- -
- 100%
- +
— Координаты скинь на тактический планшет, — ровно бросил он. — Загляну.
— Частоту нашу не забыл? — спросил Серый, чуть прищурившись и подмигивая, возвращая разговору привычный, солдатский тон.
— Такие вещи не вымерзают, Серый.
Прежде чем уйти в серое, кусачее марево Холодильника, Чёрный на несколько минут задержался у костра, вокруг которого во внешнем кольце Оплота сгрудились вольные наёмники и бродяги-одиночки. Пламя, неохотно пожирающее брикеты прессованного мусора, лениво лизало закопчённые бока самодельного котелка, а бледные, быстро гаснущие искры улетали в тяжёлое, низкое небо, растворяясь в вечных сумерках. Здесь, в этом крошечном кругу света, пахло горелой синтетикой, дешёвым табаком и застарелым потом — горькими запахами, которые в 2189 году заменяли людям домашний уют.
— О, Чёрный! Присаживайся, в ногах теплоотдачи нет, если только за тобой не гонится стая тварей из Трясины, — нервно хохотнул один из бродяг в засаленном пуховике, двигаясь на ящике из-под бронебойных патронов.
Чёрный молча присел на корточки, подставляя заледеневшие, негнущиеся пальцы скудному теплу костерка. Разговор тёк тягуче, обо всём и ни о чём сразу. Выжившие травили байки, заменявшие им и телевизор, и утренние газеты. Один истошно клялся, что видел в секторе Базальт полупрозрачную фигуру, которая не нападала, а просто смотрела с невыносимой тоской. Другой пересказывал слухи о том, что яйцеголовые на Слепом озере научились синтезировать чистый медицинский спирт из выделений пространственных аномалий. Новости этого мира всегда балансировали на тонкой грани между горячечным бредом замерзающего рассудка и пугающей правдой. И никто давно уже не брался судить, где заканчивается одно и начинается другое.
Кто-то из бродяг вытащил гитару — старую, с облупившимся лаком и наспех перетянутыми синтетическими жилами вместо порванных струн. Инструмент отозвался дребезжащим, чуть расстроенным от вечного холода звуком, и над костром поплыла нехитрая, надрывная минорная мелодия. В этот момент безжалостное время 2189 года словно замерло. Треск пожираемых огнем мусорных брикетов, негромкий, осторожный перебор и неспешные, приглушенные голоса создавали великую иллюзию безопасности.
Но Чёрному быстро стало душно от этой мнимой теплоты. Эта локальная идиллия казалась ему слишком хрупкой, почти фальшивой на фоне нависающей громады Пустоты. Он поднялся, физически чувствуя, как затекает спина под тяжестью бронежилета и баллонов терморегуляции. Глядя на пляшущие, изломанные тени, которые отбрасывали съежившиеся люди на промерзшие бетонные стены Оплота, он подумал о том, что Искажение — это не только гравитационные разломы и фазовые твари. Это, прежде всего, вот эта тяжелая тишина между куплетами. В том, как люди пытаются согреть онемевшие руки у жалкого огня, прекрасно зная, что буквально за границей света их ждёт только вечная мерзлота и голодный мрак. Все они здесь были лишь временными гостями, пылинками на теле умирающей планеты, и каждый такой костёр мог оказаться для любого из них последним.
«Мы греем руки у огня, который завтра неизбежно потухнет, — промелькнуло в его голове с холодной ясностью. — И каждый из нас втайне надеется, что именно его Пустота решит не замечать ещё одну ночь».
Философия не согревала тело, но отлично помогала держать голову холодной, не давая рассудку поплыть. Чёрный привычным жестом поправил лямки разгрузки, проверил фиксаторы на кислородной маске и неспешно направился к внутреннему блокпосту.
Сержант на выходе во внешнее кольцо — совсем еще молодой пацан, облаченный в громоздкую броню «Эгиды» и ещё не успевший до костей пропитаться местным ледяным цинизмом, — попытался было показать характер. Он преградил путь тяжелым стволом импульсного автомата, требуя пластиковую карту-пропуск. Но короткий, сухой хрип Серого, оживший в нашлемной рации юнца, быстро вернул того в суровую реальность. Парень нехотя опустил оружие, лязгнув сервоприводами, и проводил вольного траппера недовольным, колючим взглядом. Чёрный лишь криво усмехнулся про себя под маской. Секреты в этом мире стоят баснословно дорого, и этому сержанту до них ещё нужно было выжить и дорасти.
Впереди уже маячил массивный рубеж, отделяющий Оплот от Холодильника — изрезанный коррозией и аномалиями металл, густо затянутый спиралями ржавой колючей проволоки, покрытой иглами инея. Там, за этими воротами, начиналась территория, которую пытался подмять под себя отряд «Спектра». И тишина. Та самая «ватная», сдавливающая виски тишина, которая в этих проклятых местах никогда не сулила ничего хорошего.
Ожидая, пока с тяжелым скрежетом отъедут бронированные створки гермоворот, Чёрный невольно вспомнил об Алине. Сестра была здесь же, на базе «Эгиды», в относительной безопасности глубокого тыла Оплота, скрытая за метрами бетона и пулеметными гнездами. Но само её присутствие на краю Искажения было для него постоянным, саднящим источником тревоги.
Каждый сэкономленный кристалл, каждый удачный рейд вглубь Искажения за фазовыми изолятами или редкими деталями — всё это было ради неё. Он уже живо представлял, как на обратном пути заглянет к местным барыгам-перекупщикам на нижних уровнях базы и, не торгуясь, отсыплет им драгоценной светящейся крошки, чтобы выбрать для Алины какой-нибудь настоящий подарок. Здесь, где даже глоток чистой воды стоил крови, он хотел порадовать её чем-то из той, уютной и навсегда ушедшей жизни. Может быть, настоящей бумажной книгой, которую чудом вытащили из мертвого Некрополя, не дав ей истлеть, или просто плиткой нормального, не эрзацного шоколада из свежей контрабандной поставки.
Экономия должна быть экономной — этот жестокий девиз нового времени помогал ему сохранять рассудок, напоминая, что он не просто механически выживает изо дня в день, а по кирпичику строит хрупкий фундамент для их общего будущего. Если, конечно, этот ледяной ад не решит, что сегодня — его последний день.
Лязг ворот стих за спиной. Тишина обрушилась на него свинцовой плитой.
Здесь, в Холодильнике, она была не просто отсутствием звуков. Она казалась осязаемой, плотной, словно само пространство заполнили невидимой ледяной ватой, гасящей любые колебания. На этой территории всегда что-то происходило: скрежетали перепады температур, лопался от мгновенного замерзания бетон, выли фазовые гончие, хлопало на пронизывающем ветру ржавое железо, слышались далекие, глухие перестрелки мародёров. Но сейчас индустриальный мир словно затаил дыхание.
Не было слышно даже привычного, нервного писка наручного термосканера. Обычно в Холодильнике прибор сходил с ума, фиксируя скачки от минус тридцати до уверенного плюса каждые несколько метров, предупреждая о термических разломах. Но сейчас экран светился ровным, мертвым зеленым светом. Фон был на удивление стабильным, что само по себе пугало Чёрного до холодной испарины на позвоночнике куда больше, чем любой температурный шторм. Если аномалии замерли — значит, что-то невероятно мощное подавило их своей волей.
Чёрный медленно, выверяя каждый шаг, двинулся вперёд, обходя скованный вечным льдом скелет рухнувшего строительного крана. Он кожей чувствовал, как Пустота наблюдает за ним тысячами невидимых, равнодушных глаз из пустых глазниц окон заброшенных заводских цехов.
Где-то там, впереди, в сизом мареве мороза, едва заметно дымил химический костёр, у которого уже никто не грел руки.
— Не знаю я… — Клим нервно протирал грязной тряпкой и без того выскобленный до блеска граненый стакан. Его мясистые пальцы чуть дрожали. — Вроде не из наших, не с Большой земли. И не легатовский. Хотя выправка — чисто военная. Кадровый, не иначе. Причем из тех эшелонов, куда даже генералы «Эгиды» стучатся с докладом.
— Давай, выкладывай уже, — Алиса Ермолова оперлась о металлическую стойку, сжав кулаки так, что кожа на костяшках, покрытых мелкими шрамами от осколков, натянулась до мертвенной белизны. В её глазах плескалась холодная ярость.
— Тебя искал. Передать привет хотел. Фотографии чьи-то в руке сжимал, но спрашивал только командира спецотряда, тебя то есть…
— С самого начала, — голос Алисы упал до тихого, режущего шепота, от которого у Клима по спине пробежал холодок. — Как всё было, в деталях. Не зли меня, Клим. У меня сегодня был долгий день.
— Ну хорошо, хорошо… Спустился он сюда под самую бурю. Один.
Погода снаружи в тот час стояла такая, будто Пустота решила выблевать на Оплот все сожранные ею ледники. С неба падала не вода, а густая, перемешанная с едкой угольной пылью химическая слякоть, мгновенно замерзающая на броне. Ветер выл так, словно рвал пространство на куски. Тяжелый бронированный вездеход, гусеницы которого были забиты чёрным льдом по самые арки, тяжело вкатился на внутреннюю территорию базы. Дежурный капитан Комаренко, проклиная в рацию и этот мороз, и устав «Эгиды», тяжело шагнул в своем экзоскелете навстречу гостю.
Из вездехода вышел мужчина. Никакой спешки, укрываясь от кислотного града. Движения точные, скупые, выверенные до миллиметра. Он накинул на плечи плащ из какой-то матовой, невероятно дорогой термоткани, отталкивающей влагу, и взял жесткую пластиковую папку. Ловко, почти неуловимым фокусническим жестом, сунул инфо-чип с допуском прямо под визор шлема Комаренко, а следом — выудил из папки распечатанную фотографию. Настоящую, глянцевую бумагу, которую здесь не видели десятилетиями.
— Где найти её? — голос гостя перекрывал даже вой штормового предупреждения.
На фото была Алиса. Еще не измотанная бесконечными рейдами вдоль границы Искажения, гордая, с распущенными волосами, которые трепал ветер, не отравленный пеплом. В руках — тяжелый импульсный тесак, за спиной — штурмовой излучатель. Настоящая валькирия в бронекостюме замкнутого цикла. Комаренко молча всматривался в льдистые глаза незнакомца сквозь забрало шлема, пытаясь понять, кто перед ним — безумец или человек, которому принадлежит этот мир. В итоге капитан, не проронив ни слова, лишь указал закованным в сталь пальцем на тяжелые гермодвери бара «Штольц».
Буря снаружи бушевала, превращая Оплот в остров посреди ревущего небытия. Ветер крутил воронки из заледенелого мусора, а ледяная шрапнель лупила по бетонным крышам ангаров, словно невидимый бог расстреливал землю длинными очередями с орбиты. Природа и Пустота вели свой вечный бой на уничтожение, в котором людям была отведена роль простых мишеней.
В самом баре в тот момент стоял привычный, вязкий гул. «Штольц» жил своей угрюмой жизнью. Воздух здесь всегда казался твердым от перегара синтетического спирта, махорочного дыма и едкого запаха озона. Вдоль стен, на ящиках из-под снарядов и кривых лавках, сидели те, кто вернулся с границы. Наёмники «Легата» с пустыми глазами молча чистили оружие, методично втирая смазку в механизмы; бродяги-одиночки с дрожащими руками пересчитывали ржавые патроны, пытаясь понять, хватит ли им на фильтр для противогаза; раненые бойцы «Эгиды» глушили боль дешевым пойлом, уставившись в одну точку. Это был зверинец сломленных людей.
Но весь этот гул и звон кружек мгновенно стих, когда в коридоре раздался тяжелый, размеренный стук армейских ботинок, не похожий на шарканье местных завсегдатаев.
Мужчина вошел внутрь и откинул капюшон. Короткая армейская стрижка, намечающиеся залысины, впалые, бледные щеки. Но его глаза… большие, темные, они сканировали помещение с ледяным, математическим безразличием камеры наблюдения. Он не обратил внимания на направленные на него взгляды. Подошел прямо к стойке и толкнул фото к Климу.
— Знаешь её?
— Смотря зачем интересуешься, — Клим привычно включил «хозяина», нащупывая под стойкой рукоять дробовика и чувствуя за спиной присутствие тяжеловооруженного вышибалы в глухом шлеме. — Может, знаю. А может, память отшибло. Тут сквозняки сильные, выдувает всё из головы.
— Мясо. Настоящее. Горячее. И чистую воду. Вилку и нож, — абсолютно проигнорировал его игру гость.
Он выложил на стойку оплату. Но не грязные топливные талоны и не мутные изоляты. Он достал стопку безупречно чистых, старых стодолларовых банкнот — валюту, которая давно утратила свой мировой статус, но здесь, среди элиты контрабандистов, стоила целое состояние как символ чистого мира. Отсчитал ровно половину и небрежно пододвинул онемевшему Климу.
— Сделай так, чтобы меня не беспокоили. Я сяду в углу.
Алкоголь, который здесь заменял и воду, и снотворное, и антидепрессанты, делал свое дело. Рассудок трапперов, обычно острый, как лезвие хирургического скальпеля, сейчас был разъеден мутными литрами сивухи. Эта химическая коррозия уничтожала остатки осторожности — того самого инстинкта, что позволял им выживать среди аномалий Холодильника.
Взгляды захмелевших ветеранов, еще недавно травивших байки о монстрах, и дерзких, отчаявшихся новичков всё чаще прилипали к столику в тени. Там сидел гость. И сама его чистота, нетронутость его снаряжения без единой царапины, и, главное, ароматы горячего, настоящего мясного ужина со специями действовали на изголодавшуюся, подвыпившую толпу как запах крови на фазовых гончих. В их затуманенных мозгах уже не всплывали логичные вопросы: кто этот человек? Почему он один? Почему он так пугающе спокоен, сидя спиной к залу?
Осталась лишь примитивная, звериная арифметика 2189 года: у него есть всё, а у нас — ни черта. И это несправедливость, которую можно и нужно исправить прямо сейчас.
Лица бродяг, раскрасневшиеся, лоснящиеся от пота и копоти, начали искажаться в хищных, предвкушающих ухмылках. Грязные пальцы, привыкшие чувствовать только холодную сталь спусковых крючков, теперь нервно барабанили по липким от пролитого пойла столешницам. Некоторые начали незаметно расстегивать кобуры. Трезвый расчёт — «не лезь, если не знаешь, кто перед тобой» — пал под натиском пьяного куража и животного голода.
В их налитых кровью глазах гость перестал быть человеком. Он превратился в ходячий сейф, в кусок драгоценного мешка с чистейшими изолятами, который просто ждал, когда его распотрошат. Тишина в баре стала тяжёлой, густой, предгрозовой. В этой мертвой тишине слышалось только сиплое, сбивчивое дыхание людей, чей инстинкт самосохранения окончательно захлебнулся в спирту, уступив место слепой, первобытной жажде наживы.
— Приключения начинаются, — хрипло, предвкушающе прошептал один из бродяг своему напарнику, потирая грязные руки.
Тот понимающе кивнул, стянул с головы засаленную шапку и, тяжело пошатываясь от выпитого синтетического спирта, направился к столику гостя. Его шаги гулко отдавались в напряженной тишине бара. От траппера несло кислятиной, немытым телом и гарью — запахами человека, который давно проиграл свою войну с этим миром, но еще не понял этого.
— И чё это мы тут командуем? А? — бродяга по-хозяйски, с наглой ухмылкой оперся руками в грязных перчатках о края чистого столика, нависая над сидящим мужчиной, пытаясь подавить его своей массой.
Гость даже не вздрогнул. Он спокойно, с пугающей механической точностью отложил столовые приборы — ровно параллельно друг другу, по всем правилам забытого в этом веке этикета. Медленно, не меняя позы, глянул через плечо нахала прямо на Клима. Бармен стоял за стойкой, скрестив массивные руки на груди, и плотоядно скалился, ожидая, как этого чистоплюя сейчас размажут по бетону.
— Э, крендель! Ты оглох? На меня смотри, когда уважаемые люди с тобой…
Договорить он не успел. Пространство словно сжалось.
Руки траппера еще только начали отрываться от столешницы, чтобы схватить гостя за грудки, как мужчина неуловимым, смазанным движением сбросил их в стороны. В ту же долю секунды он впечатал голову обидчика прямо в тарелку с обжигающе горячим жарким. Раздался глухой хруст ломающегося носа. Дорогой, чудом сохранившийся фарфор брызнул в разные стороны острыми белыми осколками.
Оглушенный, ослепленный болью и обжигающим жиром траппер зарычал, попытался инстинктивно подняться, с силой упираясь ладонями в толстую деревянную столешницу. И тут же его рык перешел в нечеловеческий, пронзительный визг.
Тяжелый столовый нож с хрустом прошил его правую кисть, намертво войдя в дерево. В ту же секунду стальная вилка пробила левую. Гость пригвоздил его к столу. Идеально симметрично. Всё по правилам этикета.
Оскал Клима мгновенно стек с лица, сменившись маской первобытного ужаса.
Стоявший у стойки вышибала, закованный в трофейную броню «Эгиды», дернулся было на помощь. Он выхватил тяжелую дубинку-шокер, но не успел сделать и двух шагов. Гость, не поднимаясь в полный рост, текучим движением скользнул ему навстречу. Короткий, чудовищный по силе удар носком тяжелого ботинка снизу вверх — прямо в незащищенный стык брони в паху. Вышибала рухнул на колени с выпученными глазами, хватая ртом воздух, а затем свернулся на грязном полу калачиком, пуская кровавые слюни.
Третий доброволец, худой наёмник со шрамом через всё лицо, попытался вскинуть обрез импульсного ружья. Гость ушел с линии огня еще до того, как палец наёмника коснулся спуска. Перекат через соседний стол, глухой удар локтем в кадык — наёмник захрипел, выронив оружие. Гость перехватил падающий обрез в воздухе, одновременно ломая противнику колено коротким, сухим пинком.
Всё заняло не больше четырех секунд.
В «Штольце» повисла такая мертвая, звенящая тишина, что стало слышно, как тяжело и с хрипом дышит пригвожденный к столу бродяга, и как густая кровь, смешиваясь с остатками дорогого мясного соуса, мерно капает с края столешницы на бетонный пол. Кап. Кап. Кап.
Гость медленно выпрямился. Он стоял посреди бара, ничуть не сбив дыхание, небрежно, но профессионально сжимая в руках трофейный обрез. Ствол плавно обводил застывшую в ужасе толпу.
— Следующий выйдет отсюда ногами вперед. По частям, — ровным, почти скучающим голосом произнес мужчина. Ни капли адреналина. Словно он только что смахнул пыль с рукава.
— Кто… кто ты такой?.. — выдавил побелевший Клим, вжимаясь спиной в стеллажи с выпивкой. Его руки дрожали так, что звенели бутылки.
— Вопросы здесь задаю я. А ты на мой так и не ответил, — ствол обреза медленно повернулся и уставился прямо в грудь бармена.
— В рейде она! — срываясь на визг, быстро заговорил Клим, выставляя перед собой ладони. — С отрядом в Холодильнике! Через пару дней должна вернуться на базу, если аномалии не сожрут.
Гость задержал на нём тяжелый, сканирующий взгляд, от которого бармену захотелось провалиться сквозь землю.
— Передай ей привет от Звягинцева. Скажи, что ждать буду на заброшенной ферме, в Пепельной низине.
Мужчина спокойно закинул обрез за спину, забрал со стола свою пластиковую папку, брезгливо обошел скулящего на полу вышибалу и направился к выходу. Грохот его берцев по обледенелому бетону в абсолютной тишине бара звучал как ритмичный, неумолимый погребальный звон.
Тыл лагеря Спектра
Холодильник встретил его безмолвием вымороженного кладбища. Это был тот самый предбанник небытия — буферная зона между закованным в броню Оплотом и пульсирующей Пустотой.
Чёрный двигался плавно, текуче, почти не отрывая подошв от промерзшей земли, чтобы случайно не скрипнуть ледяной крошкой. Здесь, среди ржавых, намертво впаянных в лед скелетов портовых кранов и нагромождений грузовых контейнеров, покрытых толстым слоем инея, воздух казался выкачанным. Он был лишен всякого движения, словно само время на границе с Искажением замерзало и осыпалось на землю серым пеплом.
Он замер у края покосившегося бетонного блока, поудобнее перехватывая массивное, обжигающе холодное цевье ВССК «Выхлоп М». Громоздкий, футуристичный силуэт винтовки под чудовищный патрон 12.7-мм всегда внушал ему уверенность. Но сейчас, в этой ватной, поглощающей звуки тишине, даже такая огневая мощь казалась призрачной, почти бесполезной игрушкой против того, что дышало совсем рядом. Чёрный чуть повернул голову, активируя нашлемную гарнитуру.
— Серый, я в квадрате. Зашел с фланга, через разрушенный сборочный цех, — голос Чёрного был едва слышным шепотом, но микрофон исправно передал каждое слово. — Подтверждаю твою паранойю: «Спектра» нет. Лагерь анархистов пуст, как выпотрошенная тушка. Прием.
Далеко позади, на крыше самого высокого укрепленного здания Оплота, служащего командным пунктом, Серый замер, почти слившись с бетоном, прильнув к окуляру своей дальнобойной тепловизионной винтовки. Солнца здесь не видели уже много месяцев — тяжелый, свинцовый смог, вечно висящий над Холодильником, пропускал лишь тусклый, мертвенно-серый свет. Прапорщик медленно, выверяя каждый миллиметр, вел стволом, сканируя каждый оконный проем и излом обледенелой арматуры впереди идущего траппера.
— Принял тебя, — отозвалась рация сухим, потрескивающим от статического напряжения голосом. — Вижу твой тепловой контур в прицел, Чёрный. Но ты идешь по самому краю. За ту длинную постройку не суйся — там для меня мертвая зона, угол обзора перекрыт конструкциями, прикрыть не смогу физически. Оставайся в поле видимости. Прием.
Чёрный не ответил. Его скрытый под маской взгляд методично, сектор за сектором, сканировал стоянку анархистов. Здесь не было привычного после боя хаоса. Не было брошенных в кровавой спешке импульсных винтовок, не было россыпи стреляных гильз, вплавленных в лед, или следов волочения тел.
— Тут кое-что интересное… — Чёрный медленно, контролируя пространство вокруг, присел на одно колено, удерживая «Выхлоп» за пистолетную рукоятку так, чтобы в любой момент вскинуть его к плечу. — Вещи на местах: изотермические рюкзаки раскрыты, спальники развернуты, даже химический разогреватель под котелком еще работает. Но оружия нет. Ни единого ствола, ни одного ножа. Совсем. Они ушли со всем арсеналом, Серый. Но вот следы… Тут откровенная чертовщина со следами. Выключаю связь. Мне нужна абсолютная тишина, чтобы услышать, как дышит это место. Свяжусь, как проясню.
— Эй, вольный, ты чего удумал?! Стой, мать твою, я теб… — Рация захлебнулась возмущенным рокотом прапорщика, но Чёрный, не дожидаясь финала армейской тирады, щелкнул тумблером на предплечье.
Связь оборвалась. Тишина Холодильника тут же сомкнулась над ним, плотная и тяжелая, как ледяная вода над головой утопающего.
Цепочка отпечатков тяжелых армейских ботинок отчетливо читалась в густой, припорошенной свежим инеем бетонной пыли. Они тянулись ровным, почти парадным строем, след в след, не петляя и не сбиваясь. Прямо к самому углу, где высокие, глухие плиты забора плотно соприкасались со стеной старого, наполовину ушедшего под землю цеха.
Этот забор был не просто преградой. Это был рубеж. Именно за ним, буквально в паре метров, заканчивался предбанник Холодильника и начиналась территория абсолютного Искажения — Пустота, где законы физики выворачивались наизнанку.
Чёрный подошел ближе, жестко упирая приклад модернизированной ВССК в плечо и водя стволом из стороны в сторону. У самой глухой бетонной стены следы отряда «Спектра» обрывались. Резко. Необъяснимо. Безапелляционно.
Выглядело это так, будто человек, шедший впереди, не пытался перелезть через препятствие, не карабкался вверх по шершавой плите, а просто сделал шаг и перестал существовать в этой точке пространства. А следующий за ним анархист — шагнул в ту же пустоту с той же безукоризненной точностью.
«Фазовый Ткач?» — на мгновение задумался Чёрный, чувствуя, как под комбинезоном собирается липкий пот.
Эти твари, порождения Пустоты, не копались в мозгах. Им не нужна была дешевая телепатия. Ткачи взламывали саму локальную гравитацию вокруг человеческого тела, превращая людей в покорных марионеток на невидимых пространственных нитях. Жертвы всё прекрасно понимали, кричали и задыхались от ужаса внутри своих шлемов, но их руки и ноги двигались сами по себе, подчиняясь чудовищному внешнему давлению.
Именно поэтому здесь чувствовался такой пугающий, мертвый порядок. Никакой паники, никаких следов борьбы или хаотичного бегства. Те, кто ушел прямо сквозь глухую бетонную стену, чеканили шаг с неестественной, машинной синхронностью, выгибая суставы под страшными углами. Невидимый кукловод увел их идеальным строем. Они послушно забрали с собой всё оружие, оставив лишь пустые оболочки своего быта: раскрытые спальники, сухпайки и тихо гудящий обогреватель, который теперь казался одиноким маяком для исчезнувших мертвецов
Траппер почувствовал, как по загривку, несмотря на терморегуляцию костюма, пробежал потусторонний холод. Он стоял перед глухой стеной, отделяющей его от Пустоты, стеной, которая беззвучно сожрала до зубов вооруженный отряд, и чувствовал, как его двенадцатикилограммовый «Выхлоп» становится пугающе тяжелым и бесполезным. В этом мире абсолютная тишина никогда не означала безопасность. Она означала лишь одно: хищник уже выбрал цель, закрыл пасть и просто ждет, когда жертва сделает неверный шаг.