Пиво, сигареты и труп в ванной

Глава 8

7 августа 2025. Страшно, когда уходят близкие. Но не менее страшно, когда уходят и недалёкие.

Я сидел и пялился на тёмное пятно, где ещё минуту назад извивался и светился мой личный персональный призрак. В голове была идеальная, кристальная пустота. Такая, какая бывает только после пятого стакана дешёвого виски или когда понимаешь, что твоя жизнь окончательно превратилась в сюрреалистичный пиздец.

Эту благородную пустоту нарушила собака.

Она вылезла из-под коряги, вся перемазанная в грязи и собственных страхах, неуверенно подошла к тому месту, где закончил свой земной (ну, или загробный) путь Серёга. Обнюхала пятно. Взвыла ещё раз, тихо и жалобно. Я уже ждал, что она ляжет рядом, положит морду на лапы и будет скорбеть, как в каком-нибудь идиотском семейном фильме.

Но эта тварь была не из таких.

Она задрала заднюю лапу.

Я заморгал. «Не может быть, — подумалось мне. — Она же сука. Суки так не делают. Это физически...»

Но она делала. Стояла на трёх лапах, четвёртая была задрана вверх с какой-то клоунской, неестественной грацией. Её жёлтый, безумный глаз упёрся в меня. Прямо в меня. В её взгляде не было ни скорби, ни страха. Было лишь ледяное, целенаправленное издевательство.

— Эй, — сипло сказал я. Голос был чужим после бегства и криков. — Эй, шавка! Ты чего, блядь, творишь?

Собака не прекращала смотреть на меня. Её взгляд был тяжёлым, наглым, почти человеческим. А потом раздался звук. Сначала тихий, прерывистый, а потом набравший силу и уверенность. Звук аккуратно льющейся на пепел струи.

— Прекрати! — закричал я, вскакивая на ноги. —Я сказал, прекрати, ебаная ты тварь! Ну, в каком-то смысле! Ты на что, блядь, смотришь? На меня смотришь, когда это делаешь?»

Она не отводила взгляд. Ни на секунду. Струя била мощно, целенаправленно, с каким-то ритуальным усердием. Она заливала последние тлеющие зелёные угольки, которые шипели и гасли с звуком, похожим на детское презрительное хихиканье.

— Да ты вообще охуела! — Я замахал руками, как будто мог отогнать её этим жестом. — Это же прямое нарушение всякого… кодекса! Собачьего приличия! Уважения к мертвым! Ты кто вообще такая? Прекрати этот пиздец, я тебя прошу!»

Собака наконец закончила. Она опустила лапу, тряхнула задницей с видом выполнившего свой долг диверсанта и всё так же смотрела на меня. На её морде читалось странное выражение: «Ну что? Я сделала это. И ты ничего не можешь с этим поделать».

Она облизнулась, громко чмокнула и медленно, не спеша, развернулась ко мне задом, демонстративно обнюхала воздух и устроилась на том же самом месте, свернувшись калачиком, будто ничего и не произошло.

Я стоял над ней, дышал тяжело, сжав кулаки. Внутри всё клокотало от бессильной ярости и абсолютного, тотального абсурда происходящего.

— Ну хорошо, — прошипел я. — Отлично. Просто заебись. Теперь ты ещё пахнешь мочойю. Ладно, похуй.

Собака лишь вздохнула и прикрыла глаза.

Я плюнул на то самое место. Теперь оно было не просто тёмным и вонючим, оно было ещё и влажным от собачьей мочи.

— Ладно, Серёг, — сказал я пустому месту. — Как там у тебя? Не промок? В следующий раз, когда ко мне пристанет мёртвый хуй, я постараюсь, чтобы его кремировали до конца. Без возможности повторного мочевого осквернения.

Тишина. Лес молчал. У меня не было ни пива, ни сигарет, ни мёртвых компаньонов.

Осталась только я, вонючее пятно и собака-упырь, которая только что обоссала останки призрака, глядя мне в глаза.— Значит, так. План. Я возвращаюсь домой, потому что мне нужно обосраться от страха, а делать это в лесу, на глазах у белок — как-то не солидно. Ты со мной?

Собака вильнула облезлым хвостом затем подошла и уперлась носом мне в ладонь. Холодным. Мёртвым. Как кусок старого мяса из холодильника.

— Какая мерзость. Как хоть тебя зовут? Да какая-то уже разница, похуй, пошли.Мы добрались до моего дома на рассвете. Город просыпался, и его обыденность казалась мне теперь чужой, бутафорской декорацией. Я впустил собаку в квартиру — куда деваться, мы теперь, блядь, напарники по несчастью.

Она прошлась по комнате, обнюхала порог, подошла к холодильнику и улеглась перед ним, как страж.

Я плюхнулся на стул, потёр лицо ладонями. В голове — каша из трупов, призраков, светящихся язв и взгляда того долбаного старика. «Ты видишь нас всех, да?» — хрипел Серёга из ванной. «Помоги».

Я поднял голову. Собака смотрела на меня. Не отрываясь. Так же, как тогда в лесу, когда справляла нужду.

— Чего? — сипло спросил я.

Она медленно поднялась, подошла к двери ванной и поскулила.

Лёд пробежал по моей спине.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Нет, блядь. Хватит. Там никого нет.

Она поскребла дверь когтями. Тихий, настойчивый звук, сводящий с ума.

— Я сказал, нет! — я встал, голос дрожал.

Она перестала скрести. Повернула ко мне голову. И вдруг... вильнула хвостом. Один раз. Демонстративно.

Потом её взгляд скользнул с меня на ручку двери. Потом снова на меня.

И я почувствовал это. Сначала лёгкий, едва уловимый запах. Не мочи, не псины. Знакомый, сладковато-приторный запах.

Запах гниющей плоти.

Он шёл из-под двери ванной.

Собака тихо взвыла, уставившись на щель под дверью, и снова посмотрела на меня. На этот раз в её глазах читалось не издевательство, а что-то иное. Предупреждение. Или приглашение.

Холодильник позади меня вдруг оглушительно щёлкнул и замолчал. В комнате воцарилась тишина, в которой запах тления становился всё гуще и невыносимее.

Глава 9

7 августа 2025. Я всегда себя считал ссыклом, даже когда остальные были уверены в обратном.

Воздух в комнате стал густым, как холодец. Холодильник, бухтевший последние три года без перерыва, замолк, будто в страхе. Единственный звук — моё сердце, которое колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу и сбежать вместе с остатками моего здравомыслия.

А ещё был запах. Тот самый. Сладковатый, приторный, с нотками испорченного мяса и химической отдушки. Он стелился из-под двери ванной, осязаемый, как бархатная верёвка, которая медленно, но верно затягивала петлю на моей шее.

Собака сидела у двери, неподвижная, как статуя пса-терминатора. Её жёлтый глаз не мигал, упёршись в щель под дверью. Она уже не скулила. Она ждала.

— Нет, — прошептал я, отступая к входной двери. — Нет, блядь, нет, нет, нет. Это уже даже не смешно. Это клинический пиздец.

Я схватился за косяк, чтобы не рухнуть. В голове пронеслись картинки: Серёга в мешке, Серёга-призрак, горящий зелёным огнём, дед с ружьём... А теперь это. Снова.

Собака медленно повернула ко мне голову. Её взгляд был красноречивее любых слов. «Ну че, слабак? Открывай, а то я опять на что-нибудь посмотрю».

— Ладно, — выдохнул я, отпуская косяк. — Ладно, сука. Играем по твоим правилам. Но если там опять этот пидорас в носках, я тебя лично буду кормить дешёвым кормом до конца твоих дней. Если они у тебя, конечно, не бесконечные.

Я сделал шаг. Потом другой. Пол под ногами будто проваливался. Запах становился невыносимым. Я упёрся ладонью в дверь, почувствовав холод дерева.

— Серёг? — сипло позвал я. — Это опять ты, мудила? Если да, то предупреждаю — у меня нет ни пива, ни сигарет, ни ебаного терпения. У меня есть только нервный тик и стойкое желание сжечь эту квартиру дотла.

Тишина в ответ. Густая, зловонная тишина.

Я глубоко вдохнул — ошибка, горло сразу сжалось от тошноты — и резко дёрнул ручку.

Дверь со скрипом отворилась.

Свет с кухни упал на кафель, на краны, на край ванны...

И на него.

Он сидел на краю ванны, спиной ко мне, свесив голову. Тот же пиджак. Те же носки в ромбик. Волосы затылке — чуть взъерошенные, будто он только что проснулся.

Я замер, не в силах пошевелиться. Собака проскользнула у меня между ног и села напротив него, уставившись своим безжалостным взглядом.

— Ну что, приветствуешь гостя? — выдавил я.

Фигура в пиджаке медленно, с хрустом позвонков, повернула голову. Лицо было бледным, но живым. Глаза — мутными, но видящими. Узнаваемыми.

Серёга. Снова. Свежий, как будто его только что вынули из холодильника и разморозили в микроволновке.

Он уставился на меня, моргнул пару раз, словно пытаясь сфокусироваться. Потом его губы дрогнули.

— ...а где это я? — его голос был хриплым, но человеческим. Совсем не тем скрипом, что был у призрака. — Это чья-то баня? И кто вы такой?

У меня в голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Психика, долгие годы державшая оборону на грани, капитулировала. Страх, паника, ужас — всё это испарилось, оставив после себя лишь плоскую, безразличную пустоту. Я чувствовал себя зрителем в самом долбаном театре абсурда на планете.

Я шагнул в ванную, отодвинул собаку ногой и сел на корточки прямо перед ним. Нашлись глаза в глаза.

— Слушай сюда, мудила, — мои слова прозвучали удивительно спокойно, почти ласково. — Меня зовут неважно. Это моя квартира. Ты — Серёга. Тебя убили. Ты уже не первый раз тут появляешься и исчезаешь, как долбаная карточная фокусника. Ты был призраком. Ты был телом в мешке. Теперь ты опять тут. У меня от тебя болит голова, в холодильнике пусто, а от тебя воняет, как от скотобойни в августе. У меня к тебе один вопрос, и я хочу получить на него чёткий, ясный, по-человечески понятный ответ.

Я сделал паузу, давая словам просочиться в его мутное сознание. Он смотрел на меня, как баран на новые ворота.

— Какого, блядь, хуя? — спросил я с искренним, почти философским интересом.

Серёга медленно перевёл взгляд на собаку, потом на свою руку, потом снова на меня. Его лицо скривилось в гримасе крайней умственной концентрации.

— Я... я не помню, — наконец сказал он. — Последнее, что помню... я ехал на заказ. Такси. Мне позвонил диспетчер... а потом... потом я здесь. А кто вы? Вы мент?

Я закрыл лицо руками и тихо, беззвучно засмеялся. Плечи тряслись. Это был не смех радости. Это был смех полного и безоговорочного поражения.

— Нет, — прохрипел я, опуская руки. — Я не мент. Я твой личный, блядь, хранитель. А это, — я ткнул пальцем в собаку, — это наш гребаный тотем-наставник, который только что обоссал твоего двойника, сгоревшего в лесу. Всё понял? Нет? И я нет. Добро пожаловать в клуб.

Я поднялся, прошёл на кухню, сунул голову под кран и несколько секунд просто стоял так, пока холодная вода текла по шее. Потом выпрямился, отряхнулся.

Серёга вышел из ванной, неуверенно переступая порог. Он оглядел комнату — грязные стены, заваленный окурками и пустыми банками стол, курсак на мониторе — с видом человека, который впервые видит цивилизацию.

— Так... а пиво есть? — спросил он, как ни в чём не бывало.

Я посмотрел на него. Потом на собаку. Собака посмотрела на меня. В её глазах читалось что-то вроде: «Ну, я же говорила».

— Нет, — ответил я. — Пива нет. Но есть кое-что получше.

Я подошёл к шкафу, отодвинул пачку старых газет и достал оттуда почти полную бутылку дешёвого виски «Белая лошадь». Оставшуюся с тех времён, когда я ещё пытался травить тараканов.

— Садись, Серёг, — сказал я, ставя на стол два гранёных стакана. — Будем знакомиться. Точнее, перезнакомляться. Ты будешь рассказывать мне всё, что помнишь. Про такси, про диспетчера, про последний заказ. А я буду наливать. Потому что, друг мой, — я открутил пробку и с хлюпающим звуком налил золотистой жидкости в стаканы, — похоже, мы с тобой в одной лодке. И эта лодка, насколько я понимаю, — говно. А нас, блядь, по ней швыряет.

Глава 10

7 августа 2025. Серегу даже немного жаль, что-то есть в нём родное.

Я налил виски. Жидкость была цвета то ли мёда, то ли мочи старого алкоголика. Серёга взял стакан дрожащими пальцами, принюхался, сморщился.

— Это вообще пить можно?

— Можно, — сказал я. — Не нужно, но можно. Это как с тобой. Ты вообще здесь находиться можешь? Нет. Но вот же, сидишь.

— Философски, — пробормотал он и глотнул. Закашлялся. — Блядь, это же антисептик!

— Зато стерильно, — отпил я. Голова сразу отозвалась тупой волной тепла. — Так. Начнём с простого. Как тебя убили?

Серёга уставился в стакан, будто искал там ответы.

— Не помню. Серьёзно. Ехал на вызов. Адрес — какой-то заброшенный цех на окраине. Заказ был через приложение. Всё как всегда. Подъехал, жду. Выходит тип в спецовке, говорит: «Поможешь коробки загрузить? Доплачу наличкой». Я обрадовался, вышел... и всё. Тёмнота. Просыпаюсь — я в мешке. Или в ванной. Голова — полная вата.

— А до этого что? Ничего странного? Звонки подозрительные? Пассажиры с рогами и хвостом?

— Да нет же! Обычная работа! — он раздражённо провёл рукой по лицу. — Хотя... один клиент странный был. За пару дней до этого.

Я наклонился вперёд. Собака под столом тяжело вздохнула.

— Какой?

— Мужик. Сидит на заднем сиденье, молчит. Едем. Вдруг говорит: «Вы знаете, что ваша аура треснула?». Я, естественно, туплю. А он продолжает: «Межмировые швы расходятся. Кто-то ставит заплатки. Плохие заплатки». Я думал — городской сумасшедший, послал его мысленно нахуй. Он вылез, расплатился наличными. И оставил на сиденье... монетку. Не нашу.

Лёд пробежал по моему позвоночнику. Я налил ещё.

— И что? Сдал в ломбард?

— Выбросил за окно. Примета же плохая.

Я закурил, выпустил дым в потолок, покрытый паутиной и копотью.

— Так. Значит, есть организация. Или культ. Или цех по ремонту аур и пошиву свежих трупов. Они тебя отметили. Клеймо — это, получается, не штамп брака. Это... ярлык. Для сортировки.

— Для чего? — Серёга выглядел искренне потерянным.

— Хуй его знает. Может, для перезагрузки. Ты же не помнишь, как тебя убили. А твой призрак — помнил. Получается, они не просто убивают. Они... стирают память. А душу вышибают наружу. Получается брак — призрак, который сбежал. А тело, свежее, но пустое — идёт в дело. Его можно «подшить» — значит, засунуть туда что-то другое.

Тишина повисла густая, как холодец. Собака почесала за ухом задней лапой с таким звуком, будто скребёт по картону.

— Постой, — Серёга поднял палец. — Если моё тело пустое... то кто я сейчас?

— А хуй знает, — честно сказал я. — Может, ты временная прошивка. Может, тебя из резервной копии восстановили. А может, ты просто галлюцинация, и я уже сижу в жёлтом доме, а всё это мне снится.

— Ну, спасибо, — он снова выпил, на этот раз не морщась. — Утешил.

В этот момент в окно что-то стукнуло. Не громко. Как будто бросили камешек.

Мы замерли. Собака издала низкий, едва слышный рык.

— Это ветка, — неуверенно сказал Серёга.

— У меня под окном не растут деревья. Только ржавые качели и сломанная песочница.

— Значит, дети.

— В пять утра? Очень жизнеутверждающие дети.

Раздался второй стук. Чётче. Затем третий.

Я подошёл к окну, раздвинул грязную штору. На подоконнике снаружи лежали три камешка. Ровные, гладкие, как отшлифованные. И они были выложены в форме стрелы. Указывающей на дверь подъезда.

— Охренеть, — прошептал я. — Нам пишут мелом на асфальте, но у них кончился мел. Примитивно.

Серёга встал рядом.

— Это они?

— Кто ещё? Дед с ружьём вряд ли будет в камушки играть. У него, я смотрю, методы грубее.

Тут раздался стук в дверь. Негромкий, но настойчивый. Тук-тук-пауза. Тук-тук-тук. Собака встала, шерсть дыбом.

— Не открывай, — сипло сказал Серёга.

— А я и не собирался. У меня планов на сегодня — ноль. Я хотел просто напиться и посмотреть, как ты снова разложишься.

Стук повторился. Потом голос. Женский. Низкий, спокойный, без интонаций.

— Откройте. Мы пришли поговорить о качестве сырья.

Серёга и я переглянулись.

— Иди нахуй! — крикнул я в дверь. — У меня тут ГОСТовское тело, самосборное! Жаловаться не будем!

— Мы не из Роспотребнадзора, — послышалось за дверью. — Мы из отдела контроля брака. У нас к вам претензия по поводу несанкционированного оживления единицы хранения.

Я взглянул на Серёгу.

— Единица хранения. Тебе льстит?

— Не особо.

Женский голос продолжал:

— Мы знаем, что вы его видите. И что вы видели призрачный экземпляр. Это нарушает протокол. Откройте. Мы предложим вам сделку.

— Какую ещё сделку? — спросил я, привалившись лбом к косяку.

— Вы становитесь аномалией. Неучтённым элементом. Это либо ликвидируют, либо... трудоустраивают. Откройте, и мы обсудим ваши перспективы. У нас есть печенье.

Тут я не выдержал. Злость прорвалась наружу.

— Какое, блядь, печенье? Овсяное? Имбирное? С изюмом, который, как известно, это просто сморщенные трупы винограда? Вы сначала скажите, что за печенье, а потом уже предлагайте продать душу в рабство за кондитерские изделия!

За дверью наступила пауза. Потом голос, с едва уловимой нотой раздражения:

— Шоколадное. С кусочками шоколада.

— Целые кусочки или крошка?

— ...целые кусочки.

— А молоко или горький?

— Молоко. Содержание какао — тридцать процентов.

— Слабовато, — сказал я. — Но ладно. А кофе будет? Или вы думаете, можно вести переговоры о моём будущем как некро-менеджера без кофеина?

Серёга смотрел на меня, открыв рот. Собака села и зевнула.

— Кофе будет, — ответил голос. — Американо. Или капучино. На ваш выбор.

— С корицей можно?

— ...можно.

— И сиропом? Хотя нет, сироп — это уже пошлость. Ладно. Вы кто вообще? Как называетесь? Чтобы я знал, с кем имеет дело.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Мы — «Швейная Фабрика». Мы латаем разрывы. Подшиваем расползающиеся края реальности. И мы делаем это аккуратно. Ваш случай — это неряшливость. Брак. Мы хотим его исправить.

— Исправить — это как? Стереть ластиком? Или распотрошить как ту рыбу, которую я забыл в холодильнике в прошлом году?

— Это означает завершить процесс. Либо интегрировать единицу хранения обратно в систему, либо... утилизировать оба экземпляра. Включая вас, как нестабильный наблюдатель.

Я посмотрел на Серёгу. Он был бледен.

— Слышишь? Тебя называют «единицей хранения». Как банку с огурцами.

— Я не хочу, чтобы меня закатывали под крышку, — простонал он.

Я повернулся к двери.

— Ладно! Слушайте сюда! Ваше предложение — говно. Ваше печенье — подозрительное. А кофе, скорее всего, будет из автомата, который чистили в прошлом веке. Но я открываю не потому, что верю вам. А потому, что у меня кончился виски, а с этим призраком-таксистом разговаривать уже не о чем. И если вы попробуете «утилизировать» кого-то — я вас предупреждаю, у меня есть собака. И она уже один раз сегодня обоссала привидение. Представляю, что она сделает с живыми.

Я щёлкнул замком и дёрнул дверь.

На площадке стояли двое. Мужчина и женщина. Оба в идеально отутюженных серых костюмах. У неё — кожаный портфель. У него — небольшой кейс из матового металла. Они выглядели как налоговые инспекторы из кошмара среднего предпринимателя.

Женщина, та самая с голосом, улыбнулась. Улыбка была ровной, как линеечка.

— Печенье, — сказала она и протянула жестяную коробку.

Я взял коробку, открыл. Там действительно лежали ровные шоколадные печенья с белыми вкраплениями.

— А где кофе? — спросил я.