Пиво, сигареты и труп в ванной

Глава 18

10 августа 2025. Страх — это когда ты понимаешь, что сейчас может стать больно. А ужас — когда ты понимаешь, что больно станет всем, и тебе в первую очередь.

Я вышел из здания и сразу попал в объятия утреннего солнца. Оно било в глаза, как прожектор на допросе, и я зажмурился. Вчерашний день вымотал меня так, что я даже не обратил внимания, как выглядит база «Фабрики» снаружи. А выглядела она… никак. Обычное серое здание, каких полно на любой промзоне. Обшарпанная бетонная коробка с редкими окнами, за которыми явно никого не было. Ангар справа, забор слева, вдалеке дымит труба. Всё.

Перед входом стоял фургон. Не просто фургон, а целый бронированный монстр на базе «ГАЗели», только тонированный до состояния полной непрозрачности и с такими колёсами, будто собирался штурмовать пустыню Сахару. Возле него курили люди.

Шесть человек. Все в одинаковых серых пиджаках. Все с одинаково отсутствующими лицами. Они стояли и молча смотрели в пространство, изредка затягиваясь сигаретами. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Они были похожи на зомби из дешёвого ужастика, которым забыли выдать грим.

— Офигеть, — пробормотал я, спускаясь по лестнице. — Прямо отряд смертников из фильма про зомби-апокалипсис.

Никто не обернулся. Никто не отреагировал. Один из них, здоровый мужик с квадратной челюстью и бритой головой, докурил, бросил окурок на асфальт, раздавил его носком ботинка и молча полез в фургон. За ним, как по команде, потянулись остальные. Молча. Без единого слова. Просто открыли заднюю дверь и начали загружаться внутрь, как мешки с картошкой.

— Эй, — сказал я в пространство. — А мне куда?

Один из них — тощий, с длинными патлами, которые никак не сочетались с серым пиджаком — мельком глянул на меня и мотнул головой в сторону фургона. Мотнул и отвернулся.

— Красноречиво, — проворчал я и полез следом.

Внутри фургон оказался переоборудован под перевозку людей: две длинные скамьи вдоль бортов, железные, неудобные, обшитые дерматином, который помнил, наверное, ещё начало двухтысячных. Пахло потом, резиной и чем-то химическим, как в старом автобусе, который возил рабочих на завод.

Народ уже расселся. Четверо на одной лавке, двое на другой. Места на моей стороне осталось ровно одно — между тощим патлатым и квадратным лысым. Я втиснулся, стараясь не задеть никого локтями. Лысый даже не шелохнулся. Патлатый чуть подвинулся, освобождая место, но продолжил смотреть в пол.

— Уютненько, — сказал я. — Прям как в маршрутке в час пик, только без бабок с сумками и петухов, которые едут с рынка.

Тишина. Абсолютная. Даже дыхания не было слышно, хотя дышали все. Я покосился на лысого. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой немигающим взглядом. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и в них не читалось ровно ничего. Ни страха, ни интереса, ни даже скуки. Пустота.

— А ты специально прижимаешься? — спросил я. — Я тебе понравился?

Ноль эмоций. Даже веко не дрогнуло.

— Ладно, — я откинулся на жёсткую спинку. — Значит, играем в молчанку. Можем. Я вообще-то тоже не люблю разговаривать с утра.

Никто даже не хмыкнул.

Минута прошла. Две. Фургон стоял на месте, мотор не работал, и тишина становилась всё гуще, плотнее, как кисель. Я начал нервничать. Нет, не так — я начал ПИЗДЕЦ как нервничать. Страх перед предстоящей поездкой в промзону, где меня чуть не убили, смешивался с этим тотальным, гробовым молчанием окружающих. Мне захотелось заорать, или засмеяться, или просто выпрыгнуть из фургона и побежать куда глаза глядят.

— Слушайте, — не выдержал я. — Ну правда. Мы же тут все взрослые люди. Наверное, смертники. Едем, судя по всему, на верную гибель. Может, хоть познакомимся?

Патлатый покосился на меня. На секунду мне показалось, что он сейчас ответит. Но он просто перевёл взгляд на свои колени и снова замер.

— Глухо, — констатировал я. — Ну, хотя бы песню, что ли, спойте? Или анекдот расскажите? Есть анекдот про Чапаева и пустоту. Очень жизненный сейчас.

Тишина.

В этот момент дверь фургона с лязгом отъехала в сторону. На пороге стоял Виктор. Тот самый, вчерашний, с лицом, которое не выражало эмоций даже когда мир рушился. Он окинул взглядом салон, задержался на мне на секунду дольше, чем на остальных, и молча забрался внутрь.

Дверь закрылась. Мотор взревел. Фургон дёрнулся и поехал.

Виктор сел напротив меня, между двумя другими «молчунами», и уставился мне прямо в глаза. Я выдержал его взгляд секунд пять, потом не выдержал и отвёл глаза.

— Куда едем? — буркнул я. — Ладно, шутка. Слушай Витёк, мне как-то страшно.

Виктор молчал. Просто смотрел. Как удав на кролика. Только удавы обычно хотят сожрать, а этот, кажется, просто оценивал, сколько во мне мяса и как быстро я буду перевариваться в желудке реальности.

Фургон трясло на ухабах. Мы явно выехали за город, потому что асфальт кончился и началась грунтовка, местами переходящая в откровенное бездорожье. Я вцепился в скамью, чтобы не навернуться на лысого, который сидел как истукан и даже не качался.

— Долго ещё? — спросил я в пространство.

Виктор посмотрел на часы. Потом на меня. Ничего не сказал.

— Риторический вопрос, понял, — вздохнул я.

Время тянулось бесконечно. Я успел перебрать в голове все возможные варианты развития событий. Оптимистичный: мы приезжаем, никого нет, я показываю гараж, мы уезжаем, я получаю премию печеньем. Пессимистичный: мы приезжаем, там Лом-Эли и его хозяин.

От мыслей меня отвлекла резкая остановка. Фургон дёрнулся, замер, и мотор заглох.

— Приехали, — сказал Виктор. Впервые за всю поездку.

Дверь открылась. Внутрь хлынул свет и запах промзоны — мазут, ржавчина, сухая трава и лёгкий привкус безнадёги.

Я вылез наружу и огляделся. Виктор достал автомат, от этого мне стало еще страшнее.

Место было то самое. Я узнал его сразу, хотя в прошлый раз видел всё немного в других обстоятельствах. Те же ржавые заборы, те же кучи мусора, та же труба вдалеке, дымящая чем-то ядовитым. Только сейчас было тихо. Подозрительно тихо. Даже птицы не пели. Даже ветер не дул. Воздух застыл, как желе, и давил на уши.

— Тишина, — сказал я. — Уехали.

Виктор вышел следом, за ним — шестёрка молчунов. Они выстроились полукругом, глядя в сторону гаража, который виднелся метрах в двухстах. Тот самый гараж. Серый, облупившийся, с проржавевшей дверью.

— Гараж там, — показал я пальцем. — Вон тот, с ржавой крышей. Если верить моей памяти, внутри пусто. Но я бы не доверял своей памяти. Мне её стирали. Два раза. Три? Я уже сбился со счёту.

Виктор поднял руку, приказывая замолчать. Я замолчал. Молчуны напряглись, но внешне это никак не проявилось. Они просто стали чуть более собранными. Как пружины, готовые распрямиться.

— Вперед, — тихо сказал Виктор.

Мы двинулись. Я шёл в центре, окружённый серыми пиджаками, как особо ценный груз, который нельзя потерять. Ноги увязали в пыли, подошвы хрустели по битому стеклу и ржавым гайкам. Вокруг стояла мёртвая тишина, нарушаемая только нашими шагами.

До гаража оставалось метров пятьдесят, когда я заметил её.

Машина.

Старая, потрёпанная «Лада Приора», цвета выцветшей синевы, стояла прямо у ворот гаража, вплотную, будто припарковалась и бросила здесь якорь на веки вечные. Капот был приподнят, как разинутый рот, из-под него торчали какие-то провода.

— Странно, — прошептал я. — В прошлый раз её тут не было.

Виктор тоже заметил машину. Он остановился, поднял руку. Молчуны замерли, превратившись в изваяния.

— Осмотреть, — скомандовал Виктор. Коротко, как выстрел.

Четверо отделились от группы и бесшумно, как кошки, двинулись к «Приоре». Я смотрел, как они приближаются, и чувствовал, как внутри разрастается холодный комок страха. Что-то было не так. Совсем не так.

Они подошли к машине. Один заглянул под капот. Второй присел, осматривая днище. Третий дёрнул ручку двери — заперто. Четвёртый стоял на стрёме, водя стволом пистолета — когда они успели их достать, я не заметил — по окрестностям.

— Чисто, — крикнул тот, что заглядывал под капот. Голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.

И в этот момент «Приора» взорвалась.

Я не успел даже зажмуриться. Просто ударная волна швырнула меня на землю, выбив воздух из лёгких. В ушах зазвенело так, будто рядом ударили в колокол. В глазах потемнело, потом вспыхнули искры.

Я поднял голову. То, что было «Приорой», теперь представляло собой пылающий остов, развороченный взрывом. Вокруг валялись куски металла, горела трава, и на этой траве лежали четверо молчунов. Точнее, то, что от них осталось. Один не двигался вообще. Второй дёргался в агонии. Третий пытался встать, но ноги его не слушались. Четвёртый...

Четвёртый исчез. Просто испарился.

— ЗАСАДА! — заорал кто-то. Кажется, я сам. Или Виктор. Или все сразу.

Из-за гаражей, из-за мусорных куч, из-за ржавых контейнеров полезли люди. Много людей. Они были одеты в чёрное. В руках у них было оружие.

Начался хаос.

Молчуны — те двое, что остались, кроме меня и Виктора — открыли ответный огонь. Затрещали выстрелы, завизжали рикошеты от железа. Я вжался в землю, пытаясь стать как можно меньше, пытаясь не привлекать внимания, пытаясь просто выжить.

— Дмитрий! — рявкнул Виктор. — За мной!

Он схватил меня за шиворот и рванул в сторону, к куче ржавых бочек. Мы рухнули за них, пули защёлкали по металлу, выбивая искры.

— Это они! — заорал я. — Они знали, что мы придём!

— Заткнись! — Виктор высунулся, выпустил короткую очередь, снова спрятался. — Уходим!

— Куда? — заорал я. — Там стреляют! Там везде стреляют!

И в этот момент я обернулся.

Сзади, метрах в тридцати, у пролома в заборе, стояли двое. Я узнал их сразу. Огромная фигура Лом-Эли с его руками-лопатами. И рядом — тот самый, в пальто. Худой, высокий, с глазами как у рыбы. Они не стреляли. Просто стояли и смотрели. Как на представление.

— ВИКТОР! — заорал я, тыча пальцем. — ТАМ! ОНИ ТАМ!

Виктор обернулся. На его лице впервые за всё время появилось выражение. Не страх. Злость. Чистая, холодная злоба.

— Сука, — прошипел он.

Он вскинул автомат, но стрелять не успел.

Потому что земля под нами задрожала.

Сначала я подумал, что началось землетрясение. Или это у меня от страха галлюцинации. Но звук нарастал. Гул мотора. Тяжёлого, старого, дизельного.

Из-за забора, прямо сквозь дыру, выехал грузовик.

КрАЗ. Старый, ржавый, советский монстр с высоким капотом и кузовом, обитым железом. Он нёсся прямо на нас, сметая всё на своём пути. Мусорные баки разлетались в стороны, как кегли. Ржавые листы железа вгрызались в землю.

— БЛЯДЬ! — заорал я.

Виктор схватил меня и швырнул в сторону. Я покатился по земле, обдирая ладони и колени, ударился о какую-то трубу и замер.

Грузовик промчался в сантиметрах от меня. Я почувствовал жар от двигателя, запах соляры и смерти. Он протаранил бочки, за которыми мы только что прятались, разметал их в стороны и, взвизгнув тормозами, развернулся, готовясь к новому заходу.

Я поднял голову. Лом-Эли и его хозяин исчезли. Вместо них из пролома уже лезли новые люди в чёрном. Стрельба не стихала. Где-то кричали раненые. Пахло гарью и кровью.

КрАЗ сдал назад, взревел двигателем и снова пошёл на таран. Прямо на меня.

Глава 19

10 августа 2025. Сознание — штука хрупкая. Особенно когда тебя только что чуть не раздавил грузовик, а теперь ты снова привязан к стулу. В гараже. Опять.

Сознание возвращалось порциями, как рассрочка в банке — сначала маленькими кусочками, чтобы ты обрадовался, а потом сразу всем остальным, чтобы ты понял, что влип по полной.

Первым вернулся слух. Где-то капала вода. Металлический звук, ритмичный, как метроном, отсчитывающий секунды до моей смерти. Потом — чьё-то тяжёлое дыхание. Не моё. Моё было поверхностным и паникующим.

Потом вернулась боль. Голова гудела, как трансформаторная будка. Затылок саднил — видимо, по нему снова поработали профессионалы. Руки затекли. Запястья жгло — проволока. Знакомая, сука, проволока. Я уже начал узнавать её на ощупь.

Я открыл глаза.

Картинка налаживалась медленно, как дешёвый телевизор с убитой трубкой. Сначала просто пятна: серое, коричневое, ржавое. Потом проступили детали.

Гараж. Опять гараж. Другой, не тот, где меня держал Лом-Эли в прошлый раз. Этот был побольше, поприбираней, но воняло здесь так же — мазутом, ржавчиной и страхом. Много страха. Он висел в воздухе, осязаемый, как туман.

Я сидел на стуле. Венский, классика. Руки примотаны проволокой к подлокотникам, ноги — к ножкам. Дёрнулся — бесполезно. Проволока впилась в кожу, но не поддалась.

— Да блять, — прохрипел я. — Опять?

Слева от меня, на таком же стуле, сидел Виктор. Я узнал его сразу, хотя голова у него была опущена, и с лица текла кровь. Тот самый Виктор, который молчал всю дорогу, а потом стрелял по грузовику. Сейчас он был в отключке. Или делал вид.

Ещё левее — лысый молчун. Тот самый, который прижимался ко мне в фургоне и даже не дёрнулся, когда я шутил, или, если быть точнее, пытался шутить. Он был в сознании. И он смотрел на меня. Глаза у него были не пустыми, как раньше. Теперь в них плескался животный, липкий ужас.

— Чего уставился? — спросил я. — В первый раз?

Лысый не ответил. Только сглотнул. Кадык дёрнулся, как поршень.

Я повернул голову направо. И увидел их.

Напротив нас, в пяти метрах, стояли люди. Пятеро. Я узнал двоих сразу.

Лом-Эли. Огромный, как шкаф, с руками-лопатами, в той же грязной телогрейке. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нас без всякого выражения. Как смотрят на муравьёв, которые забрели не туда.

Рядом с ним — хозяин. Тот самый, в пальто. Худой, высокий, с глазами как у рыбы. Сейчас пальто было расстёгнуто, и я увидел, что под ним обычная серая водолазка и джинсы. Обычный мужик. Если бы не глаза.

— Очухался, — сказал хозяин. Голос у него был спокойный, даже скучающий. — Долго ты.

Я хотел ответить что-то остроумное, но язык не слушался. Во рту пересохло, как в пустыне Сахара после ядерного взрыва.

— Воды бы, — просипел я.

Лом-Эли усмехнулся. Гулко, как медведь.

— Будет тебе вода, — сказал он. — Потом.

Рядом с ними стояли ещё трое. Двое — справа, один — слева.

Правые были колоритными типами. Настолько колоритными, что я сначала подумал — галлюцинация. Один — тощий, с длинными сальными патлами, в кожаной куртке, расписанной краской, и с серьгой в ухе. Типичный панк из девяностых, которых сейчас днём с огнём не сыщешь. На лице — татуировки: паутина на скуле и крест на щеке, кинжал на шее. В руках он держал монтировку и поигрывал ею, как тросточкой.

Второй — полная противоположность. Короткий, коренастый, лысый, с бородой, которая начиналась прямо от скул и спускалась на грудь клинышком. Одет в ватник, перетянутый ремнём, и кирзовые сапоги. Типичный бродяга, каких полно на вокзалах. Только взгляд у него был не мутный, а цепкий, как у волка.

— Красавцы, — прокомментировал я. — А кто из вас Юра Хой?

Панк засмеялся. Бродяга даже не шелохнулся.

А слева стоял третий. И вот этот третий заставил меня замереть.

Старик.

Лет семидесяти, не меньше. Одет в выцветшую телогрейку и рваные ватные штаны. В руках — старенькое двуствольное ружьё. Приклад замотан изолентой, стволы смотрят в пол. Лицо — как высохшая груша, морщинистое, землистого цвета. Но глаза... глаза были светлыми и безумно ясными.

Где-то я его видел. Точно видел. Но где? Когда?

— Ты... — начал я. — Мы знакомы?

Старик посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то. То ли узнавание, то ли насмешка.

— Грибник, — сказал он хрипло. — Я тут белые собирал. В лесу.

Лом-Эли хмыкнул и переглянулся с хозяином.

В этот момент застонал Виктор. Он дёрнулся, поднял голову. Кровь залила ему пол-лица, но глаза уже фокусировались. Он обвёл взглядом помещение, увидел хозяина, и на его лице появилось выражение. Не страх. Узнавание.

— Глеб, — прохрипел он. — Сухой.

Хозяин улыбнулся. Тонко, одними уголками губ.

— Здорово, Виктор. Давно не виделись.

— Пошёл ты, — выплюнул Виктор. Кровь брызнула на пол.

— Глеб Сухой? — переспросил я. — Серьёзно? Это имя или кличка? Типа, он сухой, потому что не пьёт? Или потому что из воды выходит сухим? Дебильная кличка.

Все посмотрели на меня. Лом-Эли с лёгким интересом. Панк с недоумением. Бродяга с ненавистью. Старик — с насмешкой. А Глеб Сухой — с абсолютным, пустым спокойствием.

— Болтливый, — сказал он. — Это хорошо.

Он сделал шаг вперёд. Подошёл к Виктору вплотную. Наклонился, заглядывая в глаза.

— Витя, — сказал он тихо. — Сейчас, ты расскажешь всё. Ты знаешь, как я не люблю, когда мне врут. И ты знаешь, что я умею добиваться правды.

Виктор молчал. Только смотрел на Глеба с ненавистью.

— Я задам простой вопрос, — продолжал Глеб. — Вы завербовали этого парня. Зачем? Почему он так важен для Фабрики?

Виктор сплюнул кровью. Плевок попал Глебу на ботинок.

— Пошёл ты, Сухой. Со своими вопросами. В жопу себе засунь.

Глеб выпрямился. Посмотрел на Лом-Эли. Тот кивнул и отошёл в сторону, к верстаку, на котором лежали инструменты. Я только сейчас заметил этот верстак. И то, что на нём лежало.

Кувалда.

Обычная кувалда. Длинная рукоять, тяжёлая металлическая болванка на конце. Такими обычно забивают сваи или ломают бетон. Лом-Эли взял её в руки легко, как будто это была не кувалда, а теннисная ракетка.

— Ты знаешь правила, Витя, — сказал Глеб. — Если ты отказываешься отвечать, то ты страдаешь, потом твои коллеги страдают. Сначала этот, — он кивнул на лысого. Лысый дёрнулся и замычал что-то нечленораздельное. — Потом болтливый.

— Да пошёл ты, — повторил Виктор. — Делай что хочешь. Я не скажу.

Глеб вздохнул. Посмотрел на Лом-Эли.

— Лом, работай.

Лом-Эли шагнул вперёд. Кувалда в его руках смотрелась почти игрушечно, но я-то знал, сколько она весит. Килограммов десять, не меньше. Он подошёл к Виктору, встал сбоку.

Виктор смотрел прямо перед собой. Не на кувалду. Не на Лом-Эли. В пустоту. Губы его шевелились — может, молитву читал, может, прощался с жизнью.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Глеб. — Зачем он вам?

— Иди нахуй, — отчеканил Виктор.

Лом-Эли размахнулся.

Я зажмурился. Но звук всё равно услышал.

Это был не просто удар. Это был хруст, чавканье, треск и брызги, смешанные в один тошнотворный аккорд. Что-то тяжёлое встретилось с чем-то мягким, и мягкое проиграло. На пол шлёпнулось мокрое. Я не смотрел, но слышал.

— Блядь, — выдохнул панк. — Никак не привыкну.

— Привыкнешь, — буркнул бродяга. — Куда денешься.

Я открыл глаза.

Лом-Эли стоял над Виктором, опустив кувалду. То, что было головой Виктора, теперь представляло собой нечто бесформенное, красное, с вкраплениями белого. Оно ещё дёргалось. Потом замерло.

— И нахуй ты его убил? — спокойно спросил Сухой. — Допрашивай его теперь сам.

— Так он же это, сдох уже, — сказал Лом-Эли, рассматривая кувалду. На ней тоже было красное.

— В этом и смысл, полудурок, он нам живой был нужен — Сухой стал растирать виски с закрытыми глазами, будто от головной боли.

Меня вырвало. Прямо на себя, на грудь, на связанные руки. Желудок сжался спазмом, и всё, что я съел в столовой, вышло наружу. Рвота смешалась с желчью, и я закашлялся, давясь собственным дерьмом.

— Фу, бля, — скривился панк. — Ну и вонища.

— А ты хотел, чтоб конфетами пахло? — заметил бродяга.

Я поднял голову. Лысый молчун, сидевший слева, плакал. По-настоящему плакал, как ребёнок. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с соплями, и он даже не пытался их вытирать — руки были связаны.

— Ну ты чего, воин? — спросил панк, подходя к лысому. — Плаки-плаки?

Лысый замычал. Кивнул.

— А когда наших ебашили, ты тоже плакал? — с ненавистью спросил бродяга. — Фабриканты ебаные, столько людей угандошили, мрази.

Глеб Сухой подошёл к лысому. Остановился напротив. Вытер руки о какую-то тряпку, бросил её на пол.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Ты видел, что случилось с твоим начальником. Ты не хочешь, чтобы случилось то же самое с тобой. Я прав?

Лысый закивал. Истово, как болванчик.

— Тогда ты сейчас расскажешь мне всё, что знаешь. Про этого парня, — Глеб ткнул пальцем в меня. — Про то, зачем Фабрика его завербовала. Про то, что от него хотят. И если ты соврёшь или что-то утаишь, я отрежу тебе уши. Медленно. Тупым ножом. Потом нос. Потом пальцы. И только потом дам Лому поработать кувалдой. Но попрошу его отбивать тебя, начиная с ног, по сантиметру. Ты понял?

Лысый закивал ещё быстрее. Казалось, голова сейчас оторвётся и укатится под верстак.

— Хорошо, — Глеб кивнул Лом-Эли. — Говори

Лысый заговорил. Торопливо, сбивчиво, захлёбываясь словами и слезами.

— Он... он не просто наблюдатель... Мария взяла анализ... в первую встречу, когда память стёрли... она всегда берёт анализы... у всех новеньких... стандартная процедура... а у него... у него результат пришёл... не такой...

— Какой не такой? — перебил Глеб.

— Он... он не наблюдатель... он Сшиватель... — выпалил лысый. — Я не знаю точно, Мария сказала только Виктору и ещё паре человек... а я случайно услышал... они думали, я не пойму... а я понял...

— Что значит Сшиватель? — Глеб наклонился ближе. В его глазах зажглось что-то похожее на азарт.

— Это... это редкий дар... очень редкий... — лысый говорил, икая и всхлипывая. — Наблюдатели видят мёртвых... они видят Забвение... но не могут туда войти... а Сшиватель может... он может проникать в Забвение сам... своим телом... понимаете? Не душой, а телом... он может ходить туда и возвращаться...

— Забвение, — повторил Глеб. — Мир духов.

— Да... — лысый кивнул. — Там всё по-другому... там время течёт иначе... там души умерших... и те, кого Фабрика использует как заплатки... они все там... это по сути загробный мир... Фабрика закрывает дыры между мирами... душами затыкает... чтобы никто не мог перемещаться... чтобы Ловцы не могли... — он осекся, поняв, что сказал лишнее.

— Чтобы Ловцы не могли, — спокойно повторил Глеб. — Чтобы мы не могли. Правильно?

Лысый затрясся.

— Я не... я не то хотел...

— Всё ты то хотел, — отрезал Глеб. — Продолжай. Как у него это открылось?

— Суицид... — выдохнул лысый. — Он пытался покончить с собой... несколько лет назад... таблетки вроде... и тогда... он умер... но вернулся... понимаете? Он пересёк грань... побывал в Забвении... и вернулся обратно... в своё тело... обычные люди не могут... они либо уходят насовсем, либо возвращаются овощами... а он вернулся целым... и с тех пор видит мёртвых... потому что грань для него стала тоньше... он как бы уже одной ногой там...