Пиво, сигареты и труп в ванной

Глава 11

8 августа 2025. Да пошли бы Вы нахуй со своим печеньем.

Я взял коробку с печеньем, не отводя глаз от пары в серых костюмах. Они стояли на моём пороге как гости из параллельной реальности, где все ходят в идеально отутюженном и не задают лишних вопросов.

— Кофе, — напомнил я.

Мужчина молча протянул термокружку. Я взял, открутил крышку — пар потянулся ароматной струйкой. Пахло действительно хорошо. Не автоматным пойлом.

— Заходите, — буркнул я, отступая вглубь прихожей. — Только ботинки не пачкайте. Пол и так в говне.

Они переглянулись, но сняли обувь. Аккуратно, поставили у порога. Вошли. Женщина окинула взглядом комнату — грязные стены, завалы хлама, собаку, которая сидела посреди кухни и уставилась на неё с немым обвинением.

— Уютно, — сказала она без тени иронии.

— Да, я старался, — ответил я, отхлебнув кофе. Вкус оказался на удивление приличным. — Садитесь, если найдёте, куда.

Мужчина придвинул табурет, стряхнул с него крошки, сел. Женщина предпочла стоять.

— Мы представились: «Швейная Фабрика», — начала она. — Вы — наблюдатель седьмого уровня. Неучтённый. Редкий случай.

— Подождите, — перебил Серёга, который до сих пор сидел за столом, прижав к груди стакан с виски. — Седьмой уровень? Как в игре?

Женщина повернула к нему голову. Её взгляд был холодным, оценивающим.

— Вы — единица хранения номер 457-бис, — сказала она. — Транспортировочный контейнер со сбоем в системе стирания. Вас должны были обнулить, упаковать и отправить на перепрошивку. Но произошёл сбой. Ваш эфирный дубликат — то, что похоже на призрака — отсоединился преждевременно и приобрёл автономию. А физический носитель остался частично активным. Это брак.

— Брак, — повторил Серёга тупо. — Я — брак.

— Да. И его, — она кивнула в мою сторону, — вмешательство усугубило ситуацию. Наблюдатель не должен взаимодействовать с браком. Особенно с таким... говорящим.

Мужчина, с ухмылкой протянул мне пачку честерфилда синего.

Я закурил, выпустил дым в сторону открытого окна.

— Давайте по порядку. Вы — фабрика. Вы что, реально шьёте? Или это метафора какая-то?

— Мы латаем разрывы, — сказал мужчина. Его голос оказался глуховатым, монотонным. — Реальность — не монолит. Она ветхая ткань. В местах напряжения образуются дыры. Сквозь них просачивается... иное. Наша задача — находить дыры и ставить заплатки.

— Заплатки из людей? — уточнил я.

— Из подходящего материала, — поправила женщина. — Сознание, душа, память — это нити. Когда человек умирает насильственно, в состоянии крайнего стресса, нити рвутся неравномерно. Образуются хвосты, клочья. Мы собираем эти остатки, упорядочиваем и... утилизируем. Либо используем для починки других разрывов.

Серёга медленно поднялся.

— То есть... меня убили специально? Чтобы сделать заплаткой?

— Нет, — мужчина покачал головой. — Вас убили случайно. Вероятно, криминальные элементы. Но момент смерти был зафиксирован нашими датчиками. Вы оказались подходящим сырьём. Ваш паттерн распада показал хороший потенциал адгезии. Вас должны были собрать, стереть остаточную память и имплантировать в разрыв на окраине города, где участились случаи спонтанной телепортации бездомных в муниципальные бассейны.

Я закашлялся от дыма.

— Вы слышите, как это звучит? «Спонтанная телепортация бездомных в муниципальные бассейны». Это ещё что за неприличная ёбань?

— Реальность не обязана быть приличной, — заметила женщина. — Она просто есть. И мы её обслуживаем.

— А старик в лесу? С ружьём?

— Бывший агент, — сказал мужчина. — Он бывший инспектор по контролю качества. Он мог обезвредить эфирный дубликат. Но вмешался наблюдатель.

— Зелёное пламя — это очистка. Но вы помешали процессу, вывезли физический носитель, а затем и дубликат самоуничтожился из-за контакта с незапечатанным аномальным животным, — её взгляд упал на собаку.

Та лишь лениво облизнулась.

— Животное тоже брак? — спросил я.

— Животное — побочный продукт неудачной попытки залатать разрыв в приюте для бездомных. Оно видит швы. И иногда... метит их.

— Обоссывает, — уточнил я. — Она не метит, она именно что обоссывает. Со злобой и смотря в глаза.

— Это её способ взаимодействия с миром, — без тени юмора ответила женщина.

Серёга опустил голову на руки.

— Я не понимаю. Я таксист. У меня кредит за машину. Я вёл простую жизнь. А теперь я — бракованная заплатка для дыры в реальности? Это как вообще?

— Неприятие — естественная стадия, — сказал мужчина. — Пройдёт.

Я допил кофе, поставил кружку на стол.

— Так. Предположим, я всё это переварил. Вы — фабрика. Он — брак. Что дальше? Вы предлагаете сделку. Какую?

Женщина открыла портфель, достала папку, положила на стол.

— Вариант первый: мы стираем вашу память об этих событиях, возвращаем единицу хранения 457-бис на переработку, а вас отпускаем. Вы продолжаете жить, не помня ничего. Но остаётесь наблюдателем. Шанс повторного вовлечения — 67%.

— Не нравится. Вариант два?

— Вариант два: мы предлагаем вам контракт. Вы становитесь полевым агентом. Ваша задача — находить нестабильных наблюдателей, незарегистрированные аномалии и прочие артефакты несоответствия. Вам платят. Дают страховку. И возможность... видеть за кулисы на законных основаниях.

— А он? — кивнул я на Серёгу.

— Единица хранения подлежит утилизации. Её паттерн уже загрязнён. Для заплаток она не годится.

Серёга вздрогнул.

— То есть меня стирают?

— Либо стирают, либо разбирают на нити для мелкого ремонта, — уточнил мужчина. — Второе менее болезненно.

— А если я откажусь? — спросил я.

— Тогда мы применим протокол принудительного изъятия. Стирание памяти у вас, принудительная утилизация единицы хранения и аномального животного. Это стандартная процедура.

Тишина повисла в комнате. Даже собака не шуршала.

Я посмотрел на Серёгу. На его лицо — обычное, человеческое, испуганное лицо парня, который просто вёл такси и попал под раздачу. Посмотрел на собаку — тупую, вонючую, но в чём-то честную тварь. Посмотрел на пустую бутылку виски на столе. На курсак на мониторе, который я никогда не сдам.

Потом взглянул на пару в серых костюмах. На их бесстрастные, выверенные лица.

— Есть вариант три? — спросил я.

— Нет, — ответила женщина.

— Неправда, — сказал я. — Всегда есть вариант три. Вариант три — это когда я говорю вам «пошли нахуй», беру этого бракованного таксиста, эту обоссывающую всё подряд псину, и ухожу в закат. А вы пытаетесь нас остановить. И получаете по морде.

Мужчина в костюме слегка улыбнулся. Впервые.

— Вы уверены, что справитесь? У нас есть ресурсы.

— А у меня, — сказал я, затушив сигарету об жестяную коробку с печеньем, — есть одно преимущество. Мне уже давно похуй. А когда человеку похуй, он становится непредсказуемым. А непредсказуемость — это именно та дыра в вашей идеальной ткани, которую вы не можете просто так залатать.

Женщина вздохнула. Закрыла папку.

— Дмитрий, Вы выбираете конфронтацию, стоит успокоиться.

— Нет, — поправил я. — Вариант три должен быть. И знаете что?

Я встал, посмотрел им в глаза.

— Печенье действительно неплохое. Но кофе мог бы быть и покрепче.

Глава 12

8 августа 2025. В детстве меня учили, что драться — нехорошо. Видимо, моё детство просто не учитывало вероятность визита налоговых инспекторов из ада.

Я стоял, сжимая в руке пустую термокружку, и смотрел на эту парочку. Серёга за моей спиной шумно дышал, собака издала низкий горловой звук — то ли рычала, то ли собиралась снова что-то обоссать.

— Дмитрий, — голос женщины был ровным, как столешница в морге. — Мы понимаем ваше состояние. Адреналин. Когнитивный диссонанс. Желание послать всё. Но давайте мыслить рационально.

— Рационально? — я рассмеялся. — Вы врываетесь ко мне в пять утра, приносите печенье, дерьмовый кофе и говорите, что реальность — это ветхая тряпка, которую вы штопаете трупами, и хотите рациональности? Да вы, блядь, сами-то себя слышите?

Мужчина в костюме поправил галстук. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Мы слышим себя прекрасно. У нас корпоративная культура, соцпакет и гибкий график. А у вас — долги за коммуналку, просроченный курсак и труп в ванной на регулярной основе. Кто из нас звучит нерационально?

Серёга высунулся из-за моего плеча.

— Эй! Я не труп! Я — единица хранения с… с самосознанием!

— Бракованная единица, — поправила женщина, даже не взглянув на него. — С истёкшим сроком годности и нарушенной целостностью упаковки.

— Упаковки?! — Серёга аж подпрыгнул. — Это я — упаковка? Да я, может, в школе по литературе четвёрки получал! Я стихи писал! В девятом классе!

— И куда они делись? — скептически спросил мужчина.

— Ну… потерялись…

— Вот именно. Потому что ты — тара для хранения биоматериала, а не творец. Смирись.

Я загородил Серёгу собой. Вернее, попытался — он был выше, но хотя бы худее.

— Слышь, галстучный черт. Ты с ним так не разговаривай. Он, может, бракованный, но он мой бракованный. Я его в своей ванной нашёл, я за него и отвечаю.

Женщина подняла бровь.

— Интересная позиция. Вы присваиваете себе найденный биоматериал? Это нарушение протокола утилизации.

— А я не подписывал ваш протокол! — рявкнул я. — Я вообще ничего не подписывал, кроме долговой расписки в ломбарде! И то под дулом пистолета!

Мужчина вздохнул, посмотрел на часы.

— Мария, у нас через два часа ещё три объекта. Давай закругляться.

— Согласна, — кивнула женщина. — Дмитрий, последний раз предлагаю спокойно: вы подписываете контракт, мы забираем брак, вы живёте дальше с чистой памятью и небольшим бонусом на счёт. Либо…

— Либо что?

— Либо мы применяем силу.

Собака зарычала громче. Серёга вцепился мне в плечо — пальцы у него были холодные, как из холодильника, но цепкие.

— Не отдавай меня, — прошептал он. — Я не хочу на нитки.

— Да не ссы, — ответил я шёпотом.

— Что ты придумаешь? Ты даже курсак дописать не можешь!

— Это другое! Там научный руководитель — мудак, а тут — просто два придурка в костюмах!

Я сделал шаг вперёд, ткнул пальцем в грудь мужчины. Точнее, попытался ткнуть — палец упёрся в ткань пиджака, которая на ощупь оказалась странной, как будто не ткань вовсе, а что-то гладкое, скользкое, чуть тёплое.

— Слушай сюда, хрен с галстуком. Вы пришли в мой дом. В мою халупу, которая и так уже превратилась в филиал морга. Вы жрёте моё печенье, пьёте мой кофе. Ну, технически конечно ваш, но уже мой, потому что я его выпил. И пытаетесь забрать моего, блядь, таксиста. Я, может, в этой жизни ничего не добился, кроме хронического недосыпа и умения отличать дешёвый виски от очень дешёмого, но одно я знаю точно: хуй вам, а не Серёга!

Мужчина посмотрел на мою руку, потом мне в глаза.

— Вы закончили?

— Нет! — я размахнулся и врезал ему кулаком прямо в челюсть.

Удар вышел сочный, с подседом, с переносом веса. Я даже мысленно похвалил себя — в последний раз я дрался в девятом классе, и то проиграл.

Кулак встретил челюсть.

И ничего не произошло.

Вообще.

Мужчина даже не пошатнулся. Моя рука просто остановилась в сантиметре от его лица, будто наткнулась на невидимую стену. Или будто время замерло. Я дёрнулся, пытаясь дожать удар, но кулак не двигался. Он висел в воздухе, как экспонат в музее восковых фигур.

— Охренеть, — выдохнул Серёга.

Мужчина медленно, с лёгким любопытством, посмотрел на мой кулак, потом на меня.

— Интересно, — сказал он. — Сила удара — примерно сорок пять джоулей. Для неподготовленного человека неплохо. Но вы забываете: мы не совсем люди.

— А кто вы? — просипел я, пытаясь отдёрнуть руку. Она не слушалась.

— Мы — обслуживающий персонал. И у нас есть защита от дураков.

Он щёлкнул пальцами.

Моя рука освободилась, но тут же ноги подкосились. Не от удара — просто воздух вокруг стал плотным, вязким, как кисель. Я попытался сделать шаг назад и рухнул на колени.

— Димо-он! — Серёга бросился ко мне, но женщина выставила ладонь, и он замер на месте, как вкопанный. Собака попыталась прыгнуть на неё, но тоже остановилась в воздухе, застыв в прыжке с оскаленной пастью.

— Агрессия — бесполезна, — сказала женщина. — Мы не причиняем вреда, если нас не вынуждают. Но вынуждение мы пресекаем.

Я попытался встать. Ноги были ватными, руки дрожали. Перед глазами всё плыло.

— Вы… вы что со мной сделали?

— Легкий парализующий импульс, — ответил мужчина, поправляя галстук, который даже не сбился после моего «удара». — Минут через пятнадцать отпустит. Но нам хватит и двух.

Он подошёл к Серёге, который стоял столбом, только глаза бегали.

— Единица хранения 457-бис. Подлежит немедленной утилизации в связи с критическими нарушениями структуры.

— Не надо! — попытался крикнуть я, но из горла вырвался только хрип.

Мужчина положил руку Серёге на плечо. Серёга дёрнулся, но не мог пошевелиться.

— Прощай, бракованный таксист. Жаль, что из тебя не вышло хорошей заплатки. Мог бы залатать дыру в детском саду номер семь — там уже третью неделю дети видят то, чего быть не должно.

Серёга открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из него вырвался только тихий, жалобный звук. Его тело начало светиться — тем же зелёным, болотным светом, что и призрак в лесу.

— Нет! — заорал я, собрав последние силы, и пытался двинуться вперёд.

Женщина вздохнула и щёлкнула пальцами у моего виска.

Мир моргнул. Потом ещё раз. Потом стал распадаться на куски — зелёные, серые, чёрные. Я увидел, как Серёга светится всё ярче, как собака беззвучно лает в воздухе, как мужчина и женщина смотрят на меня с одинаковым, скучающим выражением.

— Спать, — сказал голос откуда-то издалека.

И я провалился.

Последнее, что я услышал перед тем, как тьма сомкнулась — голос мужчины, обращённый к женщине:

— Кофе он допил, зараза. А я его тоже хотел, зачем ты ему его предложила?

А потом — ничего.

Глава 13

8 августа 2025. Иногда мне кажется, что моя жизнь — это чёрная комедия, где я единственный зритель, который не понимает шуток. А иногда мне кажется, что я сам в этой комедии — клоун.

Сознание возвращалось порциями, как дешёвый интернет — с перебоями и постоянными обрывами.

Сначала была боль. Не просто головная боль, а такое ощущение, будто внутри черепа поселился маленький, но очень злобный гном с отбойным молотком, и этот гном явно получил премию за лучшую производительность труда. Он долбил прямо по мозжечку, выбивая извилины одну за другой, и, судя по звуку, работал на совесть.

Потом добавилась тошнота. Та самая, когда кажется, что желудок решил устроить забастовку и требует немедленного увольнения всех внутренних органов с выплатой выходного пособия в виде вчерашнего ужина. Желудок явно написал заявление по собственному желанию и собирался выйти на пикет прямо в пищевод.

И только потом — осознание: я жив. Почему — хер знает, но жив. Врачи бы сказали «чудо», но врачи ко мне давно не заходят — боятся, что я их заражу своим образом жизни.

Я открыл глаза.

Потолок был на месте. Трещина, на которую я уже два года собираюсь пожаловаться в ЖЭК, всё так же извивалась змейкой от люстры к углу. Я даже дал ей имя — Зоя. Зоя Ивановна Трещина. Мы с ней давно дружим. Она расширяется, я деградирую — движемся параллельными курсами.

Обои пузырились в том же месте. Там, под обоями, живёт целая экосистема. Я подозреваю, что там уже сформировалось своё правительство и армия. Иногда по ночам я слышу, как они проводят военные советы.

За окном — серое небо, которое обещало либо дождь, либо полное разочарование в жизни. Обычно небо выполняет оба обещания сразу.

— Блядь, — сказал я вслух. Голос прозвучал как скрип несмазанной телеги, которую зачем-то потащили через гравийное поле.

Я попытался приподняться. Тело слушалось с таким трудом, будто я не спал, а разгружал вагоны с цементом, потом эти вагоны толкал обратно, потом снова разгружал, и всё это без обеда и под концерт тяжёлого металла. Руки дрожали. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошачья стая, и не просто переночевала, а устроила вечеринку с шампанским и оставила после себя полный бардак.

Я свесил ноги с кровати. Пол встретил меня привычной прохладой и лёгким слоем пыли. Я не убирался уже... ну, давно. Пыль — это тоже форма жизни, имеет право.

Перед глазами всё плыло. Я тупо уставился на свои ступни. Пальцы вроде на месте. Ногти есть. Кровь не течёт. Между пальцами не завелась плесень. Уже плюс.

Попытался вспомнить вчерашний день.

Пустота.

Как будто кто-то взял жёсткий диск моей памяти и форматнул его нахуй. Быстрое форматирование, без возможности восстановления. Впрочем, ничего нового. Последние года два такие провалы случались регулярно. Ранний алкоголизм — хуёвая штука, но к нему привыкаешь. Как ко всему дерьмовому в этой жизни. Сначала ты пьёшь, чтобы забыть, потом ты забываешь, потому что пьёшь. Замкнутый круг, но с бесплатным приложением в виде цирроза.

— Напился, — сделал я логичный вывод. — Знатно напился. И, судя по всему, один. Потому что если б с кем-то, то либо кто-то бы остался, либо я бы что-то помнил. Или не помнил бы, но тогда бы наутро были следы присутствия второго человека. Например, второй человек. Или его вещи. Или хотя бы ощущение, что я кому-то должен денег.

Прислушался к себе. Вроде не болело ничего, кроме головы. Живот не крутило. Печень не вываливалась. Значит, пил что-то качественное. Или наоборот — настолько дешёвое, что организм даже не понял, что его травят, и пропустил сигнал тревоги.

Я встал. Комната качнулась, но устояла. Я тоже устоял, чему был несказанно удивлён. Сделал шаг к двери, держась за стену. Ещё шаг. Дополз до кухни, вцепился в косяк.

Квартира выглядела обычно. Даже слишком обычно. На столе — пустая бутылка из-под виски. Одна. Стаканы — два. Но это ни о чём не говорит. Мог налить себе два раза. Мог налить воображаемому другу. В моём состоянии воображаемые друзья — это не симптом шизофрении, а просто компания.

Я обвёл взглядом комнату. Курсач на мониторе — на месте. Монитор пыльный, но работает. Курсач недописанный, но открыт. Окурки в пепельнице — гора. Я даже прикинул, сколько пачек ушло — примерно полторы. Нормально для вечера пятницы, если пятница, конечно, была.

Запах — обычный, застоявшийся, мой. Коктейль из табака, старой еды, немытых вещей и экзистенциальной тоски. Парфюм «Бомж де Шанель».

Я открыл холодильник. Там, как и вчера (или позавчера — хер его знает), стояли две банки пива и лежал заплесневелый сыр. Плесень на сыре уже обзавелась собственной экосистемой. Кажется, я видел, как там промелькнула маленькая зелёная змейка. Или мне показалось.

Я открыл дверцу в ванную. Зачем — сам не знаю. Просто рефлекс.

Пусто.

Всё как всегда.

— Ну и славно, — пробормотал я. — Значит, просто бухал. Без эксцессов. Без криминала. Без последствий.

Я закрыл дверь ванной. Подумал и открыл снова. Вдруг труп за это время материализовался? Нет, не материализовался.

— Отлично. Просто отлично.

Я сел на табуретку, схватился за голову. В висках стучало так, что казалось — сейчас глаза вылетят и покатятся по полу, как шарики для пинг-понга. Я поймаю их, вставлю обратно, и буду жить дальше. Но лучше бы они не вылетали — девать их всё равно некуда.

Надо было чем-то заняться. Если я сейчас лягу обратно, то проваляюсь до вечера, а там — новый день, и курсач так и останется недописанным. А дедлайн, судя по календарю на стене, уже послезавтра. На календаре была картинка с котятами. Котята смотрели на меня с укором. Им, видите ли, не нравится, что я прокрастинирую. А мне не нравится, что они существуют, но мы как-то живём.

— Значит, так, — сказал я вслух, чтобы хоть как-то структурировать мысли. — Сначала — кофе. Потом — попытаться вспомнить, что я там вчера накалякал в курсаче. Потом... потом разберёмся. Может, даже умоюсь. Но это не точно.

Я пошарил на полке над плитой. Там обычно хранились запасы стратегического значения: гречка, макароны, соль и кофе. Гречка была, макароны были, соль была. Кофе не было. Вообще. Ни растворимого, ни зернового, ни даже ячменного суррогата, который я покупаю, когда совсем прижимает и который на вкус напоминает пережжённые опилки.

— Отлично. Просто заебись. — Я посмотрел на пустую банку из-под кофе. Внутри неё жила только память о лучших временах и несколько муравьёв, которые, видимо, забрели по ошибке и теперь не знали, как выбраться. — Мужики, я вас понимаю. Сам тут застрял.

Придётся идти в магазин. А для этого надо одеться. А для этого надо найти силы. А силы кончились ещё вчера, судя по всему, и сегодня даже не планировали возвращаться.

Я натянул первое, что попалось под руку — старые джинсы, которые помнили ещё те времена, когда у меня был смысл жизни, и растянутую футболку с надписью «I ❤ NY». Надпись давно выцвела, облезла и теперь читалась просто как «I NY». Что можно было трактовать по-разному. «Я — Нью-Йорк»? Или «Ай, Нью-Йорк, ну его нахуй»? Я склонялся ко второму варианту.

Выйти на лестничную клетку — это всегда квест. Потому что никогда не знаешь, кто там тебя ждёт. Соседка-алкашка из 43-й, которая вечно клянчит деньги «на хлебушек»? Сосед-шизофреник или просто компания гопников, которые решили, что подъезд — идеальное место для распития портвейна?

Сегодня повезло. Никого. Только привычный запах: кошки, дешёвые сигареты, капуста из семнадцатой квартиры (они там варят борщ каждый день, уже лет десять, наверное, у них там бесконечный борщ) и лёгкий привкус безнадёги, который витал в воздухе, как невидимый смог.

Я спустился, вышел во двор.

Двор выглядел обычно. То есть пиздецово. Ржавые качели, на которых уже лет пять никто не качается, потому что они, скорее всего, развалятся при первом же контакте. Сломанная песочница, в которой теперь живут бездомные коты и собираются тайные собрания местных алкоголиков. Три бабки на лавочке, которые проводили меня взглядами, полными осуждения. Я даже не удивился — они всех осуждают. Даже голубей. Особенно голубей. Голуби для них — это птицы-шпионы, которые специально гадят на их машины.

Мусорка традиционно переполнена. Ветер гоняет по асфальту пустые пачки из-под сигарет, фантики и чей-то потерянный носок. Одинокий носок. Интересно, где его пара? Тоже где-то валяется, тоскует. Или этот носок был холостяком, принципиально не искал пару, наслаждался свободой, а теперь вот валяется в луже.

— Жизнь прекрасна, — пробормотал я и поплёлся в сторону магазина.

Мне, почему-то, всё казалось странным в этот день.

Сначала я просто не обратил внимания. На углу, у светофора, стояла машина. Старая, потрёпанная «Лада» с шашечками такси на боку. Обычное дело. Таких машин в городе тысячи. Но когда я проходил мимо, водитель высунулся в окно и крикнул кому-то:

— Серёга, давай быстрей, я не нанимался весь день тебя ждать!

Я дёрнулся. Сам не понял почему. Просто внутри что-то кольнуло. Остро, неприятно, как будто маленькой иголочкой ткнули прямо в мозг. Какое-то смутное, липкое ощущение, будто это имя что-то значит. Что-то важное. Что-то, что я должен помнить, но не помню.

Я обернулся — мужик в такси разговаривал по телефону, никакого Серёги рядом не было. Он просто кому-то звонил. Обычное дело.

— Привидится же, — буркнул я и пошёл дальше.

До магазина оставалось метров сто. Я уже почти дошёл, когда заметил старушку. Обычная бабка с авоськой, таких тут тысячи. Сгорбленная, в платочке, шаркающая ногами. Но на ней были носки. Не простые, а в ромбик. Яркие такие, синие с белыми ромбами, как на картинке из журнала мод пятидесятилетней давности.

И эти носки почему-то бросились мне в глаза так, будто я их уже где-то видел. И видел не просто так, а в какой-то очень странной, очень неправильной ситуации. В голове мелькнул образ: ванна, кафель, и чьи-то ноги в таких же носках. Ноги не двигаются. Совсем.

Я пересёк дорогу, зашёл в магазин.

Магазин назывался «Продукты 24 часа», хотя работал он почему-то с 8 до 23, и надпись висела, наверное, ещё с девяностых, когда кто-то верил в круглосуточное счастье. Внутри пахло хлебом, дешёвой колбасой и средствами от тараканов, которые стояли на отдельной полке и, судя по всему, не помогали.

Кассирша, тётка лет пятидесяти с усами пожирнее моих, глянула на меня с привычным презрением. Её звали, кажется, Зина. Или Нина. Или просто «Женщина-беда». Мы с ней были старые знакомые. Я у неё покупал сигареты и пиво уже года два, и за это время она ни разу не улыбнулась. Ни разу. Я подозревал, что у неё просто нет мышц, отвечающих за улыбку. Атрофировались за ненадобностью.