Сотворить судьбу. Мемуары автора серии Сиф

- И всё, я проснулся. Ну сон и сон, подумал я и уснул. Но после этого сна со мной стали происходить странные вещи, я стал чувствовать состояние прохожих, их настроение, их эмоции, их злость или радость. А когда я протягивал к ним ладонями руки, то мог видеть контуры их внутренних органов. Меня это напугало, но одновременно и заинтересовало. Постепенно я понял, что могу ладонями видеть, не ясно, но видеть и не только вокруг себя, но и просвечивать внутрь человека. Иногда я этим даром пользуюсь, но очень редко и только в крайне необходимых случаях.

Он тут же продемонстрировал свои способности, просветив меня своими ладонями. Его диагноз выявленных болячек меня поразил. Он всё точно о них рассказал и предложил некоторые из них подлечить. От лечения я вежливо отказался, и мы вскоре расстались, тепло распрощавшись. А по поводу внезапного его появления у меня в кабинете, всё было просто. Он по делам был у нас в ИТПМ, проходя мимо моего кабинета почувствовал мою головную боль и узнал меня. Так что это было? И в первом и во втором и в третьем случае. Я не знаю, и моё неверие в чудеса под вопросом.

4. Этюды из научной биографии.

Гиперзвуковая труба.

1971 год. Работать мне посчастливилось в известном, одном из центров аэродинамики летательных аппаратов страны, Институте Теоретической и Прикладной Механики (ИТПМ СО АН СССР), под руководством выдающегося учёного Струминского Владимира Васильевича. После нескольких отмеченных Академиком моих работ, меня назначили начальником аэродинамической трубы Т-326. Это должна была быть гиперзвуковая установка до M=15 (М= V/А, где V – скорость полета, А – скорость звука). Дело осложнялось тем, что это была копия трубы ЦАГИ Т-126, и эта труба, уже много лет построенная в ЦАГИ, не хотела запускаться и выдавать гиперзвук. Мне, 25-летнему парню, предстояло сделать то, что пока не смогли сделать в ЦАГИ, несмотря на свой 50-летний опыт создания труб. Через год я трубу запустил, при этом я выкинул на свалку 80% железа трубы проекта ЦАГИ, стоимостью, примерно, 1000 “Запорожцев”, который я только что купил на заработанные в отпуске на “шабашке” деньги. Вместе с конструктором Григорьевым спроектировал и изготовил в нашем институтском опытном производстве новые подогреватель, форкамеру, сверхзвуковой диффузор, а трёхступенчатую систему эжекторов заменил на одноступенчатый, с перфорированным насадком, который имел рекордную степень сжатия 130. На то время это был мировой рекорд для одноступенчатых эжекторов. На самом деле подогревателей мы сделали даже два, один для сверхзвука омический, из нихромовых труб, как у трубы Т-314, а другой плазменный, для гиперзвука. Этот подогреватель обеспечивал, подогрев воздуха перед соплом до температуры более 1000 градусов. Изготовили сопло М=16 на опытном заводе СО АН методом гальванопластики. По сути от проекта ЦАГИ остались только камера Эйфеля, рабочая часть и выхлопной дозвуковой диффузор с камерой шумоглушения. После запуска трубы меня повесили на доску почета, дали 25 рублей премии, выбрали в профком, приняли в члены КПСС и даже назначили председателем жилищной комиссии ИТПМ. Мне предстояло решать – кому дать, а кому не дать бесплатную квартиру (каждый год институт получал 15-20 новых квартир). Конечно это решение утверждала дирекция института.

Одними из самых интересных, по крайней мере для меня, были эксперименты на Т-326 по оптимизации аэродинамики гиперзвукового входа с космической орбиты в атмосферу активной зоны атомного реактора спутника, чтобы она полностью сгорела в атмосфере. Этот заказ мы получили после международного скандала, когда наш космический аппарат с ядерной энергетической установкой при сходе с орбиты горел и разваливался на радиоактивные обломки прямо над Канадой.

Пока решал проблему с запуском гиперзвука, на досуге соорудил летающую по залу платформу (примерно 1м2). На ней я лихо летал по залу, оттолкнувшись ногой от пола. Это была наглядная реализация моего изобретения – многосоплового эжектора с невероятно высоким коэффициентом эжекции – около 50, то есть 1 кг сжатого воздуха из сети, увлекал еще 50 кг из атмосферы. Не смотря на эти опыты и теорию, которые я опубликовал в начале 70-ых годов, до сих пор не слышал о применении этого изобретения. А труба стала не только гиперзвуковой, её диапазон я расширил от малого сверхзвука М = 2-3 до М = 16. Насколько мне известно, таких универсальных, труб больше нигде нет.

Историческая справка:

Владимир Васильевич Струминский. Академик, корифей аэродинамики. Легенда советского авиастроения, человек, чьи расчёты трансзвуковых и гиперзвуковых течений позволили советским самолетам и ракетам преодолевать немыслимые скоростные барьеры. Для меня академик Струминский — это прямая связь с высшим пилотажем научной мысли. Человек строжайшей внутренней дисциплины, чей мозг работал как безупречная ЭВМ. На его рабочем столе всегда царил идеальный порядок, а в формулах — строгая математическая красота. Струминский обладал редким даром видеть скрытую жизнь воздушных и газовых потоков там, где другие видели лишь хаос. Быть его сотрудником или соратником означало ежедневно сдавать экзамен на предельную точность. Он не прощал научной халтуры, но за тех, кто разделял его страсть к покорению гиперзвука, стоял горой.

Г лавный инженер СКБ.

1980 год. Кабинет Евгения Ивановича Шемякина в Новосибирском Академгородке всегда производил впечатление штаба, где принимаются решения планетарного масштаба. Массивные столы, заваленные чертежами, картами и отчётами, строгая тишина, нарушаемая лишь глухим тиканьем настенных часов.

Мне тридцать пять. Возраст, когда в советской академической среде ты ещё считаешься «молодым специалистом», которому положено внимательно слушать старших и годами ждать своей очереди. Но время тогда ускорилось до гиперзвуковых скоростей — холодная война требовала немедленных ответов.

Евгений Иванович сидел за столом, внимательно вглядываясь в лежащие перед ним бумаги. Когда я вошёл, он поднял на меня свой фирменный, насквозь видящий взгляд — взгляд человека, привыкшего рассчитывать траектории взрывов и движение тектонических плит. (Евгений Иванович хорошо меня знал, когда-то он работал завлабом в нашем институте)

— Проходи, Александр. Садись, — Шемякин указал на тяжёлый кожаный стул, напротив. Сняв очки, он потёр переносицу и заговорил своим спокойным, веским голосом, в котором не было ни капли чиновничьей суеты:

— Время поджимает, поэтому буду говорить прямо. Перед Академией партией и правительством поставлена жёсткая, срочная оборонная задача государственного значения. Сроки — «вчера». Нам необходимо создать принципиально новую структуру — Специальное Конструкторское Бюро Прикладной Геофизики (СКБ ПГ СО АН СССР). Директором назначен Алексей Тимофеевич Горбачёв, научными руководителями Академики Анатолий Семёнович Алексеев и Михаил Михайлович Лаврентьев, и у меня есть кандидатура на должность главного инженера и главного конструктора. Это ты.

В кабинете повисла звенящая тишина. Сказать, что я был ошарашен — не сказать ничего. Возглавить новое СКБ с нуля, отвечать за оборонный заказ перед ЦК и министерствами в тридцать пять лет?

— Евгений Иванович… — я на секунду замялся, подбирая слова. — Это колоссальная ответственность. Но у меня же нет опыта руководства структурами такого масштаба. Я учёный, инженер, экспериментатор. Но масштаб главного инженера и главного конструктора СКБ…

Шемякин мягко, но решительно перебил меня. Он подался вперед, положив свои крупные, по-сибирски основательные ладони на стол. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял министров и партийных боссов считаться с его мнением.

— Опыт — дело наживное, Александр. А вот характер и способность решать невыполнимые задачи — это либо есть, либо нет. Мне достаточно одного того факта, что ты запустил гиперзвуковую трубу. Ты поднял объект, который многие считали безнадёжным. Этот опыт — бесценен. Ты заставил работать сложнейший комплекс на пределе физических возможностей. Значит, укротишь и СКБ.

Он помолчал, давая мне осознать масштаб вызова, а затем добавил тише, но так, что мурашки побежали по коже:

— Стране нужны те, кто умеет ломать шаблоны и брать ответственность на себя. Назначать номенклатурного чиновника туда, где идёт штурм физики, я не буду. Мне нужен главный конструктор, который понимает, как металл ведёт себя на сверхскостях. Ну что, Александр? Вектор понятен. Принимаешь вызов?

Я посмотрел на Шемякина, потом в окно, за которым шумел вековой сибирский бор Академгородка. В этот момент я отчётливо вспомнил двенадцатилетнего мальчишку на алтайском сеновале, запускающего модель из щепок, и семнадцатилетнего пацана, шагающего в пустоту из люка самолета. Вся моя жизнь была подготовкой к этому прыжку.

— Принимаю, Евгений Иванович, — ответил я, чувствуя, как внутри разворачивается знакомая ледяная пружина готовности к бою. — Когда приступать?

Шемякин удовлетворённо улыбнулся и пододвинул ко мне первую папку с грифом:

— Прямо сейчас. Начинай формировать команду.

Конечно, я не мог отказаться от такого предложения, хотя представления не имел, чем же мы будем заниматься. Познакомившись с секретными документами в первом отделе, я понял суть дела, а также то, что это задание суперсекретное, супердорогое и правительство не ограничивает наши траты и ресурсы. Но дело в том, что наличие денег еще ни о чем не говорило, а ресурсы выдавались Госпланом СССР по решению партии и правительства. Главное – это ресурсы, то есть “лимиты – на строительство, материалы, проектирование, фонд зарплаты, автомобили, станки и т.д., и т.п. Нам дали все: и деньги, сколько запросим, и лимиты на ресурсы, сколько осилим. По поводу тематики моей работы в СКБ ещё не пришло время её раскрывать, так как предложенные нами системы стоят на вооружении МО и сильно засекречены. Можно только отметить, что тематика СКБ являлась смежной с моей специальностью, полученной в КАИ.

Интересный и очень поучительный был для меня этот период жизни. За первые два-три месяца мы организовали 20 лабораторий по 20 научных сотрудников и конструкторов. Выдали всем задание. И работа пошла! Только результата никак не могли получить. Помог случай. Я на заседание очередного научного совета пригласил одного из “нестандартных” учёных СО АН – директора одного из СКБ (член. Кор. АН СССР – Войцеховского). После заседания он подошёл ко мне и сказал:

- Задача для меня интересная, я возьмусь, - но от денег и договора отказался, сказав: - сначала стулья, потом деньги.

Через несколько месяцев проблема им была принципиально решена. Денег мы ему выплатили копейки, а система, построенная на его принципиальных решениях, работает до сих пор и охраняет покой и мир наших руководителей государства…

После этого наша организация была расформирована и на её основе было создано СКБ ВТ СО АН СССР, в котором я остался работать на прежней должности.

Историческая справка:

Евгений Иванович Шемякин. Академик, вице-президент СО АН. Суть личности. Выдающийся ученый в области механики горных пород и взрыва, один из ключевых руководителей Академии наук СССР. Человек колоссального государственного масштаба, умевший совмещать фундаментальную науку с решением сложнейших оборонных и народнохозяйственных задач. В нём поражало редкое сочетание сибирской основательности (выходец из Новосибирского Академгородка) и безупречной столичной академической стати. Шемякин обладал умом глубокого стратега. На посту председателя ВАК СССР и вице-президента Академии он видел всю научную карту страны как на ладони. В общении с коллегами и молодыми учёными всегда оставался подчёркнуто уважительным, но его тихий, спокойный голос на заседаниях весил больше, чем громогласные речи чиновников. Он ценил в людях самостоятельность мышления и всегда поддерживал тех, кто шёл на передний край науки, пробивая бюрократические заслоны.

Небожители в спортзале.

1980 год. Если бы обычный советский гражданин заглянул в тот день в спортзал Дома учёных Новосибирского Академгородка, у него, наверное, случился бы разрыв шаблона. Большой зал, где обычно стучали мячи и скрипели кроссовки, был неузнаваем. Огромные столы, выставленные массивной буквой «П», буквально ломились от дефицитных закусок, сибирских разносолов и батарей элитного алкоголя. Это было не просто застолье — это было закрытое стратегическое совещание высшего руководства советской науки и оборонной промышленности.

Во главе стола, как грозный, но мудрый патриарх, восседал сам Президент Академии наук СССР Анатолий Петрович Александров. Его знаменитая, абсолютно лысая голова поблескивала под лампами спортзала, а из-под густых бровей струился взгляд, способный утвердить миллиардный проект или в секунду помножить на ноль чью-то научную карьеру.

Атмосфера в зале была уникальной. Вокруг столов сидели директора институтов Сибирского отделения — порядка сорока человек, цвет мировой науки, в основном академики с мировыми именами, лауреаты и орденоносцы. Но здесь, перед Александровым, все их заслуженные и не заслуженные авторитеты испарялись. По очереди они выходили к Президенту Академии и, к моему изумлению, выглядели как провинившиеся школьники, не выполнившие домашнее задание. Они сбивчиво, волнуясь, докладывали о выполнении планов, о задержках в экспериментах, о сорванных союзных графиках, а Анатолий Петрович слушал их, изредка вставляя свои фирменные, ироничные, но бьющие наотмашь замечания.

Мне, тридцатипятилетнему главному конструктору, посчастливилось сидеть в самой гуще этого синклита небожителей. Моим соседом справа от меня по столу оказался сам Ефим Павлович Славский — легендарный «Великий Ефим», министр Среднего машиностроения, трижды Герой Соцтруда и хозяин всего атомного щита Империи, а слева не менее известный, более молодой заместитель министра (вскоре будущий министр) Общего машиностроения – Бакланов Олег Дмитриевич, под началом которого создавался ракетный щит СССР. Я вообще-то присутствовал на этом хурале совершенно случайно и не по рангу. Мой шеф, директор СКБ приболел и послал на своё место меня, строго-настрого наказав внимательно всё созерцать и слушать перипетии этого сверхвысокого совещания, чтобы досконально ему позже доложить все подробности. Мало того, я ещё и оказался за столом совершенно не в том месте, которое мне предназначалось по рангу – не в самом конце стола, а почти рядом с Председателем и ведущим – Президентом АН СССР. Между нами сидел только великий Славский.

Перед самым началом, меня подозвал к себе Шемякин, дал какое-то важное указание и отправил на место, но оно оказалось уже занято опоздавшим, одним из директоров-академиков. Он, чтобы не привлекать к себе внимание Председателя, скромно присел на моё место в самом дальнем конце стола около входа в спортзал. Не мог же я вытаскивать Академика со своего стула. Распорядитель зала увидев моё замешательство у занятого места, срочно вмешался и, недолго думая отвёл меня к единственно свободному месту - за стол Президиума собрания.

Пока академики бледнели у микрофона, Славский, которого все эти теоретические споры и оправдания директоров мало трогали, откровенно скучал. У него были свои, сугубо практические взгляды на жизнь и сибирское гостеприимство. Ефим Павлович то и дело тихо, почти шёпотом наклоняясь ко мне, шутливо комментировал поведение докладчиков и каждому тут же придумывал прозвище. Другой мой сосед слева, Бакланов, был настроен более серьёзно и тоже наклоняясь ко мне тихо шептал, указывая на запотевшую бутылку, что пора бы нам её распечатать, а то эти «одуванчики» ещё пару часов будут что-то мямлить, и нам нужно заняться более серьёзным делом, пока содержимое бутылок не перегрелось. Спросив моё имя и учитывая мой возраст, он обратился ко мне просто по имени:

— Так, Александр, ну-ка наливай, — вполголоса, но веско басил замминистра, пододвигая ко мне рюмку и беря в руку свою. — Хватит этих профессоров слушать, у них вечно всё «в процессе». Давай, подставляй свою. Однако я, понимая всю серьёзность момента и масштаб присутствующих, вежливо, но твердо отказывался поддерживать этот кавалерийский темп. От такого неповиновения он опешил. Наливать себе самому его статус не позволял, а нарушать свой главный закон — «один и не чокаясь не пью» — он не собирался. Когда я отказался поддержать его инициативу, сославшись, что я тут на службе, он понял это дословно и тут же спросил, к какой службе я отношусь, и что он тут же возьмёт у моего командира разрешение на приём мной алкоголя:

— Слушай, кто твой начальник, а? Назови мне его фамилию! Кто этот изверг, который тебе пить запрещает? Ты мне только скажи — я ему прямо сейчас такую кузькину мать покажу за издевательство над человеком, он у меня до конца дней чистые формулы без чернил писать будет!

Я едва сдерживал улыбку, косясь на сидевшего неподалеку Шемякина. Было неописуемое удовольствие наблюдать, как всесильный замминистра, перед которым трепетали закрытые города, готов был объявить войну моему руководству просто из-за того, что ему не с кем чокнуться за столом. В итоге Бакланов сидел, откровенно скучая перед пустой стопкой, но не выпуская меня из оборота. Он сурово хмурил брови и с чисто министерским пристрастием допытывался: - Так всё-таки, откуда ты – КГБ или ГРУ?

Мы так и сидели под приглушенный голос очередного оправдательного доклада перед столом Александрова. Славский ворчал, отправлял в рот кусок солёного груздя без водки и снова оборачивался к президиуму, где Президент АН СССР Александров в этот момент устраивал очередной разнос следующему академику. Я сидел между двумя полюсами этой великой системы и понимал, что именно на стыке этих характеров — жёстких, амбициозных, умеющих и требовать, и по-русски широко, с напором отдыхать — и держалась вся наша огромная держава.

Историческая справка:

Анатолий Петрович Александров — Президент АН СССР.

Великий физик, один из отцов советского атомного оружия, флота и энергетики. Интеллектуал с потрясающим чувством юмора, умудрявшийся сохранять внутреннюю свободу и академическое достоинство на самых вершинах власти.

Абсолютно лысая, ставшая легендарной голова, неизменная хитринка в глазах под густыми бровями и бесконечное обаяние. Александров сочетал в себе черты гениального учёного и мудрого русского мужика. Он мог на равных спорить в Политбюро, а через час с тем же увлечением и без тени высокомерия разбирать чертежи молодого сотрудника. В общении с ним поражал масштаб мышления: он видел развитие науки на десятилетия вперед. Его мягкий, но авторитетный голос мог остановить любую чиновничью глупость. Он олицетворял ту самую настоящую, «золотую» Академию наук, где ценилась мысль, а не ранг.

Ефим Павлович Славский Один из главных создателей советского атомного проекта, трижды Герой Социалистического Труда. Человек-глыба, руководивший «государством в государстве» (Минсредмашем) почти тридцать лет. От него веяло невероятной, почти первобытной физической и государственной силой (не зря в молодости он рубился в Первой конной армии Будённого). Славский не терпел мямлей и пустых докладов. Обладал уникальным качеством — умением мгновенно вникать в сложнейшие инженерные и физические проблемы, отсекая бюрократическую шелуху. Разговаривал жёстко, по-рабочему, но, если видел в молодом учёном или инженере искру, настоящую дерзость и готовность отвечать за результат — расшибался в лепёшку, выбивал любые ресурсы и прикрывал от любых проверок. Встреча с ним — это всегда был экзамен на профессиональную и мужскую зрелость.

Олег Дмитриевич Бакланов. Советский и российский государственный, партийный и хозяйственный деятель, один из руководителей ракетно-космической промышленности СССР. Министр общего машиностроения СССР (1983–1988) — ведомство руководило ракетно-космической отраслью. Руководил созданием ракетно-космического комплекса «Энергия — Буран», ракеты-носителя «Зенит», орбитальных станций «Салют-7» и «Мир». Секретарь ЦК КПСС (1988–1991) по вопросам оборонной промышленности. Первый заместитель председателя Совета обороны СССР. Герой Социалистического Труда. В августе 1991 года вошёл в состав Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП). После провала выступления комитета был арестован, содержался под стражей, в 1994 году амнистирован Государственной Думой.

Международный протокол

Май 1978 года. Новосибирский Академгородок стоял на ушах и вибрировал от напряжения. Сибирское отделение АН СССР готовилось к событию планетарного масштаба — визиту президента Мексики Хосе Лопеса Портильо. Номенклатурная машина работала на пределе возможностей, вылизывая каждый сантиметр гостевого маршрута.

Огромный спортзал Дома учёных на время превратился в парадную залу для торжественного приёма. Зрелище было монументальным: посреди зала высились бесконечные столы, выстроенные в гигантскую, безупречно ровную букву «Т». Вокруг них, словно солдаты на параде, теснились сотни парадных стульев. Высокие гости и партийные чиновники ещё томились где-то на официальных мероприятиях, но здесь всё уже дышало звенящим, парадным предвкушением. Воздух казался наэлектризованным от важности момента.

Движимый чистым научным любопытством и лёгким обывательским азартом, я заглянул в зал — просто поглазеть на этот триумф советского гостеприимства. Оценив размах, я уже развернулся, чтобы тихонько выскользнуть обратно, как вдруг тяжёлые дубовые двери с грохотом распахнулись. В зал, чеканя шаг так, что задрожали оконные стёкла, маршем вошли два невероятно колоритных персонажа. Это, похоже, были мексиканские офицеры из личной гвардии президента. Их парадные мундиры слепили глаза: обилие золотого шитья, аксельбанты, огромные начищенные бляхи и фуражки с высокими тульями. Они шагали, широко и утрированно размахивая руками, словно двигались на параде в Мехико.

Подойдя ко мне вплотную, вожак этого кавалерийского дуэта оглушительно топнул подкованным сапогом о паркет. Звук пошёл гулять эхом по высоким сводам спортзала. Офицер вытянулся струной и выдал в меня пулемётную, гортанную тираду на испанском, яростно сверкая чёрными глазами.

Я замер, растерянно моргая. Испанским я, разумеется, владел на уровне абсолютного нуля. Поняв, что сибирский учёный не понимает языка Сервантеса, суровый гвардеец перешёл к языку жестов. Он решительно зашагал к столам, требовательно обвёл рукой ряды стульев и, глядя на меня со смесью надежды и военной суровости, громогласно прогорланил на весь пустой зал:

— PREZIDENT?!

Ага! Ну, это слово в переводе не нуждалось. Службе безопасности требовалось немедленно выставить караул у священного места, где будет восседать охраняемый объект. В эту секунду во мне проснулся дух всесоюзного озорства. Терять было нечего. Я с самым серьёзным и ответственным видом подошёл к одному из стульев примерно в центре стола, уверенно ткнул в него указательным пальцем и, подражая армейскому баритону мексиканца, бодро отрапортовал:

— ПРЕЗИДЕНТ!

Реакция последовала незамедлительно, словно сработал скрытый пружинный механизм. Офицеры синхронно, с глухим щелчком вытянулись во фрунт по обе стороны от несчастного стула. Их лица мгновенно превратились в суровые посмертные маски, а руки легли на портупеи. Всё, они вросли в этот паркет. Своё боевое задание по охране ключевой точки они посчитали выполненным на отлично.

Я счёл за лучшее осторожно отступить в тень кулис и понаблюдать за развитием этой мизансцены. Ждать пришлось недолго.

Минут через пять в зал пулей влетел бледный, взмыленный чиновник из иностранного отдела Президиума СО АН. В руках он сжимал заветную папку с протоколом. Переведя дух, он поднял глаза и… осёкся. Увидев увенчанный золочёными гвардейцами стул, несчастный бюрократ схватился за сердце. Судя по тому, как краска отлила от его лица, по тщательно выверенной, согласованной во всех инстанциях и КГБ схеме рассадки, президент Мексики должен был сидеть вообще на другом конце стола!