Тяга и небеса. Горячий ветер степей
- -
- 100%
- +
Да и жену он все никак не мог найти, хотя присматривался, общался. Нет, встречались прекрасные добрые женщины в его окружении, но Коля и сам был не подарок. Не клеилось – и все тут, то он накосячит, то девушка. Так и тащился один по жизни.
* * *Коля никогда особо не вникал в ситуацию на Донбассе. Да, знал, что там творится жесть, но это все казалось таким далеким, какими-то заграничными разборками, чужим конфликтом. И начало СВО для него стало шоком. Из каждого утюга орали, что все плохо, «мы все умрем» и вообще это крах и капец. Он не верил, но обстановка становилась все более нервной.
Внезапно во всех курилках главным предметом обсуждения стала война: с разных точек зрения, с разным подходом. Коля тогда занял позицию центрового. Война – это плохо, но раз началась, надо впрягаться. Летом он начал заниматься разным полезным. Возил гумку в выходные, мутил всякое, помогал как мог. Ровно до того момента, пока к нему на работе не подошел коллега и не хлопнул по плечу:
– Колян, слышь, тебя в бухгалтерию вызывают. Злые какие-то, ругать что ль, будут.
Он шел по коридору, перебирая в уме, где мог так накосячить, что его лично вызывают, и не находил. Не понимал, что происходит.
– Николай, здравствуйте. Спасибо, что быстро пришли. На Ваше имя прислали повестку на мобилизацию.
* * *По рации буркнуло предупреждение о дроне, а вскоре ожил «Булат», маякующий, что где-то (пока еще далеко) летит вражеский дрон.
Тяга коротко ругнулся и свернул в сторону посадки, ныряя под кусты.
Одна из самых неприятных вещей в ночных пролетах дронов – полное отсутствие зрительного контакта. Когда вражеская «птичка» близко, ее шум становится настолько объемным, что понять, где она, достаточно сложно. Вот и сейчас Тяга, сидя под деревом метрах в тридцати от квадроцикла, гадал, пошел ли дрон на атакующий вираж или просто покружил над посадкой и сейчас улетит дальше по своим делам. Штука привычная, но все равно нервная. Визг моторов удалился, снова приблизился, сместился дальше. И начал затухать. В рации раздавались доклады, предупреждения. Чертов дрон двигался буквально в том же направлении, куда ему нужно было ехать, пока наконец его не поймали глушилкой.
Где-то вдалеке раздался взрыв, а вслед за ним: «Чисто! Чисто! Чисто!» – с разных концов участка.
И снова квадрик выкатился в грязнющую дорогу. Мелкая морось оседала на очках, но Тяге было спокойно. Он ехал по хорошему маршруту. Не самому быстрому, но зато всегда рядом с какими-никакими укрытиями, где можно было переждать налет дронов.
Тягу задолбали мрачные пейзажи, задолбало вечное ожидание налета, но он ехал.
* * *«Пазик» вез Колю от военкомата на сборный пункт, а он сам никак не мог осознать, что с ним происходит. Не видел он себя военным, не понимал, как может им стать и что ему вообще предстоит. Периодически звучали бравурные храбрящиеся выкрики будущих солдат. Но в каждом восклицании он слышал буквально то же, что было и у него на душе: страх и дезориентацию. Впрочем, ему повезло. На одной из транзитных остановок к ним подсаживали других солдат, и в итоге он сидел рядом со здоровяком с бородатой бандитской рожей и тощим парнем с кислотно-зеленым ирокезом. Бородач угостил их едой и чаем из термоса, пустился в пространные рассуждения о том, что их ждет. Мрачноватый паренек, немедленно заработавший кличку «Зеленый», в основном бурчал, но не было в нем какой-то депрессивности, копошившейся в Коле.
* * *Тяга остановился в точке назначения и выдохнул. Поездка немного походила на ту, страшную, и он ненароком даже побаивался обернуться, чтоб не увидеть снова странные силуэты рядом. Но все было тихо.
Судя по тому, что признаков жизни в посадке не имелось, отпускник проспал, хотя в принципе это было некритично, все равно он планировал выдвигаться с рассветом, до которого оставался, по его прикидкам, еще час. Пусть поспит еще чутка.
Он нашел блиндаж, идя на звук генератора, забрался внутрь, пожал лапу дежурному, который немедленно налил ему чай и выдал всякой снеди.
– Уютно у вас тут.
– Спасибо, старались.
Блиндаж был закатан в фанеру, вместо нар стояли раскладушки, ящики из-под снарядов – только в качестве лавок, а вот стол был красивый, складной, чистенький, на нем примостилась простенькая настольная лампа. Под потолком болтались какие-то душистые мешочки, отгоняющие спертый аромат солдатской землянки. Да и чай был явно непростой. Со всякими приправами, корочками апельсина.
– Клааасс… – Тяга удовлетворенно протянул ноги, прихлебывая зелье. – Как делишки у вас?
– Да повадились сюда артой накладывать, боюсь, как бы смещать точку не пришлось. Хотя крайние пару дней затишье. Че там у Зеленого? У Яблока? Сам как?
– Да так же, скука, тухлятина, байки шизанутые травят.
– Типично! Ну как, давай растолкаю Тоху?
– Давай.
* * *Коля потерял любые иллюзии насчет того, что все обойдется, когда комбат орал на них на плацу. Было очевидно, что они говорили на капитально разных языках. Им пытались донести что-то на военном, а они понимали только гражданский подход. Толпа разномастных мужиков, давным-давно разучившаяся ходить в ногу, одеваться, пока горит спичка, и терпеть унижения.
Для себя он, конечно, выработал режим защиты. Держались они вместе. Он, Зеленый и бородатый мужик, в довольно резких выражениях отказавшийся сбривать бороду и запустивший в какого-то мелкого вредного сержанта яблоком в столовке. На дальнейший вопрос от офигевшего от неподчинения и хамства контрактника: «Это что было?!» здоровяк ответил: «Ты дурак, что ль, яблоко же!». Так он и получил свой позывной. Вместе ходили в наряды, вместе ночевали, чинили машины, ели, гуляли в свободное время. Просто делали то, что говорят (кроме сбривания бороды Яблоком, непробиваемый засранец стоял насмерть за волосню на лице).
* * *Тоха сидел на квадрике, и в рассветной мгле его физиономия светилась от счастья. Отпуск же! Веселье оказалось заразительным, и Тяга тоже повеселел. Бодро трындя за жизнь и за всю хурму, они катились по грязной дороге в сторону восхода. Восход обещал одному отпуск, второму перерыв в бесконечных скачках по размытой степи.
Лагерь встретил их рассветной мглой, легким снегом и «КамАЗом», рядом с которым столпились отпускники. Ждали только их. Тяга подвез Тоху поближе, поздоровался с пацанами, пожелал хорошего отдыха и, какой-то обессиленный, поперся к себе в блиндаж.
Поваренок, с которым он делил землянку, уже кашеварил, и, перехватив блинчик, Коля отправился досыпать свое. Все-таки на месте, которое он сам себе сделал для сна, как-то уютнее, и, упав на лавку, Тоха, по своему обыкновению, сунул под ухо тихо бубнящее видео, где какой-то чувак рассказывал про космос. И уснул.
Медвед
Очнулся он глубоко за полдень, и так не хотелось ему вылезать из теплого спальника… Однако он знал, что если пролежит еще, потом весь день будет маяться от болей в голове и шее. Ну его. Так что, закутанный в спальник, как гусеничка, он вылез на кухню, где собрались за просмотром сериала ребята из соседних блиндажей. Поваренок отложил ему блинчиков, выдал полбанки сгущенки и заварил крепкого кофе. Уютно, тепло, вкусная еда, выспался. Тяга, несмотря на свой довольно вредный характер, был доволен.
Телек крутил какую-то полусмешную фигню, сослуживцы громко гоготали, поэтому Коля решил оставить их и пойти в свое самое любимое место в лагере.
Таким местом была мастерская, где на постоянке обитали два возрастных мужичка, что-то паяли, крутили, собирали, чинили. Там пахло озоном, оловом, дешевыми сигаретами, крепким растворимым кофе, пылью и спокойной рабочей обстановкой. На полках валялись дроны, подавители дронов, всякие непонятные примочки, антенны, ну прямо радиорынок в посадке. Но главное, и самое прекрасное, что в их блиндаже был настоящий диван! Не прелое чудище из руин, а честно привезенный из мебельного магазина в Троицком диван.
Коршун и Медвед, как всегда, тихонько спорили, бросаясь заклинаниями наподобие «искусственная земля!» «стабилитрон!» «ЕСП-32!» и прочими ругательствами, в которых Тяга ничего не понимал. Настолько они увлеклись этим процессом, что даже не заметили, как он вошел.
– Привет прогрессорам! Опять дуэль устроили?
– Здравствуй, Коля! Накатался? Нагулялся? Пришел диван нам просиживать? – Коршун подбоченился и с отцовским укором глянул на Тягу. – И позволь, ты без гостинцев?!
– Бездельник и тунеядец ты, Коля, мог бы пожилым и колбасы приволочь! – Медвед картинно обиделся и погрозил пальцем.
– Вы че, пенсия, офигели, я с задачи!
– Отнекивается все! Вы посмотрите-ка на это хамло.
– Ладно, падай! И рассказывай, что там на свете хорошего? – Коршун расплылся в добродушной улыбке. – Чаю будешь? Мне тут жена передала конфет вкусных всяких, вот там в коробке, угощайся.
– Спасиб, дядь Саш, не откажусь.
Коля черпнул из коробки пригоршню конфет, зацепил пачку печенья с шоколадной глазурью. Саша тем временем хлопотал над чайником. Эта парочка часто любила изображать из себя стереотипных старых сварливых пердунов, но по факту они скорее ощущались как радушные деды, которым очень нравилось проводить время с молодежью, хотя они стеснялись признаться в этом и себе, и другим. Два инженера-конструктора, на чьем счету, пожалуй, было больше спасенных жизней, чем у любого эвака. Их поделки-дроны, которые они собирали и чинили, доставили настолько невообразимое количество грузов, что медициной, скинутой на голову раненым, можно было бы заполнить «КамАЗ», едой накормить полк, а уж простенькие, но рабочие глушилки, которые они делали, вообще были предметом грызни между солдатами. Каждый хотел себе такую, но очередь есть очередь.
– Как там Яблоко и Зеленый? Довез генератор? – Медвед глянул на него поверх полуразобранного «мавика», оторвался от пайки и начал сворачивать себе папиросу.
– Довез, куда б я делся. Парни хорошо. Им, как ты говоришь, «время без интернета» на пользу пошло.
– Ого, и как это?
– Та они повадились страшилки травить друг другу, может, че насочиняли, но живое общение.
– То-то же! Без этих ваших жвачек для мозгов, конечно, творчество просыпается.
Саша принес им три кружки чаю и тоже начал возиться с самокруткой.
– Тебе сделать, Коль?
– Не, я со своими.
– Ну, как знаешь, у нас табачок-то домашний, приятный.
– Ох, дед, так и манишь, ну, давай, давай! – Коршун снисходительно улыбнулся и выдал ему сигарету.
– И что там за страшилки у мальчишек твоих такие страшные?
– Я не слушал, только про свой случай рассказал, помнишь, тот, с Тихоней?
– Да, да, знаю, слышал.
– Я тебе говорю! Бесы это все были. Бесы всамделишные! – Медвед, начисто пугающийся всего непонятного, перекрестился. – Нехорошо такую дьявольщину хвалить, это им только и надо!
– Михал Толич, ну чего ты, в самом деле, я ж алтарь им не ставлю!
– Вот и не думай даже, иначе я тебя бревном по башке огрею, забудешь, с какой стороны срать надо, а с какой жрать!
– Че-т Миша раздухарился. Да, дядь Сань? – Тяга с подозрением глянул на возбухающего Медведа.
– Ну так он всю жизнь сталкивается со всяким. Вон, подружка твоя, Зубастик, который ему рассказывал дичь разную в свое время, так Миха его в церковь силком гнал, считай. Вообще, он насмотрелся, что уж тут. Три войны человек видел, шапка набекрень давно. – Коршун с задорным огоньком в глазах явно подначивал друга.
– Я те покажу набекрень, ломом по хребту отхожу, будешь знать.
– Да все, все, Михал Анатолич, никто тут не преклоняется перед чертями, успокойся! – Толику не нравилось то, куда несет инженера.
– Ты лучше сам расскажи, чего ты так шугаешься этого всего, а? – Саня подмигнул Коле, до которого дошло: он только что буквально развел друга на историю.
– Ох, сынок. Я не шугаюсь, не пугаюсь. Просто знаю, что обо всем этом лучше даже не думать. Понять этого мы не сможем. Даже разобрать, что это не от переутомления, во сне или наяву виделось и слышалось. Но я на трех войнах был, еще сопливый мечтательный юнец в Чечне на второй кампании, потом в Сирию занесло, и вот сейчас опять. И каждый раз там какая-то дьявольщина творится.
– А что-то из свежего есть? Ты ж особо из блиндажа не выезаешь.
– Это сейчас. А до ранения я вполне сносно бегал и прыгал, саперничал.
* * *Тогда еще не ходивший вразвалку, а потому не называвшийся Медведом Михаил заработал прозвище Лапка. Инженерное образование было определенно огромным подспорьем в том, что он умудрялся обезвреживать даже самые хитрые минные заграждения настолько удачно и быстро, что сослуживцы все выпытывали у него, где он спрятал талисман из кроличьей лапки.
Впрочем, талисман у него действительно был. В замызганном портмоне лежали фотографии его совсем уже взрослой дочери, жены и недавно родившейся внучки. Тепло и спокойно ему становилось от улыбок родных, пусть и застывших в фото. Но это все же, как он считал, было скорее островком его душевного спокойствия, а не оберегом.
Так или иначе, сейчас портмоне было глубоко в одежде, под броней. Он и еще несколько солдат битый час лежали в весенней слякоти под непрекращающимся обстрелом врага. Мины рвались в десятках метров от ямы, где они расположились, причем настолько часто, что если бы кто-то больше чем на двадцать секунд высунулся из укрытия, его бы точно нашпиговало осколками. Лапка полулежал на спине, опираясь на рюкзак и раздумывая, как им обойти явно просматриваемый участок. Мрачная перспектива не дойти добрый километр до минного поля и уже валяться на земле ему не нравилась. Но каких-то других вариантов не просматривалось.
Мало-помалу, конечно, обстрел подходил к концу, но Михаил упрямо сидел и не высовывался, ждал, удерживал новичков (только-только заступивших на боевые задачи мобиков) от выхода из укрытия. И вот оно. Как и предупреждали сослуживцы, вслед за ветром послышался звук, похожий на жужжание шершня. Хохлы повадились проверять точки обстрела модными дронами. Один такой буквально заменял целое отделение разведчиков, и очень уж не нравилось старому солдату это нововведение. На них и гранаты подвешивали, и висели они в воздухе подолгу, и огонь корректировали. Допилят идею – еще и минировать начнут. Не дай Бог. Вот работы будет выше крыши.
Коптер облетел посадку, где они притаились, повисел, спустился пониже, еще раз облетел и, наконец, начал стихать вдалеке.
– Ладно, сынки. Пошли.
– Какой я тебе сынок, а?! – Мигель, борзоватый шумный дядька лет сорока в модном обвесе, все время ворчал на Лапку.
– Да такой. Рожден, чтоб папке было стыдно. Заткнись и пошли, пока нас тут по новой не закрыли.
– Да ты! Я тебя…
Молодой, но очень крепкий пацан Сальто тыкнул его в бок.
– Да задрал собачиться, не время, пошли, мля.
Миша понимал. Не то чтоб он не злился на полудурка, но понимал причину агрессии: стресс, адреналин, страх, усталость. Все это смешивалось и выставляло напоказ человеческую натуру. Сколько он уже повидал таких зеленых «рэмбов», уже и не вспомнить. Зато очень хорошо помнится, скольких похоронили из-за такого вот поведения. А он… Что он? Каждую войну новый контракт, удивление военкома, оценивающего послужной список, предложение пойти на офицера, шутки про «бойся старика в профессии, где умирают молодыми», десятки представлений к наградам, ноль медалей. Да и не нужны они ему особо.
Он шел первым, медленно, выискивая на тропе растяжки, пару раз попадались «лепестки»[11], но это все шляпа, он привычный, а вот с невесть откуда взявшейся растяжкой с натовским «клеймором»[12] пришлось повозиться.
Сальто во все глаза смотрел на то, как ловко Лапка накладывает заряд, аккуратно растягивает полевку к электроспичке. А уж от взрыва он вообще обалдел.
– Это они против человека так заряжают?!
– Ну, вообще это против отряда или легкой техники, а уж как оставили – это их дело.
В разговор вмешался злобный мужик:
– А че просто не рассек растяжку? Нахрена шуметь?
– У таких мин датчик обрыва есть, плюс даже если сейчас она не сработала бы, то не факт, что у нее часового механизма нет. Готов поставить на то, что она не сработает в самый неподходящий момент?
Постепенно мин становилось все больше. В основном всякая мелкая мишура из советского и американского дистанционного минирования, на которую хватало кошки или правильно кинутого груза, но еще пару раз попадались серьезные противопехотные мины, сильно задерживающие продвижение. В итоге к основной точке очистки, а именно небольшой пустой перемычке между посадками в каких-то 300 метрах от вражеских передовых окопов, они вышли уже под вечер.
– Паршиво, парни. Очень паршиво. – Лапка растирал побаливающее колено. – Ночью не стоит работать, можно ручки-ножки уронить.
– И как быть? – Сальто беспокойно ерзал, пытаясь продышаться и параллельно внимать старику.
– Да никак, я просто хотел засветло закончить и подальше в тыл отойти, мало ли что. Но видишь, как получилось. Придется ночевать.
– С хера ли тут? Пошли обратно! – Мигелю явно не нравилась перспектива заночевать здесь.
– Можно, только далеко мы не уйдем, лишь силы потратим, ночью двигаться нельзя, спалимся. А вот обратно снова время можно потерять, за ночь все заминировать могут, еще хлеще причем. Так и будем туда-сюда шастать?
– Да!
– А штурм как бы послезавтра, парни завтра вечером заходят. Предлагаешь им пройтись по неразминированной открытке? Эх ты.
– Ладно, ладно, я понял.
– Ну, раз пререкания кончились, пошли смотреть норы.
Рядом с посадкой тут и там виднелись окопы, и, несмотря на слякоть, они довольно быстро нашли более-менее сухие укрытия на ночь. Лапка залез в отдельное, а вот парни легли в одну лисью нору попросторнее. Один из двух входов в нее был обрушен, но темнело очень быстро, так что варианта получше они найти не успели.
Лапка пытался подремать, однако сон не шел. Ночной холод коварно пробирался под одежду и немилосердно сводил уставшие ноги, несмотря на смененные носки. «Тяжко как, нахер я на эту авантюру подписался, немолодой уже, сейчас бы внучку нянчить, а я тут». Тяжкие мысли всегда лезут в голову в неподходящий момент. Но как же рыдала жена, как звала его старым дурнем, как его обнимала дочь с уже заметным животиком… Дочь казалась ему все такой же милой доверчивой девочкой, цеплявшейся за него в надежде не пустить. Коротко пожал руку зять, которому Миша отвесил подзатыльник, когда тот выразил желание пойти с ним. Лапка исполнил главное для мужчины: он сделал счастливой любимую женщину и состарился с ней. Увидел, как выросла его дочь. Вот ему и нехрен отлынивать, воевать он собрался всерьез.
Такие мысли лезли в его голову в те моменты, когда он был наедине с собой, когда никто не видел, как он прячет лицо в руках, сдавливает голову и пытается не разрыдаться, когда вся усталость, накопленная за пять с лишним десятков лет жизни, загоняет его в состояние отчаяния. Стоп.
Как ни крути, опыт сильнее любой горечи, накопившейся в душе. Старые солдатские рефлексы легко убирают из головы любую муть, любые тревоги, оставляя лишь концентрацию. Что он только что услышал? Звук шагов? Нет, нет, мелкий дробный звук бега. Зверек? Нет, нет и еще раз нет. Зверь бегает на четырех ногах, а это звук не от лап, но от ног, влажно шлепающих по слякоти.
Лапка почти бесшумно накрыл полой куртки автомат, снял его с предохранителя так тихо, что и кошка бы не встрепенулась, но звук появился снова. Ближе! Еще ближе. Что-то на коротких ножках бежало к окопчику, в норе которого он лежал. Вот сука! И тут оно прыгнуло. В лунном свете мелькнула маленькая тень, и звук раздался с противоположной стороны, удаляясь прямо к заминированному участку.
Лапке стало не по себе, старый солдат весь обратился в слух. Что происходит? Что-то носится вокруг окопов. Двуногое – не зверь. Маленькое, но не ребенок. Ни один ребенок не может быть здесь. Для взрослого слишком короткий шаг, да и тень мелькнула маленькая. Судя по звуку шагов, там вес не больше тридцати кило.
Миша лежа выглянул из «лисьей норы» и ощутил себя как в могиле. Ровные стены окопа создавали прямоугольник с куском освещенного луной неба. Снова звук приближается. Замедляется. Останавливается прямо над поспешно задвинувшимся обратно в нору Лапкой и внезапно прямо перед его лицом в грязь шлепается какой-то круглый предмет, забрызгав ему лицо вонючей жижей.
– Твою ж мать! – Лапка отшатнулся, больно приложившись башкой об потолок норы, и, обдирая кожу, пополз ко второму выходу из нее. Он узнал этот грязный предмет – мина. Эта херня притащила к нему гребаную мину, заблокировав выход из блиндажа.
– Мразь, мразь, мразь! – Вытолкнув себя из узкого запасного выхода, Михаил вскочил на ноги, целясь автоматом поверх окопа, выискивая приколиста. – Сука, ну где ты, давай, слабо под автоматом пошлепать?!
Тишина.
Гробовая тишина, которая, если вдуматься, вообще не свойственна этим местам. Всегда есть шум ветра, чириканье птиц. А тут… Как будто уши подушками зажало, он буквально слышал свое сердцебиение.
«Так, Миша, спокойно, вдруг привиделось, надо проверить, ты уже старый, сны наяву видеть начинаешь». И он двинулся к месту, откуда уполз. Так, вот оно, вот что-то темное в темноте; Михаил присел, достал фонарик и коротко подсветил им. Бля! Это действительно была мина, чертова «помка», причем, судя по всему, взведенная, и как не рванула при падении, не иначе как Бог уберег… На этот раз звук послышался прямо из окопа. Шлепки удаляющихся шагов. Лапка, резко обернувшись, на секунду включил фонарик, чтоб увидеть, как за поворотом окопа исчезает склизкая серая в белесых волдырях спина.
– Господи, помилуй! – Миша перекрестился и нервно сглотнул. Хрень почесала в сторону, где спали его парни. Если она и туда накидает чего-нибудь, то все, они не выберутся, у них пути отхода нет. А если по пути че-т положит? Мля, стоять точно нельзя, и Лапка аккуратно, до рези в глазах вглядываясь под ноги, двинулся к лежке своих сослуживцев. Шаг, еще шаг, медленно, вот какой-то сгусток темноты на дне окопа, лучше перешагнуть. И снова. И опять. Паранойя или реальная опасность, как знать, но Михаил буквально на цыпочках перешагивал любое подозрительное пятно, так, на всякий.
В конце концов он таким манером и добрался до отнорка, где похрапывали его парни. Ближе ко входу дрых Сальто.
– Эй, проснись, пацан, – Лапка тыкнул сослуживца. – Не спать, бля!
Сальто дернулся, непонимающе глянул на товарища.
– Че, уже вставать пора?
– Да. Тут шастает кто-то, знает, что мы здесь. Нужно сместиться.
– А дроны?
– Если нас зарежут в норах, дроны покажутся фигней. Буди Мигеля – и выдвигаемся.
И в этот момент Лапка уловил движение краем глаза, поднял взгляд и увидел.
На краю окопа сидела, будто на корточках, маленькая фигурка, ярко очерченная лунным светом, но черная, мрачная. Стоило ему увидеть, как чертенок буркнул что-то и быстро, очень быстро смылся куда подальше, шлепая по грязи и шурша жухлой травой.
Лапка застыл.
– Э, Мишань, че с тобой? Мигель, проснись, блин! Че-т не так!
– Там это… Черт.
– Кто?
– Говорю же, черт.
– Слышь, ты башкой приложился, что ль? – Мигель вяло ворочался и, судя по голосу, был недоволен, впрочем, как всегда. – Окстись, старпер, какой черт?!
– Натуральный, маленький, серый. Носится тут, мины перекладывает.
– Капец, выдали деда с ранним маразмом!
Даже Сальто, довольно уважительно относившийся к Мише, выбравшись из норы, посматривал на него со смесью недоверия и сочувствия.
– Где там чертик твой? – молодой пацан осмотрелся по верху окопа.
– Да вот тут вот был…
И действительно, там, где сидел силуэт, в свете тактикульного красного фонарика Мигеля виднелось два странных следа. Один больше, другой меньше. На одном шесть пальцев, на другом три, будто указательный и большой срослись, а мизинца не было и в помине.
– Дииииичь. Че за мутант такой?! – паренек, рассматривающий следы, почесал голову. – А ну как это ребенок Маугли какой?
– Дурень ты, пошли отсюда, подальше от мин.
И в этот момент рвануло. Резкий свет от взрыва, грохот, резкая боль в ушах и глазах.
– ХОДУ! ХОДУ! ХОДУ! – Миша дернул Сальто в глубь окопа и побежал. Не глядя под ноги, он несся глубже к посадке. Несмотря на увесистую экипировку, Мигель гнал впереди огромными скачками, когда в один момент под его ногой раздался резкий щелчок, он в ужасе остановился, а Лапка, повинуясь инстинкту, упал на живот, утягивая Сальто за собой. Взрыв и очень быстрый стрекот осколков по стенам окопа сменились нечеловеческим воем Мигеля.
– Сука! Аптечка на спине, снимай – и бегом вязать его.
В свете фонарика, который уже не пытались даже прикрыть, Миша срезал истерзанный бронежилет, к счастью, принявший на себя большую часть урона. Видимо, это была «лягушка», или печально известная «вдова». Взрыв произошел на уровне живота мужика, зацепив пах, ноги и покромсав лицо, плечи. Но основной удар приняла на себя плита.