Тяга и небеса. Горячий ветер степей

– Сальто, у него осколок в шее. Мотаем прямо поверх, не достаем, я не знаю, пробита артерия или нет, вот, держи магазин, прижми сюда…

Пару минут спустя стонущий Мигель болтался между сослуживцами, за руки и за ноги уносящими его в глубь леска.

«Полный пиздец». Старик понимал, что просрал эту задачу. Понимал, что, скорее всего, не успеет дотащить сослуживца до врачей. Понимал, что буквально все ошибки, которые мог допустить, допустил, что подвел салаг. И понимал, что они спалились.

Первый прилет застиг их на половине пути до укрытия. Визг, разрыв. И снова. И еще. И еще. Но они бежали. На подгибающихся ногах, хрипло дыша, они уносили раненого подальше от страшного места. И в какой-то момент их настигли. Миша почувствовал, будто в одночасье его ногу заморозили и кинули в кипящее масло, споткнулся, упал – и вторил стону Мигеля собственным криком.

– Мишань, что такое, что случилось?! – Сальто подскочил к нему и, порывшись, достал фонарик. – Ох, е-мое…

Колено Миши было пробито насквозь. Адская боль терзала старика, мучила, крала дыхание.

– Я тебя перевяжу, дядь Миш, только не выключайся.

– Пацан, вали отсюда. Бери Мигеля и тащи один, пересидите в блиндаже – и, как посветлее станет, уходи с ним. Если умрет – уходи один! Один, ты слышишь?! Не геройствуй, выйди, доведи начальству, что мы облажались.

– Но…

– Я тебе не лошадь, Вали отсюда, пиздюк. Я сам как-нибудь.

Сальто секунду постоял, достал из подсумка промедол, протянул товарищу.

– На вот. Не умирай только.

– Катись уже…

И молодой пацан, вечно с открытым ртом выслушивающий брюзжание Миши, крякнул, приподнял Мигеля и почавкал вперед.

Михаил не смотрел им вслед. Он всадил в плечо шприц с обезболом и начал мотать пробитое колено. Кровотечение было слабым, но нога болталась как на соплях. Кровоостанавливающее, бинт, два магазина по бокам колена, еще бинт. А вокруг рвались мины, рвались, давили на уши, с каждым прилетом сердце пропускало удар. Вот же твари.

Ну и плевать. Он воевал, когда вээсушные говнюки еще под себя ходили.

Михаил достал фонарик, примотал к нему бечевку, повесил на сук светильником вверх, включил. И пополз. Нужно, чтоб они продолжали бить по этой точке, не смещались, искали их там, где их нет, нужно, чтоб пацан успел дойти с раненым до блиндажа.

Несмотря на обезболивающее, нога адски болела, мучила его, не давала встать на четвереньки, и Лапка полз, опираясь только на руки. Любая ямка, любое дупло, что угодно, чтоб спрятаться, и… вот оно. Раскуроченное поваленное дерево, оставившее после себя вонючую дырку в земле, в которую и забился Миша, лег на спину и дал себе потерять сознание.

Проснулся он от тяжести. Попробовал открыть глаза, но в них моментально набилась земля. Он попытался пошевелиться, но на грудь что-то давило. Закашлялся, и ногу от непроизвольных сокращений пронзила такая боль, что дыхание перехватило.

Лапка попробовал поднять руку, чтоб отряхнуть лицо, но что-то твердо прижало ее обратно к земле. Это не просто тяжесть, что-то будто сидело у него на груди, что-то живое, не дающее ему пошевелиться, давящее, рассматривающее его. Сколько времени? Еще ночь? Или уже рассвело? Сколько он валялся в отключке, и что, во имя всех святых, расселось у него на груди?! И прямо вот сейчас будто тыкало пальцем ему в шею, дышало, слегка возилось. У Михаила не было сил даже попытаться отбросить лапку, которой оно удерживало его руку, не то что отогнать существо, так что он просто терпел, пытался шептать молитву, но в рот сразу набивалась грязь, и он кашлял, порождая новые вспышки боли в колене.

Примечания