Пиво, сигареты и труп в ванной

Глава 20

10 августа 2025. Судьба — это когда тебя сначала пытаются убить, потом вербуют, а потом ты стоишь с убийцами на улице и куришь, потому что деваться всё равно некуда.

Глеб Сухой смотрел на меня. Я смотрел на него. В гараже пахло кровью, дерьмом и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который я уже начал узнавать как аромат смерти. Виктор без головы, лысый с дырой в груди. Два трупа за пять минут. Хороший показатель для человека, который утром просто хотел дописать курсач.

— Панчер, Борода, — сказал Глеб, не оборачиваясь. — Соберите пацанов. Трупы убрать. Потом в хижину.

Панк с серьгой — значит, Панчер — кивнул и сунул монтировку за пояс. Бродяга — Борода, логично — сплюнул на пол и начал доставать телефон.

— А с этими? — Борода кивнул на останки.

— В мешки и в воду. Стандарт.

— Понял.

Панчер уже набирал номер, отойдя в угол. Я слышал обрывки: «Да, работаем... В хижину, через час...».

— Передай Немому, — добавил Глеб. — Пусть подгоняет машину. Грузовик жалко конечно.

Борода тем временем достал из угла несколько чёрных мешков. Большие, плотные, мусорные. Я смотрел, как он ловко натягивает их на трупы, и чувствовал, что желудок снова начинает бунтовать.

— Ты как? — спросил Лом-Эли. Голос у него был спокойный, почти участливый.

— Нормально, — выдавил я. — Привыкаю.

— Привыкнешь, — кивнул он. — Ко всему привыкаешь. Даже к этому.

Он убрал кувалду на верстак. Я старался не смотреть туда, где только что была голова Виктора.

Глеб подошёл ко мне вплотную. Теперь, когда мы стояли лицом к лицу, я разглядел его получше. Лет сорок, не больше. Усталое, но живое лицо. Под глазами — мешки, как у человека, который не спал несколько суток. Но взгляд — цепкий, спокойный, без той пустоты, что была у Виктора.

— Выйдем, — сказал он. — Покурим. Поговорим.

Он развернулся и пошёл к выходу. Я посмотрел на Лом-Эли. Тот пожал плечами — мол, иди, чего встал. Дед, до этого стоявший в углу с ружьём наперевес, крякнул и двинулся следом.

Я пошёл за ними.

Снаружи воздух был другим. Не чистым — промзона есть промзона, пахло гарью и химией, — но хотя бы не спёртым, не пропитанным смертью. Солнце уже клонилось к закату, и небо над трубами окрасилось в багровый цвет. Красиво. Как в фильме про конец света.

Глеб остановился у ржавого забора, достал пачку сигарет. «Парламент», синий. Протянул мне.

— Будешь?

— А у тебя «Винстона» нет?

— Есть только «Парламент». У Виктора можешь поискать, но там кровь на пачке.

— Давай «Парламент», — быстро сказал я.

Глеб усмехнулся. Протянул сигарету, щёлкнул зажигалкой. Я закурил. Никотин ударил в голову, и мир стал чуть более реальным. Или чуть менее — хер его разберёшь.

Лом-Эли достал свою сигарету — «Беломорканал», без фильтра, — прикурил от спички. Дед покопался в карманах телогрейки, извлёк самокрутку, похожую на маленькую сигару, и задымил так, что вокруг него образовалось облако, пахнущее махоркой и сушёными травами.

— И что теперь, — начал я, выпуская дым в багровое небо. — У меня много вопросов. Очень много.

Глеб затянулся, помолчал.

— Сухой — это фамилия. Не кличка, — сказал он. — Хотя, учитывая обстоятельства, кличка тоже подходит.

Я посмотрел на него. Он не шутил.

— Ладно, — сказал я. — Сухой так Сухой. А дальше?

— Эли, — он кивнул на Лом-Эли. Тот поднял бровь. — Если полностью, то Лом-Эли.

— Можно и Лом, — прогудел Эли. — Мне так привычнее.

— А это, — Глеб повернулся к Деду. — Это дед. Все зовут его дедом. Его настоящее имя я тебе не скажу, потому что уже и не важно. Говорит, когда старость наступила, имя стало лишним. Остальным — да, а себе — зачем?

Дед хмыкнул в бороду, выпустил клуб дыма.

— Молодые все с именами носятся. А я уже вышел на ту стадию, когда имя — это просто ярлык. Дед — и дед. Все знают, кто я, что я. Остальное — лишнее.

— А Панчер и Борода? — спросил я. — Их тоже как-то... символически?

— Панчер из-за шуток, — пояснил Глеб. — Борода — ну, понятно. Немой скоро подъедет, сам увидишь.

— А вы? — я повернулся к Глебу. — Вы кто? Ловцы? Фабрика? Третья сила?

Глеб затянулся, выпустил дым колечком. Колечко получилось ровное, красивое. Я даже залюбовался.

— Ловцы, — сказал он. — Да, нас так называют. Только это название придумала Фабрика, чтобы нас демонизировать. Мы себя называем по-другому.

— Как?

— Никак. Мы просто люди, которые не хотят, чтобы их души использовали как заплатки.

Я помолчал. Потом решил, что пора представиться, раз уж все рассекретились.

— Дмитрий, — сказал я. — Можно Дима. Студент-недоучка, алкоголик, вижу мёртвых и вожусь с призраками.

Лом-Эли усмехнулся. Дед крякнул.

— Нормальное представление, — сказал Дед. — Без выпендрёжа.

— Так, — я вернулся к главному. — Вы сказали, что Фабрика превращает души в заплатки. А вы... вы что, хотите, чтобы дыры в реальности оставались? Чтобы всякая херня лезла?

Глеб посмотрел на Деда. Дед кивнул.

— Мы хотим, чтобы дыры зашивали по-другому, — сказал Глеб. — Без использования человеческих душ. Мы ищем способ. И ты — возможный способ.

— Я? — я чуть не поперхнулся дымом. — Я — способ? Я — студент, который не может курсач дописать! Какой из меня способ?

— Ты — Сшиватель, — сказал Дед. Голос у него был скрипучий, но твёрдый. — Можешь входить в Забвение и возвращаться. Можешь выводить оттуда души. Можешь зашивать дыры без жертв. И еще хер пойми что, нужно пробовать.

— Откуда вы знаете? — я перевёл взгляд с Деда на Глеба. — Откуда вы вообще про меня узнали?

Дед сплюнул сквозь зубы.

— Я тебя в лесу встретил. Той ночью, которую Фабрика тебе стёрла.

Я замер. Вспышка памяти — лес, темнота, запах гнили и выстрел. Старик с ружьём. Крик: «Мою собаку оставьте!»

— Это вы были, — сказал я. — С ружьём. Вы в меня стреляли!

— В сторону стрелял, — поправил Дед. — Если б в тебя — попал бы. Я в твоём возрасте из дробовика монеты на лету сшибал.

— Зачем? Зачем вы стреляли?

— Шуганул. — Дед затянулся самокруткой, выпустил дым в сумерки. — Сижу я у разрыва, слежу, чтобы никто не шастал. И вдруг — ты. С мешком, из которого тело выпало. С призраком. Я подумал — новый мусорщик пришёл, свидетеля убирать. Или душу собирать на заплатку.

— А потом?

— А потом ты начал с этим призраком разговаривать. Как с живым. И я понял — ты не фабрикант. Фабриканты с призраками не разговаривают. Они их в мешки и в кислоту. Или на нитки. А ты... ты с ним как с другом.

Я вспомнил. Не чётко, а смутно, как сон после похмелья. Призрака. Его рваные движения, дыру в животе, зелёное пламя.

— А что было потом? — спросил я. — С призраком? С телом?

Дед помолчал. Посмотрел на Глеба. Тот кивнул.

— Тело я сжёг, — сказал Дед просто. — Прямо там, в лесу. Костёр развёл, обложил камнями, чтобы огонь не ушёл. И спалил.

— Зачем? — я опешил. — Это же... это же улика! Труп!

— Труп — это сырьё для Фабрики, — жёстко сказал Дед. — Если бы они нашли тело, они бы его забрали. Обработали. Сделали бы заплатку. А душу, которая к тебе пришла, они бы поймали и... подшили бы куда-нибудь. В разрыв. Чтобы она там мучилась вечность, держа ткань реальности.

Я сглотнул.

— И вы... вы спасли его? Призрака?

— Я его отпустил, — Дед поправил шапку. — Когда тело сгорело, душа освободилась. Ушла в Забвение. Туда, где ей и место. Не в заплатке.

— Но призрак сгорел! — возразил я. — Зелёным пламенем! Я видел!

— Это не я, — Дед покачал головой. — Это Фабрика его нашла. Они отслеживают беглых духов. Если душа не успевает уйти в Забвение, они её... стирают. Чтобы не мешалась. Я думал, он успеет. Не успел.

В голосе Деда промелькнуло что-то. То ли горечь, то ли злость.

Я замолчал. Всё это было слишком. Слишком много для одного дня.

— Вы сказали, — начал я медленно, — что Фабрика использует души как заплатки. Что они мучаются. Откуда вы знаете?

Глеб и Дед переглянулись. Лом-Эли, до этого стоявший молча, тяжело вздохнул.

— Я работал на Фабрику, — сказал Глеб. — Дед тоже.

Я уставился на него.

— Что?

— Мы оба, — Глеб кивнул на Деда. — Он раньше, я позже. Мы верили. Верили, что спасаем мир. Что реальность ветхая, что дыры надо латать, иначе случится катастрофа. Что души умерших — это просто... материал. Сырьё. Что они всё равно уже не живые.

— А потом? — спросил я, хотя уже боялся ответа.

— А потом я увидел, — сказал Дед. Голос его стал глухим. — Меня послали на разрыв. Большой, в старом бомбоубежище. Там уже была заплатка — душа девчонки, лет семнадцати. Её убили год назад, и Фабрика её подшила. Она держала разрыв, но он всё равно пульсировал. Меня послали укрепить. Взять новую душу и... наложить поверх.

Дед замолчал. Затянулся. Рука с самокруткой чуть дрожала.

— Я пришёл туда. И увидел, как она... как эта девчонка... она не просто держала разрыв. Она кричала. Без звука. Но я чувствовал. Её боль. Её страх. Она не ушла. Она не покоилась с миром. Её заставили держать эту грань, пока она не рассыплется. Я стоял и смотрел, как она... выгорает. Медленно. Как свеча.

— И вы? — я едва дышал.

— Я не стал укреплять, — Дед выдохнул дым. — Я ушёл. Сказал, что разрыв стабилизировался сам. А потом начал копать. Узнавать. Оказалось, Забвение — это не ад. Это не место, где души мучаются. Это... пристанище. Дом. Там они находят покой, если их не трогать. А Фабрика... они выдирают их оттуда. И заставляют держать ткань реальности. Вечно.

Я смотрел на Деда. На его морщинистое лицо, на безумные глаза, на руки, сжимающие самокрутку. И понимал, что он не врёт. Не может врать.

— Я тоже работал на Фабрику, — сказал Глеб. — Тоже верил. Дед меня переубедил. Показал. Я видел эти заплатки. Видел, как души... как они кричат. И понял, что всё, во что я верил — ложь.

— А зачем Фабрике это? — спросил я. — Зачем им мучить души? Они же... они же вроде как за порядком следят?

Глеб и Дед снова переглянулись.

— Мы не знаем, — признался Глеб. — Но у нас есть подозрения.

— Какие?

— Фабрика говорит, что латает дыры, чтобы сохранить реальность. Что без заплаток мир рухнет. Но мы видели разрывы, которые они не латают годами. И ничего не рушится. А те, которые они латают, почему-то всегда в нужных местах. Возле банков. Возле хранилищ. Возле военных объектов.

— Вы думаете, они... используют души для чего-то ещё?

— Мы знаем, что используют, — сказал Лом-Эли. — Они не просто латают дыры. Они создают коридоры. Тропы между мирами. И используют их для... вытаскивания.

— Вытаскивания? — я не понял.

— Ты можешь пройти через Забвение, — объяснил Глеб. — Ты — живой. А мёртвые могут проходить сквозь стены, сквозь сейфы, сквозь охрану. Фабрика использует духов, чтобы проникать туда, куда нельзя. Чтобы забирать то, что нельзя. Мы не знаем, что именно и как именно. Но знаем, что это происходит.

— И вы хотите, чтобы я... что? Ходил туда? Выводил души? Мешал Фабрике?

— Да, — кивнул Глеб. — Но сначала — научиться. Понять, как это работает. Не сойти с ума. А потом — решать.

— А если я откажусь?

Глеб докурил, затушил окурок о забор.

— Если ты откажешься, Фабрика найдёт тебя. Сотрёт память. Перепрограммирует. Сделает из тебя инструмент. Ты будешь ходить в Забвение, выводить духов, и они будут зашивать дыры. Ты станешь их рабом. А если сломаешься — они выбросят тебя, как сломанный инструмент.

— А вы? — я посмотрел на Глеба, на Деда, на Лом-Эли. — Вы сделаете из меня раба?

— Нет, — Глеб покачал головой. — Мы сделаем из тебя союзника. Партнёра. Ты будешь работать с нами, пока не решишь уйти. Мы не стираем память. Не превращаем людей в заплатки. Мы просто... пытаемся вернуть душам покой. И понять, что на самом деле затеяла Фабрика.

— И что, уйти можно будет? Прямо взять и уйти?

— Можно. Но куда? Ты теперь — Сшиватель. Это не снимается. Ты всегда будешь видеть мёртвых. Всегда будешь чувствовать Забвение. И Фабрика всегда будет тебя искать. Без нас ты — мишень. С нами — у тебя есть шанс.

Я докурил. Бросил окурок в лужу. Окурок зашипел и погас.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. А что было той ночью? Когда вы меня в первый раз привезли в гараж? Панчер и Борода? Вырубили меня?

Глеб усмехнулся. Усмешка была кривая, но не злая.

— Да. Пришли поговорить. Панчер и Борода нашли тебя дома. Собирались просто поговорить, но ты начал орать и напугал их. Пришлось вырубить. Потом привезли в гараж, допрашивали. А ты ничего не помнил. Совсем. Мы поняли, что тебе стёрли память. И что ты — не враг. Ты — жертва.

— И отпустили меня? С сигаретами?

— Лом настоял, — Глеб кивнул на Давида. — Сказал, что ты похож на его племянника. Тоже всё время шутит дурацки.

— А потом Фабрика вас перехватила, — добавил Лом-Эли. — Мы не успели. Они забрали тебя. Завербовали. Мы следили, ждали момента. И когда они послали вас в промзону... мы устроили засаду.

— И устроили. Охуительно устроили. Виктора убили. Лысого убили. Меня чуть не раздавили грузовиком. Сработали, блядь, как профессионалы.

— Ты жив, — сказал Глеб. — Это главное. Виктор и лысый — враги. Они работали на Фабрику осознанно. Их смерть — это цена.

— А моя жизнь? — я встал. Ноги дрожали, но я держался. — Тоже цена? Вы использовали меня как наживку? Чтобы выманить Фабрику?

— Да, — просто ответил Глеб. — Использовали. Но сейчас ты тот, кто может нам помочь.

Я хотел заорать. Хотел вцепиться ему в горло. Хотел убежать. Но вместо этого я просто стоял и смотрел на него.

— Ты злой, — сказал Глеб. — Это правильно. Злись. Но пойми: выбор у тебя всё тот же. Или ты с нами. Или ты против нас. Или сам по себе, что в твоём положении хуже всего

Я молчал. В голове крутились обрывки: ванная, призрак, лес, зелёное пламя, гараж, кувалда, кровь. Всё смешалось в один комок.

— А что будет, если я соглашусь? — спросил я. — Что дальше?

Глеб посмотрел на небо. Багровые краски уже сменялись сумерками.

— Дальше — поедем в хижину. Там база. Познакомишься с остальными. Отдохнёшь. А завтра... завтра начнём учиться.

— Учиться? Чему?

— Входить в Забвение. Управлять даром. Не сходить с ума от того, что видишь.

— А если я не смогу? Если у меня не получится?

Дед хмыкнул.

— Ты уже был там, — сказал он. — Когда наглотался таблеток. Был в Забвении и вернулся. Значит, сможешь.

— И вы всё это время следили за мной по дороге из леса?

— Не следили, — поправил Глеб. — Присматривали. Мы знали, что ты появился. Ждали, когда Фабрика объявится. И они объявились.

— И вы меня подставили.

— Мы тебя спасли, кретин, — твёрдо сказал Глеб. — Если бы не мы, ты сейчас был бы в их лаборатории. С зондом в голове.

Я посмотрел на него. Потом на Деда. Потом на Лом-Эли.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. А что насчёт курсача? Мне его сдавать послезавтра.

Тишина. Лом-Эли замер с сигаретой у рта. Дед перестал жевать самокрутку. Глеб посмотрел на меня так, будто я сказал что-то невероятное.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно. Если не сдам, меня отчислят. А если отчислят, то заберут отсрочку и призовут в армию. А я в армии не выживу.

Глеб молчал секунд пять. Потом засмеялся. Громко, искренне, впервые за всё время. Лом-Эли усмехнулся, Дед крякнул, но в глазах у старика тоже заплясали смешинки.

— Ты точно ненормальный, — сказал Глеб, отсмеявшись. — Тебя только что пытались убить, завербовали, ты видел, как человеку размозжили голову кувалдой, а ты переживаешь о курсаче.

— У каждого свои приоритеты, — буркнул я.

— Курсач сдашь, — сказал Лом-Эли. — Потом. Сейчас дела поважнее.

— А если меня отчислят?

— Не отчислят, — Глеб успокаивающе поднял руку. — У нас есть люди, которые решают такие вопросы. Сделаем так, что тебе продлят срок. Или поставят зачёт автоматом. Фабрика умеет стирать память, а мы умеем договариваться с деканатом.

— И в армию не заберут?

— Не заберут.

— А квартплату кто платить будет?

Глеб посмотрел на меня с уважением.

— Ты упёртый. Это хорошо. Значит, не сломаешься. А квартплату... решим уж как-то

— А печенье? — спросил я.

— Что? — Глеб нахмурился.

— Печенье есть? Шоколадное, с кусочками шоколада?

— Ты издеваешься?

— Нет, — честно сказал я. — Просто у Фабрики было печенье. Очень вкусное. Если у вас такого нет, я, может, передумаю.

Глеб посмотрел на меня долгим взглядом. Потом достал телефон, нажал кнопку.

— Борода, — сказал он в трубку. — Купи печенья. Шоколадного, с кусочками шоколада. Да, срочно. И сигареты «Винстон». Две пачки.

Он убрал телефон.

— Всё, — сказал он. — Теперь ты с нами.

— А если бы не купили?

— Купили бы. Ты упёртый, я упёртый. Договорились бы.

Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент со стороны гаража послышался шум. Из-за угла выехала машина. Старая «Нива», грязная, битая, но на ходу. За рулём сидел человек.

Он был огромным. Не таким, как Лом-Эли — тот был широкий, мощный, как шкаф. Этот был просто большой. Высокий, под два метра, с плечами, которые едва помещались в салоне. Лицо — спокойное, с крупными чертами, с короткой стрижкой. Глаза — тёмные, внимательные. Он смотрел прямо перед собой, не моргая.

— Немой, — сказал Глеб. — Подогнал.

— Немой? — переспросил я. — Он что, не говорит?

— Пока не слышал ни слова.

Немой вышел из машины. Оглядел нас, кивнул Глебу, перевёл взгляд на меня. Я почувствовал себя маленьким. Очень маленьким.

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом кивнул и полез обратно в машину.

Я повернулся к Глебу.

— Он что, меня оценил?

— Оценил.

— И это всё? Никаких проверок, тестов, инициаций?

— А ты хотел? — Глеб усмехнулся. — Мы не Фабрика. У нас всё просто. Ты с нами — значит, ты с нами. Проверки будут потом. Работой.

В этот момент из гаража вышли Панчер и Борода. За ними — ещё двое, которых я не видел раньше: невысокий плотный мужик с круглым лицом и девушка в короткой стрижке, с автоматом на плече. Они несли последние мешки и грузили их в багажник «Нивы». Немой помогал молча, без лишних слов.

— Всё? — спросил Глеб.

— Всё, — кивнул Панчер. — Чисто.

— Погнали.

Мы расселись по машинам. Я сел на заднее сиденье «Нивы» между Лом-Эли и Дедом. Лом-Эли пах табаком и потом. Дед — лесом и порохом. Панчер, Борода и остальные поехали на второй машине — старом микроавтобусе, который я даже не заметил, как подъехал.

«Нива» завелась с пол-оборота. Немой повёл машину уверенно и резво. Глеб сидел на переднем сиденье, смотрел в окно.

Я смотрел на проплывающие мимо ржавые заборы, брошенные ангары, кучи мусора. Промзона постепенно сменялась пустырём, пустырь — редкими домами, дома — лесом. За окном темнело.

— А далеко та хижина? — спросил я.

— Часа два, — ответил Глеб, не оборачиваясь. — Можешь поспать.

— Не усну.

— Уснёшь. Ты же человек. Устал.

Я хотел возразить, но тут же понял, что Глеб прав. Усталость навалилась внезапно, как мешок с песком. Глаза слипались, тело ныло, голова гудела.