- -
- 100%
- +
Чёрный замер перед плитой, где обрывались следы. В голове набатом стучала мысль о пространственных разломах, скрытых сингулярных «карманах», которые Пустота порой забрасывала за свои границы, прямо в Холодильник. Если целый отряд анархистов строем вошел в монолитный бетон и не вышел с другой стороны, значит, сама ткань реальности здесь свернулась в бараний рог.
Он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил массивный ВССК на тактический ремень. Свободной рукой выудил из подсумка на бедре гладкий, тяжелый «мертвый изолят», заботливо покрытый матовым термореактивным полимером. Пальцы в толстых перчатках привычно, до автоматизма ощутили спасительную тяжесть выгоревшего осколка Пустоты и холод его искусственной оболочки.
В этом вымороженном мире такие фазовые пустышки были единственным способом «прощупать» нестабильное пространство впереди. Их чудовищная плотность позволяла бросать щуп далеко и точно, а полимерная оболочка работала как мгновенный детектор: при попадании в зону смертельного жара или абсолютного нуля она должна была вспыхнуть предупреждающим цветом, раскрывая ловушку до того, как в неё шагнет человек.
— Посмотрим, насколько ты голодная, дрянь, — едва слышно пробормотал он под нос.
Короткий, резкий замах. Сфера по выверенной дуге полетела точно в ту невидимую точку, где последний след ботинка «спектровца» впечатался в мерзлую пыль перед самой плитой.
Чёрный весь подобрался, ожидая чего угодно: беззвучной вспышки скрытого термопятна, способного за долю секунды испарить плоть и расплавить металл, или того, что тяжелая сфера просто канет в глухую стену, как камень в темную, стоячую воду, не издав ни звука.
Звонкий, резкий металлический щелчок разорвал тишину, гулким эхом разнесшись по пустому, вымороженному Холодильнику.
Шарик просто ударился о грязный, промороженный насквозь бетон и совершенно по-земному, бесполезно отскочил в сторону. Полимерная оболочка осталась тускло-серой, не выявив температурных перепадов. Физика здесь, на границе с Бездной, работала как часы. Бетон был просто бетоном. И этот мертвый порядок пугал куда больше любой аномалии.
Чёрный на секунду замер, глядя на обледенелую сферу. Никакой аномалии. Никакого искажения пространства. Просто глухая, промерзшая насквозь бетонная стена покрытая инеем пыль. Ошибка. На границе с Пустотой ошибка чаще всего стоит жизни, но здесь она стоила лишь потерянного времени и лишнего шума. Значит, они не исчезли в гравитационном разломе — анархисты из «Спектра» просто умели чертовски хорошо заметать следы или использовали какой-то хитрый, скрытый лаз, который сверху, из тепловизионного окуляра снайперской винтовки Серого, казался монолитным тупиком.
Он покрепче перетянул тактический ремень ВССК «Выхлоп М» за спиной, физически чувствуя, как обжигающе холодный металл винтовки тяжело давит на лопатки даже сквозь термоподкладку. Массивная, двенадцатикилограммовая туша оружия требовала идеальной, надежной фиксации. Чёрный подтянулся, намертво ухватившись пальцами в бронированных перчатках за крошащийся, покрытый ледяной коркой край бетонной плиты. Мышцы привычно, с тихим скрипом кевлара напряглись под бронепластинами штурмового комбинезона.
На той стороне, за забором Холодильника, его встретил редкий, мертвый лесок. Чахлые, неестественно искривленные деревья стояли здесь как безмолвные часовые — они чудом уцелели после Катастрофы, не сгорев в пламени, а просто окаменев от вечного холода, навсегда сохранив свою мертвенно-серую, облупившуюся кору. Чуть поодаль густели заросли колючего кустарника, покрытого «стеклянным мхом» — ядовитой дрянью, хрустящей под ногами и выделяющей едкий газ.
Трапперы-бродяги обходили такие места десятой дорогой: температурных аномалий прорва, а путных образцов, за которые барыги отсыплют хотя бы щепотку мутных изолятов — абсолютный ноль. Мусорные, вымороженные до звона гиблые места. Поговаривали, что здесь бродит «Обмороженный» — мутировавший мародёр, у которого мозги не до конца выжгло низкочастотным гулом Пустоты, и он до сих пор хрипло выпрашивает топливные брикеты, целясь в тебя из ржавого, намертво заклинившего ствола. Бредни замерзающих, пугалки для новичков у гудящего генератора. В этом мире всё предельно просто: либо ты живешь и идешь дальше, либо ты кусок мерзлого мяса. Третьего не дано.
Чёрный замер на верхушке забора, плавно припав к бетону. Его комбинезон, перекрашенный в ломаные, рубленые оттенки серого, белого и стального, идеально сливался с выщербленной плитой и ползущим со стороны Дикой промзоны химическим туманом. Даже самый опытный глаз контрактника не сразу отличил бы его неподвижный силуэт от куска старого фундамента.
Он мягко, как огромный кот, приземлился на той стороне, самортизировав удар коленями. ВССК тут же оказался в руках, тяжелый приклад привычно уперся во впадину плеча.
Там, далеко за окаменевшими деревьями, мелькали мелкие точки. Грязно-зеленые термокомбинезоны «Спектра» на фоне коричневой, скованной льдом земли горели в оптике, как яркие мишени в тире. Они двигались вглубь Дикой промзоны, всё дальше отдаляясь от своего брошенного лагеря, выстроившись в грамотную боевую колонну.
— Чего вы там забыли, парни?.. — едва слышно прошептал Чёрный, ловя фигуру замыкающего анархиста в перекрестье оптического прицела. Палец мягко лег на спусковой крючок.
И тут же он почувствовал — что-то не так.
Что-то маленькое и на удивление теплое слабо ткнулось в его тяжелый, окованный сталью ботинок лбом, тихо и очень жалобно поскуливая. Чёрный не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул на его лице, он лишь медленно скосил глаза вниз. Маленький комок деловито принюхался к запаху армейского берца, а затем звук резко изменился. Существо утробно, совсем по-взрослому, с хриплым клокотанием зарычало, и в этом рыке послышалась леденящая кровь угроза, никак не соотносившаяся с его крошечными размерами.
Чёрный очень медленно, не делая резких движений, начал смещать ствол тяжелого «Выхлопа» вниз, гадая, кто из порождений химической зимы решил составить ему компанию в этой мертвой зоне.
Он замер, стараясь даже дышать через раз. У его ног копошился комок обманчивой безмятежности — дикий, агрессивный и смертельно опасный в самом ближайшем будущем. Это был щенок Панцирного волка.
В голове траппера тут же всплыло яркое воспоминание об одном из самых первых выходов, когда он, еще зеленый, не обстрелянный новичок, водил бойцов «Эгиды» за редкими химическими образцами. Старый прапорщик Серый тогда, куря дешевую папиросу, предупреждал: «Если видишь Панцирного волка, и он тебя сразу не атакует — значит, он уже всё просчитал и просто выбирает, с какого бока начнет отрывать от тебя куски».
Чёрный тогда своими глазами видел, на что способна взрослая особь, выжившая в этом ледяном аду. Эти твари вырастали до двух метров в холке. Эволюция, подстегнутая соседством с Пустотой, лишила их шерсти, заменив её плотной, как танковая резина, кожей. Под ней нарастал толстый панцирь из роговых пластин, который порой играючи выдерживал попадание пистолетной пули в упор, а массивный, бугристый череп был прочнее бронестекла. Но пугала не их звериная мощь и не клыки, способные перекусить автоматный ствол. Пугал их интеллект. Панцирные волки обладали почти человеческим разумом, только куда более жестоким и честным. Они охотились слаженными стаями, использовали засады, не бросали своих подранков и никогда, ни при каких обстоятельствах не отступали, если чувствовали в воздухе сладкий запах человеческого страха.
Малец между тем неуклюже задрал заднюю лапу, деловито пометил каблук стального берца теплой, едкой струйкой и снова, уже требовательно, заскулил, глядя на огромного траппера снизу вверх.
— Зараза… не мать я твоя, — проворчал Чёрный, физически ощущая, как под плотной термотканью комбинезона по спине пробежала струйка ледяного пота.
Логика этого вымороженного мира была проста и абсолютно беспощадна: если здесь, у твоих ног, скулит щенок, значит, разъяренная мать находится на расстоянии одного прыжка. А взрослую Панцирную гончую одиночными из снайперки в упор не остановишь. Она не бегает — она перемещается ломаными, смазанными рывками, быстрее, чем человеческий глаз успевает сфокусироваться в сером тумане, а замерзший мозг — отдать команду пальцу на спусковом крючке.
Стоило ему об этом подумать, как ватную, тяжелую тишину Холодильника разорвала бешеная, истеричная стрельба. Палили не прицельно — просто в панике давили на гашетки импульсных автоматов, обильно поливая скованные льдом кусты раскаленным свинцом и плазмой. Звук доносился со стороны тех самых исчезнувших анархистов «Спектра», чьи силуэты он засек секундами ранее.
Чёрный, уже на ходу защелкивая магнитные замки шлема и с шипением пневматики опуская глухую боевую маску, вскинул к плечу массивный ВССК «Выхлоп М». Зеленоватая цифровая сетка тепловизора заскользила по изломанным фигурам в грязно-зеленых термокомбинезонах, которые теперь хаотично метались среди окаменевших деревьев. Он прильнул к окуляру прицела, навел резкость и едва не присвистнул от увиденного.
Чёрный замер, не в силах оторвать взгляд от линзы. То, что разворачивалось перед ним, не укладывалось ни в одну байку, пьяно рассказанную у костра в «Штольце». Это была монументальная «картина маслом», написанная кровью, отчаянием и пространственным безумием прямо на границе Дикой промзоны.
Пятеро бойцов «Спектра» в заляпанной замерзшей грязью броне двигались чудовищной, механической походкой сломанных марионеток. Их движения были дергаными, неестественными, суставы выгибались под странными углами, словно кто-то невидимый и безмерно жестокий дергал за нейронные ниточки, заставляя их мышцы сокращаться против их собственной воли. Они палили от бедра, вслепую заливая огнем пустоту, и дымящиеся гильзы дождем сыпались на жухлую, покрытую инеем траву, протаивая в ней черные дыры.
А в самом центре этой безумной поляны, среди завихрений «фазового зеркала» — аномалии, которая ломала свет и искажала само пространство до тошноты, — разворачивалась немая схватка титанов.
Огромная Панцирная гончая — настоящая первобытная машина смерти, покрытая буграми костяных наростов — яростно металась вокруг своей цели. Она была похожа на серую, неотвратимую молнию: каждый её прыжок был математически выверен, каждый оскал обнажал клыки, способные рвать танковую броню. Но она не атаковала. Великая хищница захлебывалась в хриплом, надрывном рыке, бессильно царапая когтями обледенелую землю, поднимая в воздух облака радиоактивной пыли.
Перед ней стоял Фазовый Ткач.
Он был древним и невероятно матерым. Существо, порожденное самой Пустотой. Кожа на его непропорционально вытянутом, лишенном глаз черепе висела полупрозрачными, пепельными складками, сквозь которые пульсировали черные, набухшие от энергии Искажения вены. На нем еще сохранились вплавленные прямо в плоть лохмотья тяжелого защитного скафандра — эхо того времени, когда он был человеком. Его аура светилась холодным, чуждым разумом, в котором не осталось ничего земного, кроме изощренной, возведенной в абсолют жестокости. Но он не наносил прямого ментального удара, не выжигал остатки сознания скулящей гончей.
Ткач просто стоял, непоколебимый, как памятник небытию, сжимая в каждой из своих длиннопалых, узловатых, покрытых трупными пятнами рук по крошечному, скулящему щенку. Панцирная гончая видела, как острые, словно хирургические скальпели, когти порождения едва не протыкают тонкую роговую чешую её потомства. Живой щит. Заложники, купленные ценой материнского инстинкта.
Чёрный медленно перевел взгляд вниз, на своего «оборванца» у ботинка. Мелкий замер, смешно склонив тяжелую, угловатую голову набок, и смотрел на траппера черными, как полированный антрацит, бусинками глаз. В этом взгляде не было животной тупости — только немая, отчаянная просьба и пугающее, почти человеческое понимание ситуации. Понимание, которое страшило Чёрного больше, чем сам Фазовый Ткач.
— Отсюда не достанем. Пространство ломается, пуля уйдет в сдвиг. Надо ближе, — прошептал Чёрный, и его голос в герметичном шлеме прозвучал непривычно глухо, отдаваясь в ушах.
Щенок коротко, по-военному мотнул мордой, словно принимая условия игры и подтверждая приговор.
Чёрный не привык раздумывать, когда цель уже была взята в перекрестье. Он одним резким, уверенным движением сгреб мелкого под мышку, чувствуя сквозь броню, как часто и гулко бьется крошечное, горячее сердце, и рванул вперед.
Ему предстояло сделать то, чего боялись даже ветераны «Эгиды». Сделать шаг за невидимую линию.
В одно мгновение он пересек границу Холодильника. Мир вокруг неуловимо, но страшно изменился. Звуки выстрелов анархистов вдруг стали вязкими, приглушенными, словно он погрузился на дно океана. Цвета выцвели, уступив место бесконечным оттенкам серого и непроглядно-черного. Воздух здесь был другим — он пах озоном, жженой медью и абсолютным, стерильным ничем. Это было Искажение. Территория Пустоты.
И как только его тяжелый ботинок коснулся этой проклятой земли, Чёрный почувствовал это. Чувство чужого, голодного взгляда, сверлящего затылок. Пустота не просто заметила его. В Искажении нет секретов. Как только живая, не зараженная фазовым распадом кровь пересекла периметр, каждая тварь, скрытая в черном тумане в радиусе километров, подняла голову. Охота на чужака началась.
Путь к поляне лежал через полосу препятствий, созданную изощренной физикой Бездны. Прямо перед ним в воздухе дрожало густое марево — «термическая воронка», раскаляющая атмосферу внутри себя до температуры плавления стали. Чёрный резко вильнул вправо, уходя в скольжение по льду, едва не зацепив краем массивного наплечника невидимый горизонт событий этого миниатюрного ада, который мог в мгновение ока превратить его кости и броню в раскаленный шлак. Благо, в тусклом свете аномальную дрянь было видно неплохо — по характерному преломлению света и расходящимся кругам тающего снега.
Он пролетел мимо зарослей стеклянного мха, не обращая внимания на то, как его хрупкие, острые как бритва споры со скрежетом впиваются в кевларовую ткань штанов. Отодрать эту дрянь — задача на пять минут в тамбуре Оплота, а вот выковыривать из себя пули одурманенных «спектровцев» или ждать, пока Фазовый Ткач почувствует свежий разум на своей территории, времени не было совершенно.
Чёрный двигался максимально низко, текуче, почти прижимаясь к мертвой земле. Он использовал каждый ржавый остов довоенного экскаватора и каждый вросший в лед бетонный блок как укрытие, неумолимо сокращая дистанцию для одного-единственного, решающего выстрела своего «Выхлопа», пока Пустота не сомкнула свои челюсти на его горле.
Оса
Алина Колохова стояла у узкого, бронированного окна на втором этаже бывшего административного здания, превращенного в укрепленную казарму Оплота. Она задумчиво смотрела сквозь амбразуру на вымороженный плац. В толстом, пуленепробиваемом стекле, покрытом слоем вековой угольной пыли и колючей изморози, слабо отражалось её лицо. Светлые, почти прозрачные глаза — льдистая фамильная черта Колоховых, точно такие же, как у Саши. Длинные светлые волосы были туго стянуты в жесткий хвост, чтобы не цеплялись за гермоворотник и не мешались под тактическим шлемом, но несколько непокорных прядей всё равно выбились, обрамляя уставшее лицо.
Ей было двадцать пять. Рост средний — как раз такой, чтобы не выделяться в разношерстной толпе наемников и военных, но и не казаться хрупкой добычей. Оса не пыталась строить из себя бездушную «железную леди» этого вымирающего мира, но свою человеческую мягкость давно и надежно научилась прятать глубоко, под композитные бронепластины легкого разведывательного комбинезона замкнутого цикла. На краю Пустоты по-другому нельзя: либо ты обрастаешь непробиваемой корой цинизма, либо Искажение пережевывает тебя и выплевывает.
На плече привычно, успокаивающе тяжело висел ремень крупнокалиберного магнитного дробовика — надежного, убойного аргумента в любом споре на короткой дистанции, способного пробить даже хитиновую броню местной фауны. Она доверяла этому тяжелому куску высокотехнологичного металла гораздо больше, чем многим людям вокруг.
Девушка нервно поправила жесткий воротник комбинезона и тяжело вздохнула. На душе было муторно и неспокойно. Брат ушел на вылазку за периметр уже несколько часов назад, и хотя она прекрасно знала, что Чёрный — один из лучших проводников в этом аду, предчувствие надвигающейся, неотвратимой беды липкой ледяной паутиной оседало где-то под ребрами.
— Опять в горизонт всматриваешься, Колохова? — раздался за спиной грубоватый, лязгающий из-за вокодера голос одного из тяжеловооруженных патрульных «Эгиды». — Не дрейфь, твой братец из любой фазовой петли вывернется. Он же как радиоактивный таракан — его даже дыхание Бездны не берет.
Алина медленно обернулась, и в её светлых глазах промелькнул такой острый, стальной блеск, что патрульный невольно осекся и переступил с ноги на ногу, бряцнув сервоприводами. Она не была злой по своей природе, но когда дело касалось единственного родного человека, её напускная «мягкость» испарялась быстрее, чем капля чистого спирта на раскаленной броне.
— Он ушел в сторону промзоны Холодильника, — тихо, но так, что каждое слово впечаталось в тишину коридора, сказала она, полностью проигнорировав глупую солдатскую шутку. — А там сейчас слишком тихо. Слишком стерильно даже для предбанника Пустоты.
Она снова отвернулась к стеклу. Вдалеке, над покатыми, обвалившимися крышами мертвых заводских цехов, висело тяжелое, свинцово-серое марево химического смога. Где-то там, среди вмерзшего в землю ржавого железа и невидимых температурных аномалий, Чёрный делал свою грязную, смертельно опасную работу. Делал только для того, чтобы она могла стоять здесь, в относительной безопасности Оплота, сытая и в тепле, и мечтать о чем-то большем, чем просто дожить до следующего расширения Искажения. Оса до хруста в костяшках сжала ребристое цевье дробовика. Ожидание всегда было самой невыносимой, выматывающей частью её жизни в этом 2189 году.
— Ну и где мне тебя там искать?.. — едва слышно, одними губами прошептала она, обращаясь к равнодушной серой мгле за окном.
Алина не стала ждать ответа от мироздания. Она резко, решительно оттолкнулась от холодного подоконника и быстрым, чеканящим шагом направилась к выходу. Спускаясь по гудящим металлическим пролетам лестницы, она уже не думала ни о строгих приказах командования «Эгиды», ни о блокпостах. Когда дело касалось брата, её привычная, хладнокровная рассудительность уступала место слепой, почти животной преданности.
Но стоило ей только толкнуть плечом тяжелую гермодверь, выйти на открытое, пронизываемое ледяным ветром пространство внутреннего двора и направиться в сторону внешнего периметра, как мертвую тишину промзоны Холодильника разорвал плотный, захлебывающийся шквал концентрированного огня.
Звук был страшным — невероятно тяжелым, гулким. Он ударил в высокие бетонные стены Оплота, заставив рефлекторно вздрогнуть всё живое на базе. Спустя долю секунды промерзшую землю под её ногами ощутимо, до тошноты тряхнуло, словно где-то совсем рядом, впереди, сработал колоссальный гравитационный разряд, сминающий пространство.
А затем ледяной воздух прошили сухие, истеричные, высокочастотные очереди импульсных карабинов «Спектра», которым в такт, грубо, ритмично и надрывно, начали подпевать тяжелые бронебойные хлопки магнитных штурмовых винтовок. Кто-то там, во мраке Холодильника, вел бой на полное уничтожение.
Алина физически похолодела, и дело было вовсе не в пронизывающем ветре. Это не была штатная огневая тренировка гарнизона или случайная стычка патруля с обмороженными мародёрами. Судя по плотности огня, там, впереди, шла настоящая, отчаянная бойня.
— Саша! — сорвалось с её побелевших губ имя брата.
Она резко прибавила шагу, переходя на тяжелую рысь, и вскоре оказалась у самого последнего, внешнего блокпоста «Эгиды». Здесь всё уже стояло на ушах. Дежурная смена ощетинилась стволами в сторону промзоны Холодильника. Бойцы в массивных, покрытых инеем штурмовых экзоскелетах намертво припали к промерзшим бетонным блокам, а стрелок на вышке судорожно вращал спаренным стволом крупнокалиберного магнитного пулемета, пытаясь высмотреть невидимого врага в наползающем со стороны Искажения химическом тумане.
Алина подошла к самому заграждению из ржавых противотанковых ежей. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица в тесной клетке. Она видела, как за блокпостом, там, где заканчивался порядок и начинались искореженные морозом конструкции и серый, крошащийся бетон, воздух густо подрагивал от озона и статического напряжения. В глазах девушки застыл первобытный страх, смешанный с такой яростной решимостью, перед которой пасовали даже законы этого мертвого мира.
Она шла быстро, едва сдерживая желание сорваться на отчаянный бег. Каждый шаг давался с трудом — и не из-за веса её легкого разведывательного комбинезона или тяжелых армейских берцев, а из-за липкого, холодного ужаса, который стальной хваткой сковывал внутренности. Она изо всех сил старалась дышать ровно, глубоко, ровно так, как учил её Чёрный, но сердце предательски колотилось где-то в самом горле, мешая глотать ледяной воздух.
Она так и не увидела его лица перед уходом. Он не зашел попрощаться, прекрасно зная, что она сразу почует неладное, начнет отговаривать или, того хуже, проситься в рейд вместе с ним. Вместо этого на её наручный тактический планшет пришло короткое, сухое текстовое сообщение: «Ушел в Холодильник по наводке. Будь в Оплоте, к ужину вернусь. Не лезь никуда. С.»
Эти скупые строчки теперь жгли экран устройства сквозь плотную ткань кармана. «Не лезь никуда». Будто он не знал свою сестру. Будто не знал, что она скорее с разбегу прыгнет в раскаленную термическую воронку, чем останется смирно сидеть в душном баре, когда со стороны предбанника Пустоты доносятся звуки настоящей мясорубки.
На самом блокпосту, где закованные в броню бойцы «Эгиды» застыли за брустверами, воздух был наэлектризован до предела. Алина остановилась на секунду, невольно прислушиваясь к шипению мощной полевой рации, которую держал в руке полковник Волков. Голоса из динамика звучали сухо, с металлическим искажением вокодеров, и неестественно четко на фоне далекой, глухой канонады:
— «Молот-1» и «2» на позиции, — донеслось из рации сквозь треск статики. — Окопались у старых кранов.
— «Молот-7» и «9» на позиции, тепловых сигнатур противника не наблюдаем. Сканеры чисты.
Эти доклады казались девушке изощренным издевательством. Как можно было «не наблюдать противника», когда от грохота плазменных разрядов закладывало уши, а вечную мерзлоту под ногами ощутимо трясло? Она посмотрела на Волкова — полковник стоял абсолютно неподвижно, как изваяние из серого, посеченного осколками гранита. Девушка двинулась было вперед, к тяжелым гермоворотам, ведущим к брошенному лагерю «Спектра», когда путь ей жестко преградил лейтенант.
— Куда прешь? Жить надоело? — процедил у бруствера лейтенант Сидорин, его рука в кевларовой перчатке непроизвольно легла на кобуру с импульсным пистолетом.
Алина даже не замедлилась. Она лишь гордо вскинула голову, и в её светлых глазах, обрамленных выбившимися прядями, блеснула такая холодная, убийственная решимость, что лейтенант на секунду замешкался, словно наткнувшись на невидимую стену.
— Оставь, лейтенант, пусть идет, — не оборачиваясь, хрипло бросил Волков. Полковник продолжал неотрывно смотреть в сторону Дикой промзоны, и его голос был лишен всяких эмоций — только сухая констатация факта. — На границе с Бездной от старости не умирают.
Слова старого вояки хлестнули по лицу, как ледяная ветка на сильном ветру. «Мрут не от старости» — горькая, неприкрытая правда 2189 года, которую Алина всегда старалась гнать от себя прочь, прячась за надежностью брата. Она не ответила, лишь прибавила шаг, проходя мимо ощетинившихся магнитных пулеметов и настороженных взглядов охраны.
Оса замерла у края последней, наполовину разрушенной бетонной постройки, за которой начиналась настоящая, вымороженная пустошь Холодильника. Она подняла голову, инстинктивно ища глазами единственную точку опоры в этом надвигающемся сером мареве. Далеко позади, на вышке главного командного пункта Оплота, на фоне свинцового, тяжелого неба, застыл неподвижный, как горгулья, силуэт.
Это был Серый. Напарник брата, старый прапорщик, человек, который видел этот мир исключительно через перекрестье тепловизионной оптики и редко ошибался в своих прогнозах. Алина знала наверняка: он ведет её в своем прицеле с той самой секунды, как она пересекла черту блокпоста. Заметив, что девушка смотрит прямо на него сквозь пелену снегопада, снайпер медленно оторвался от окуляра.