.
Самым внешним, самым обширным радиусом этого глобального распада стала Большая земля, или, как её чаще называли в народе, Мертвые земли. Это были гигантские территории бывших государств, замерзшие мегаполисы вроде заледеневшего Питера и вымершие промышленные узлы, куда Искажение не дотянулось своими прямыми, ломающими пространство щупальцами. Здесь законы ньютоновской физики, гравитация и течение времени всё еще оставались незыблемыми, но сама природа была необратимо отравлена близостью Бездны. Большая земля погрузилась в вечную химическую зиму, сковавшую реки многометровым панцирем грязного льда и покрывшую руины городов слоем токсичного пепла. Жизнь здесь представляла собой бесконечную, изматывающую борьбу за тепло и киловатты энергии в бетонных подвалах. Искажение присутствовало здесь лишь в виде давящего, вибрирующего на границе слуха низкочастотного гула и ядовитых циклонов, но именно Большая земля служила главным резервуаром человеческого ресурса — тем самым отчаянным муравейником, из которого рекрутировалось пушечное мясо для вооруженных фракций и откуда выходили в свой первый, смертельный рейд будущие Трапперы.
Двигаясь ближе к источнику гула, путник неизбежно пересекал невидимую, но физически осязаемую черту, попадая в Холодильник — колоссальную буферную зону, служившую ледяным предбанником Бездны. Здесь столкновение остатков земной атмосферы с температурными аномалиями Искажения рождало зону экстремального, неестественного холода, где ртуть в термометрах замерзала, а незащищенная кожа лопалась за несколько минут. Именно в Холодильнике пролегали основные рубежи обороны человечества: циклопические бетонные стены гарнизонов Волонтёров и ощетинившиеся магнитными орудиями аванпосты Эгиды. Реальность здесь уже начинала неуловимо сбоить, порождая сюрреалистичные феномены. Бетон покрывался «стеклянным мхом» — острой, как бритва, кристаллической флорой, способной прорезать армейский ботинок до кости, а в густом, сизом тумане рыскали первые, наименее восприимчивые к земной физике порождения Пустоты. Холодильник был территорией вечной окопной войны, где тяжелая пехота сжигала миллионы батарей и тонны шлаковой картечи, пытаясь удержать фазовых тварей от прорыва к беззащитным секторам Большой земли.
За линией огневых точек Холодильника, там, где заканчивался любой свет и отказывали компасы, начиналась сама Пустота — территория чистого, концентрированного Искажения. Это была зона, где пространство заворачивалось в узлы, а время могло течь вспять или застывать рваными кусками. Земля здесь была изрыта гравитационными колодцами и термическими воронками, способными за секунду расплавить танк или спрессовать человека в спичечный коробок. Пустота не прощала ни малейшей ошибки; это были исконные охотничьи угодья Трапперов и арена бесконечной кровавой грызни высших фазовых тварей. Пейзаж здесь менялся с каждым Выдохом Искажения: сегодня перед тобой лежало мерзлое болото из кислоты, а завтра на его месте вздымались в небо левитирующие скалы, опутанные паутиной статического электричества. Именно в этом хаосе, в самом центре смертоносных фазовых узлов, под чудовищным давлением искаженной реальности зарождались изоляты — драгоценные сгустки нарушенной физики, ради которых люди готовы были добровольно шагнуть в этот кошмар.
Но даже у Пустоты было свое, абсолютно темное и непроницаемое сердце. Эпицентр. Точка сингулярности, рухнувшая на поверхность планеты, которую выжившие окрестили Колыбелью. Это был горизонт событий, за которым заканчивалось любое человеческое восприятие. Ни один дрон, ни одна группа элитных ликвидаторов или самых опытных Трапперов, переступивших невидимую границу Колыбели, не вернулись обратно в своем уме. Плотность изломанного пространства там была настолько высока, что человеческий мозг, не способный обработать эту информацию, просто выгорал изнутри, замещая личность чем-то иным. Те немногие, чьи тела физически пережили контакт с Колыбелью, возвращались в Холодильник измененными. Их называли Адептами Колыбели. Лишенные эмоций, боли и инстинкта самосохранения, эти слепые фанатики стали симбиотами Искажения. С выжженными глазами и разумом, подключенным напрямую к пульсирующей воле Чёрной дыры, они охраняли подступы к эпицентру с первобытной, безмолвной яростью, используя магнитное оружие мертвых отрядов и саму пространственную магию Пустоты против любых чужаков, посмевших приблизиться к их новой, темной святыне.
В мире, расколотом Искажениями, само понятие перемещения грузов и людей превратилось в сложнейшую, смертельно опасную стратегическую задачу, сравнимую по масштабности с полноценной военной операцией. Глобальный климатический коллапс, превративший Большую землю в бескрайнюю химическую тундру, и непредсказуемые фазовые сдвиги вблизи Чёрных дыр навсегда уничтожили старую логистическую сеть цивилизации. Асфальтовые дороги были разорваны пучением вечной мерзлоты, порты вмерзли в многометровый лед, а привычный транспорт превратился в груды ржавого, бесполезного металлолома. Но, вопреки расхожему мнению выживших, ютящихся в подвалах замерзших городов, небо над планетой не стало абсолютной зоной смерти. Удивительный парадокс новой физики заключался в том, что чудовищные гравитационные аномалии, термические воронки и пространственные бреши, терзавшие поверхность, практически не поднимались выше уровня самых высоких довоенных небоскребов. Небо над Искажениями оставалось чистым, проницаемым для летательных аппаратов, но оно было Стеклянным Небом — ослепительно-далеким, стерильным и абсолютно недостижимым для подавляющего большинства населения Поверхности из-за критической нехватки топлива, технологий и ресурсов.
Там, на недосягаемой высоте, под защитными куполами Верхних Ярусов, авиация продолжала существовать, превратившись в символ божественного статуса элиты. Немногочисленные, бережно обслуживаемые вертолеты и винтокрылы штурмовой авиации корпораций, сверкая композитной броней, бесшумно скользили над ледяными пустынями, перебрасывая топ-менеджеров и критически важные грузы между изолированными секторами Мегаполиса. Эти машины были вершиной инженерной мысли: герметичные, оснащенные мощными фильтрами воздуха и навигационными системами, способными пробиться сквозь любой химический буран, они жили в совершенно иной реальности. Для обитателей Поверхности вид редкого вертолета, летящего высоко в свинцовом небе, был сродни явлению божества — напоминанием о том, что где-то существует жизнь без грязи, фазовых тварей и вечного голода. Корпорации ревностно охраняли свою монополию на воздух, жестко пресекая любые попытки Волонтёров или Эгиды восстановить полноценный воздушный флот, поскольку контроль над небом означал абсолютное стратегическое доминирование над замерзшим миром внизу.
Поэтому вся тяжесть войны за выживание, вся грязная и кровавая работа по снабжению аванпостов в Холодильнике легла на стальные плечи наземного транспорта. И главным звеном в этой цепи стали тяжелые, бронированные железнодорожные составы, пущенные по восстановленным венам старых монорельсов. Вдоль бетонной стены, отгораживающей Оплот от Холодильника, тянулись бесконечные, покрытые инеем пути, по которым, сотрясая замерзшую землю, двигались циклопические поезда. Это были не просто эшелоны, а полноценные сухопутные дредноуты, обшитые свинцовыми плитами и композитной броней, ощетинившиеся спаренными магнитными пушками и плазменными турелями для защиты от Порождений Искажения. Они питались от колоссальных магнитных батарей и компактных реакторов, медленно, но неотвратимо продавливая себе путь сквозь ледяные торосы, доставляя топливные стержни, боеприпасы и ротации свежего мяса на передовые рубежи. Защита этих железнодорожных артерий была приоритетной задачей для Волонтёров, поскольку остановка хотя бы одного состава означала неминуемую, голодную смерть для целого сектора обороны.
Там же, где рельсы обрывались, уступая место хаосу изломанной земли и вечного льда Холодильника, в дело вступала каста Краулеров — исполинских гусеничных вездеходов, ставших королями бездорожья. Каждый такой Краулер был размером с трехэтажный дом, представляя собой автономный мобильный бункер на широких, лязгающих гусеницах, способных переварить любой рельеф. Оснащенные мощными дизельными генераторами, переоборудованными под синтетическое топливо, они медленно ползли сквозь метель, оставляя за собой глубокие колеи в токсичном снегу. Кабина Краулера была цитаделью внутри цитадели: герметичная, обитая свинцом и прорезиненным брезентом для защиты экипажа от смертоносного электромагнитного импульса Фазового шторма. Краулеры были прожорливы, ненадежны и требовали постоянного ремонта, но только они могли доставить тяжелое буровое оборудование к фазовым узлам или эвакуировать подбитый экзоскелет авангарда «Эгиды» из эпицентра мясорубки, где любая другая техника просто застревала или сгорала от ЭМИ-удара.
И, наконец, на самой периферии этой логистической машины, в слепых зонах, куда не рисковали заходить ни Краулеры, ни патрули фракций, действовали тени Поверхности — Трапперы. Их транспортом, их единственным шансом на выживание и скорость в Пустоте, были магнитные байки. Эти легкие, маневренные машины, собранные из обломков довоенной техники и трофейных магнитных катушек, скользили над замерзшей землей на высоте нескольких десятков сантиметров за счет мощных магнитных подушек. Они были бесшумны, не оставляли следов на снегу и могли развивать чудовищные скорости, позволяя Трапперу молниеносно проскочить опасный участок или уйти от погони Панцирных гончих. Но за эту скорость приходилось платить страшную цену: магнитный байк не давал абсолютно никакой защиты ни от лютога мороза в минус пятьдесят, ни от кислотного тумана, ни от случайного осколка. Траппер на байке был гол перед Искажением, полагаясь исключительно на свою реакцию, инстинкты и удачу, зная, что любая, даже самая мелкая поломка или фазовый сдвиг на его пути означают неминуемую, мучительную смерть в одиночестве среди ледяного ничто.
— Работа есть, Чёрный. Как раз для таких, кому терять нечего, — Клим, грузный и седой бармен «Штольца», придвинул стакан, и тонкая струйка синтетического спиртного глухо ударилась о дно.
В баре, спрятанном глубоко под бетонными сводами базы «Эгиды», было душно. Воздух казался густым, пропитанным застарелым потом, дымом эрзац-табака и въедливым запахом озона и стылой пустоты, который ходоки приносили на подошвах своих утепленных ботинок прямо от границы Искажения.
Чёрный посмотрел на хозяина. Он не мигал — смотрел сквозь него, словно искал в его изрытой шрамами физиономии хоть какие-то признаки жизни.
— Прогуляйся до Мёрзлых доков, к мародёрам Шведа, — буднично добавил Клим, не сводя глаз.
— С падальщиками не делюсь ни изолятами, ни кислородом, — Чёрный отодвинул стакан.
Накопленные богатства, а точнее вырванные из пустоты изоляты, его не грели. Какой в них смысл, если завтра ты можешь стать кормом для фазовых тварей в ближайших промерзших руинах, и вся эта с трудом добытая светящаяся крошка просто останется лежать в грязи рядом с твоим телом? Чёрный часто спрашивал себя: что он, бывший послушник «Абсолюта», забыл в этом душном стойле для нормальных людей, где чужая жизнь стоит меньше, чем паршивый фазовый кристалл?
Память — штука липкая, похуже аномального «холодильника». Стоит в неё наступить, и она уже не отпускает, тянет назад, в те дни, когда небо над еще не поглощенным Питером не казалось таким свинцовым. Бывших среди Абсолютов не бывает. Наверное, он просто ждал, когда это инородное прошлое окончательно выжрет его изнутри.
— Вечно ты рожу воротишь, — Клим сплюнул на пол и принялся со злостью возить грязной тряпкой по металлической стойке. — Живешь как неприкаянный, Чёрный. Ни пайка тебе не надо, ни пойла. Сквозишь по Большой земле, будто тебя и нет вовсе. Смотри, доиграешься в призрака — однажды за КПП выйдешь, а патрули «Эгиды» обратно не пустят. Забудут, что такой вообще был.
Чёрный ничего не ответил. Просто развернулся и пошел к массивному гермовыходу. Клим был прав в одном: он действительно «сквозил». Только не от страха, а потому что в этом вымерзшем мире для него уже не осталось твердой почвы.
Воздух на открытом пространстве гарнизона казался густым, почти осязаемым, несмотря на лютый мороз. Он был пропитан кислым привкусом угольной гари и тяжелым, давящим запахом окислившейся ржавчины, который оседал на языке неприятным металлическим налетом — дыханием близкой Чёрной дыры. Чёрный невольно поправил ремни своего тяжелого термокомбинезона, чувствуя, как Искажение втягивает его в свои невидимые легкие, медленно отравляя всё живое внутри.
Навстречу ему из-за остова бронированного тягача «Эгиды» вышли двое. Они выделялись на фоне серого военного пейзажа, как яркие мишени в тире. Новенькие скафандры замкнутого цикла еще сохранили заводской лоск: ни единой заплатки, ни одного въевшегося пятна аномальной изморози. От них за версту разило оружейной смазкой и наивной уверенностью в собственной безопасности. Контрактники из «Легата», не иначе.
Чёрный проводил их коротким, тяжелым взглядом.
«Смертники», — промелькнуло в его голове. Эти парни шли так, словно под их ногами был ровный плац, а не земля, готовая в любой момент разверзнуться гравитационной воронкой.
В его понимании Искажение никогда не было просто территорией. Оно было непостижимым, голодным левиафаном, обладающим безграничной властью. Только вместо поклонения оно требовало человеческие рассудки, а вместо ответов — дарило предсмертные хрипы. И если ты решал, что можешь просто идти по его границам, пользуясь старыми картами и протоптанными тропами, ты уже проигрывал. С того самого момента, как защелкивал карабин на шлеме.
Чёрный никогда не доверял «безопасным» путям гарнизона. Прямая дорога рядом с Чёрной дырой — это кратчайший маршрут в никуда. Его собственные тропы всегда были кривыми, изломанными, пролегающими по самой кромке нестабильного пространства, там, где воздух дрожит от напряжения, а детекторы захлебываются в истеричном треске. Он шел наперекор здравому смыслу и самой физике, выбирая маршруты, которые патрули обходили за версту.
Только так, балансируя на лезвии ножа и чувствуя спиной ледяное дыхание небытия, он всё еще оставался живым. В этом и была его горькая победа — перехитрить Бездну еще на один день.
Чёрный шел по растрескавшимся, скованным толстой коркой льда плитам внутренней территории Оплота — главной цитадели «Эгиды». Он привычно переносил вес, стараясь не наступать в глубокие провалы в бетоне, откуда даже в такой мороз сочилась мутная, не замерзающая химическая дрянь, разъедающая подошвы. Здесь, за тяжелым охраняемым периметром, воздух не становился чище. Наоборот, к стылому дыханию близкой Пустоты примешивался едкий дух перегоревшего дизеля, синтетической оружейной смазки и прелой белковой каши из полевых кухонь. Звук его тяжелых утепленных ботинок тонул в общем, непрекращающемся гуле: где-то надрывно, с металлическим лязгом прогревали двигатель бронированного тягача, доносились отрывистые лающие команды офицеров и мерный, вбивающийся в виски топот патрульных в тяжелых экзоскелетах.
Взгляд Чёрного зацепился за массивную фигуру впереди. У одного из укрепленных ДОТов, прислонившись плечом к облупленной, испещренной пулевыми выбоинами стене караулки, стоял человек. Его силуэт в глухой матово-чёрной штурмовой броне казался неестественно неподвижным среди этого муравейника, почти вросшим в серый, пропахший порохом и отчаянием мир.
Чёрный прищурился от резанувшего глаза порыва ледяного ветра. Сквозь марево угольной пыли и выхлопных газов он безошибочно узнал эту манеру стоять — чуть наклонив голову, замерев, словно прапорщик даже сквозь грохот Оплота прислушивался к сводящему с ума низкочастотному шепоту Пустоты. Это был Серый.
Чёрный чуть замедлил шаг. Старый вояка, почувствовав на себе тяжелый взгляд, медленно повернул голову. На его лице, изрезанном глубокими морщинами, как затертая карта довоенных дорог, промелькнуло нечто, похожее на суровую радость — эмоцию, почти забытую в этом времени. Он не спеша отделился от бетонной стены и пошел навстречу. Его размеренная, экономящая каждое движение походка выдавала человека, который давно перестал бегать от смерти. Он просто научился с ней договариваться.
— Здорово, Чёрный! — голос Серого прозвучал глухо, с той самой въевшейся хрипотцой, которая пробивалась сквозь лязг металла и рокот генераторов.
Он протянул руку, и Чёрный ответил на жест. Ладонь Серого в кевларовой перчатке с обрезанными пальцами была жесткой, как старый приводной ремень, и удивительно горячей, будто только что вынутой из-под капота перегретого вездехода. Это короткое, сильное рукопожатие на мгновение выдернуло Чёрного из его привычного внутреннего оцепенения. Здесь, в Оплоте, среди сотен вооруженных до зубов, очерствевших людей, ощущение живого тепла другого человека оставалось высшей, ни с чем не сравнимой ценностью. Пожалуй, это было единственное по-настоящему «живое» касание за весь его бесконечный, вымораживающий душу день.
— Здорово, прапор, — Чёрный едва заметно кивнул, пряча озябшие руки обратно в карманы куртки.
Они стояли вдвоем посреди суеты военной базы — два чудом уцелевших осколка прошлого, которые еще не стерла в ледяную пыль эта земля. Вспомнились те дни, когда Чёрный был у командования «Эгиды» на особом счету. Лучший из вольных проводников, способный протащить научную группу через любое игольное ушко пространственных искажений. Вспомнилось, как они вдвоем тащили для яйцеголовых из бункера «Вектор», что под самым Слепым озером, те проклятые куски изменённой материи. От одного их излучения волосы на затылке седели за секунды, а армейские сканеры выгорали дотла, пуская дым. Серый тогда прикрывал спину, вслепую отстреливаясь во мраке, а Чёрный вынюхивал тропу там, где даже брошенные гайки зависали в воздухе. Старая дружба на краю Бездны не ржавела — она просто покрывалась толстым слоем инея до нужного момента.
Вдруг Серый подался вперед, сокращая дистанцию, и его голос упал до едва различимого, рокочущего шепота. Он быстро, профессионально стрельнул глазами по сторонам, проверяя, не греет ли уши какой-нибудь ретивый патрульный из службы внутренней безопасности.
— Чёрный, дело есть. Грязное. Не по уставу. Тут, в паре километров от Оплота, отряд «Спектра» обосновался. Мои дозорные их срисовали еще три дня назад. Компактно так сели, нагло. Прямо под боком, на самой границе Холодильника. Я доложил Корчагину, а тот… — Серый с нескрываемым отвращением сплюнул на обледенелую крошку под ногами. — Генерал уперся, что это подстава. Сказал, анархисты так близко к нашей базе не сунутся, мол, заманивают в засаду. Решил, что я теней пугаюсь, старый параноик.
Серый замолчал на секунду, его обветренные пальцы нервно перебрали потертый ремень импульсного автомата.
— А сегодня на рассвете я сам туда наведался. Внаглую, без приказа. И знаешь что? Там никого нет, Чёрный. Вообще ни одной живой души. Но вещи на местах: химические обогреватели еще теплые, изотермические спальники развернуты, аппаратура не тронута. Выглядит так, будто их всех в одну секунду ластиком из нашей реальности стерли.
— И почему ты просишь меня? У тебя целый гарнизон закованных в броню фанатиков за спиной.
— Корчагин мне категорически запретил туда соваться. Приказал периметр держать и не рыпаться, — Серый бессильно развел руками, досадуя на армейскую слепоту. — Я ждал Ермолову, думал её отряд привлечь, но она сейчас на жесткой вылазке, черт знает когда вернется. А ты вон, сам пришел. Ты — вольный. Тебе приказ генерала — пустой звук. Сходи, глянь свежим глазом. Что-то там не так. Пустота там… другая какая-то стала. Дышит иначе.
Чёрный медленно перевел взгляд в сторону циклопических стальных ворот Оплота. Там, за многотонными створками, начинался Холодильник — смертоносный лабиринт из вмерзших в землю портовых кранов, обрушенных цехов и непредсказуемых температурных аномалий, где минус тридцать могли смениться плюсовой температурой за один неверный шаг. Там, среди заледенелого индустриального хаоса, исчезновение целого вооруженного отряда анархистов выглядело еще более зловещим. Идти туда в одиночку было чистым, беспримесным самоубийством. Но старые долги и зудящее, годами выверенное профессиональное чутье уже перевесили осторожность.