Бывший, съезжай из моего дома

Глава 1. Второй собственник

Письмо лежало на столе не там, где я его оставляла. Белый лист, сгиб пополам, без конверта, без имени. Я провела пальцем по краю, и во рту сразу пересохло. Три года назад в этом доме уже лежало такое письмо, только не на столе, а под подушкой, и подпись внизу была чужая. Сейчас чужого запаха не было — только мокрая штукатурка и холодная плитка у порога.

Я развернула листок. Нотариус Громова извещала: после смерти тети Зои Тарасовны наследство открыто и состоит из одной второй доли старого дома на набережной. Второй собственник указан отдельно. Я перечитала строчку дважды — с первого раза не получилось. Максим Руднев. Мой бывший муж. Тот самый, с которым я развелась три года назад из-за того, что он молча выкупил долю тети у банка, не сказал мне и решил, что так меня спасает.

Телефон в кармане завибрировал. Номер мой собственный, который я ему так и не заблокировала, и это сейчас была моя маленькая подлая трусость. Я сняла трубку, хотя обещала себе этого не делать.

— Я у нотариуса, — сказала я первая, потому что его длинные паузы я больше не выносила. — Ты знаешь про дом.

Тишина была ровно той длины, которую я научилась ненавидеть.

— Еду, — ответил он. Голос низкий, спокойный, как у человека, который давно принял решение, но вслух не сказал. — Не входи одна.

Я повесила трубку, не попрощавшись. По-детски, но у меня не было сил разыгрывать взрослую вежливость. Дом стоял за мной, темный после похорон, и мне нужно было войти туда первой, чтобы он не занял порог раньше меня.

Ключ с биркой «мастерская» лежал в ридикюле тети. Бирка стертая, но буквы я узнала пальцами. Замок на входной двери не сразу поддался — кто-то сменил личинку. Я подергала ручку и вспомнила: тетя в последний год плохо видела и плохо слышала, но про замки говорила, что все в порядке. Я знала, чья это работа.

Дверь открылась внутрь, в темную прихожую, пахнущую пылью и старым деревом. Я прошла по знакомому скрипу половиц, зажгла свет в коридоре и увидела на тумбочке у зеркала второй ключ. Бирка новая, плотная, с подписью от руки «верх». Почерк я узнала. У меня в животе что-то тяжело сжалось, будто я проглотила камень.

— Лиз, — сказал он за моей спиной.

Я обернулась. Он стоял на пороге, не заходя внутрь, и смотрел на меня так, как смотрел всегда, когда делал что-то за меня: спокойно, с тенью вины и без извинений. Куртка расстегнута, под ней темный свитер, руки опущены вдоль тела, чтобы я не подумала, что он полезет обнимать.

— Ты сменил замок, — сказала я.

— Тетя попросила, — ответил он. — Я установил личинку под два ключа. У нее и у меня. Ее ключ остался в ридикюле, мой у меня. Ты вошла своим.

Я знала это. Почувствовала в ту секунду, когда повернула ключ. От того, что он не соврал и не стал объяснять, как меня защищал, мне стало хуже. Он сделал все правильно, и я не могла быть злой так, как мне было нужно для спокойной жизни.

— Мы теперь соседи, — сказала я вслух, потому что иначе потом будет поздно. — Половина твоя, половина моя. Я въезжаю на первый этаж. Ты на второй. Лестница общая, вход один. Если хочешь, я буду запирать изнутри на ночь, ты поднимаешься по звонку, иначе нарушается пожарная инструкция. Завтра я вызову оценщика. Послезавтра подаю документы на раздел комнат. Это не обсуждается.

Он чуть наклонил голову — так делал всегда, когда соглашался молча.

— Хорошо, — сказал он.

Я протянула ему руку. Он посмотрел на мою ладонь секунду, потом вложил в нее свой ключ. Тяжелый, теплый от его кармана. Я сжала пальцы. Мне нужно было почувствовать этот ключ, чтобы поверить: вторая половина дома теперь существует отдельно от него.

Я положила его ключ на тумбочку у зеркала рядом с биркой «верх». Два ключа легли рядом и не слиплись, как не слиплись за эти годы мы.

Мне нужно было занять первый этаж до темноты. Если я войду в мастерскую только завтра утром, там уже будут его вещи: свернутые шланги, ящик с инструментами, телогрейка на спинке стула. Он всегда оставлял свои вещи первыми, а потом спрашивал разрешения. Три года назад он так же оставил куртку у нашей двери, а через месяц оказалось, что она живет там постоянно.

Я включила фонарь на телефоне и пошла по коридору. Половицы под ногами пели по-разному: одна скрипела слева, другая справа. Я помнила их все по именам, которые мы с тетей придумывали в детстве. Тетя называла их Ася и Дуня, я добавляла третью — Маня. Сейчас я шла по их голосам, и у меня дрожали пальцы.

В мастерской было холоднее, чем в коридоре. Печь у стены, заложенная кирпичом наполовину. Я опустилась на корточки и положила ладонь на кирпич. Холодный, но сухой. Значит, труба цела. У меня есть шанс разжечь самой, если найду дрова.

У стены лежала стопка старых газет, перевязанная бечевкой. Тетя заворачивала в них сухие листья для растопки. Я разорвала газету, на меня посыпалась пыль с запахом типографской краски и старой бумаги. Я моргнула, чтобы не заплакать, и стала складывать листья в печь.

Спички нашлись на полке у окна, в жестяной коробке с этикеткой «Спички». Я чиркнула. Газета занялась сразу, листья затрещали. В мастерской стало чуть теплее — обманчиво: печь была сложена неправильно, тяга шла в трубу, а не в комнату. Я привстала, заглянула в топку. Задвижка стояла в положении «лето», закрытая наглухо.

Я потянула задвижку рукой. Не поддалась. Потянула сильнее. Дрогнула, но не пошла. Кто-то приклеил ее на бумагу, а сверху положил слой штукатурки. Я поняла, чья это работа, и у меня перехватило дыхание. Он закрыл печь на лето, когда меня еще не было в городе, и не открыл к зиме: не собирался в ней жить. Собирался жить наверху, у тети, и топить ее камин.

Я выпрямилась, положила спички на стол.

— Лиза, — сказал он из коридора.

Я не обернулась. Стояла спиной к двери и смотрела на печь.

— Закрой, — ответила я.

— Дым пойдет в комнату, — сказал он. — Труба забита сверху, я хотел посмотреть утром.

— Ты закрыл задвижку, — сказала я, и в голосе было столько спокойствия, что мне самой стало страшно. — Ты ее заклеил. Чтобы я не смогла разжечь.

Он вошел. Я услышала, как остановился за моей спиной.

— Я заклеил в июне, — сказал он. — Тетя просила не топить без нее. У нее было больное сердце.

— У нее было больное сердце, — повторила я. — А у меня сейчас сломан дом, полная печь штукатурки и повестка от оценщика на завтра. Я не могу ждать, пока ты посмотришь трубу утром. Мне нужно сегодня занять первый этаж. У меня нет другого жилья, Максим.

Имя я произнесла так, будто положила его на стол. Я сказала ему «ты», и это прозвучало как разрешение, но я знала, что это усталость. У меня не было сил на «Максим Руднев».

Он молчал. Я слышала, как он дышит — ровно, осторожно.

— Дай мне десять минут, — сказал он наконец. — Я открою задвижку и проверю трубу. Если дым пойдет, ты не будешь здесь ночевать.

— Я буду здесь ночевать, — сказала я. — У меня нет другого жилья. Я уже сняла квартиру, но залог внесу только послезавтра.

Он кашлянул. Старый кашель, когда он не знал, что ответить.

— Я могу переночевать в машине, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — Я не буду должна тебе еще и это. Я не буду должна тебе крышу, печь и ночлег. Я буду должна только половину дома и оценку. Все.

Он подошел к печи. Я отошла. Он опустился на корточки, достал из кармана перочинный нож и стал аккуратно отколупывать штукатурку. Я посмотрела на его руки — широкие, с темными пятнами от старых ожогов, с обломанным ногтем на мизинце. Я знала эти руки. Я помнила, как они чинили кран на кухне и как лежали у меня на плече, когда я засыпала. Я отвернулась.

— Дрова есть на улице, под навесом, — сказала я. — Я видела еще летом.

— Пойду принесу, — сказал он и встал.

— Не уходи, — сказала я и сама удивилась, как это прозвучало. — Я принесу. Ты открывай задвижку. Договорились.

Он посмотрел на меня. У него в глазах было что-то, что я не хотела видеть.

— Хорошо, — сказал он.

Я накинула куртку и вышла на крыльцо. Под навесом лежали березовые поленья, аккуратно сложенные. Он их сложил. Для тети, потому что тетя не могла. Я взяла три полена, прижала к груди и пошла обратно. В мастерской уже пахло дымом. Он открыл задвижку и раздул угли, в комнате теплело. Я положила поленья у печи и встала.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал он.

Я села на старый стул у стола. У меня дрожали колени. Не от холода, а от того, что он сидел на корточках у моей печи и чинил ее, как чинил наш кран три года назад. Я сжала руки в замок, чтобы он не увидел.

— Утром я вызову оценщика, — повторила я. — Послезавтра подаю документы на раздел. Сегодня я ложусь здесь. Завтра я забираю ключи от своей половины.

Он встал, отряхнул колени.

— Я оставлю ключ у двери, — сказал он. — Если что-то понадобится — постучи.

Я кивнула. Он вышел. Я слышала, как он поднимается по лестнице, как скрипит ступенька, которую он обещал починить в прошлом году.

Я осталась одна в мастерской. Печь гудела, дрова трещали, за окном начиналась метель. Я подошла к столу, на котором лежала старая тетрадь тети в кожаном переплете. На обложке: «Дом на набережной. Записи». Я открыла первую страницу. Почерк тети, круглый, с наклоном: «Половина — мне, половина — племяннице. Если Максим захочет, пусть берет, но только с ее согласия».

Я закрыла тетрадь. В горле стоял комок. Положила тетрадь в сумку, натянула куртку до подбородка и легла на старый диван у стены, подложив под голову свернутый свитер. За стеной, наверху, ходил человек. Я не буду ему должна. Я буду должна только половину дома и оценку. Все.

Утром я встану раньше него и уйду к нотариусу, пока он еще спит.

Я проснулась от того, что по крыше бил мокрый снег, и первые секунды не могла понять, где нахожусь. Потом увидела печь, стол, тетрадь тети в сумке у дивана и вспомнила: я в мастерской, в доме, где у меня половина, а у него вторая, и между нами общая крыша и труба, которую он обещал посмотреть утром.

Шесть тридцать две. Наверху тихо. Если он еще спит, я успею к нотариусу до того, как спустится и снова начнет решать за меня, что делать с моей долей.

Я натянула сапоги, набросила куртку и тихо вышла на крыльцо. Снег лежал на ступеньках ровным слоем, без следов. Значит, он не выходил. Я спустилась, обогнула угол дома и пошла к калитке.

У калитки стояла незнакомая темно-серая машина с местными номерами. На переднем сиденье кто-то пил кофе из стаканчика. Дверь открылась, и вышла женщина в светлом пальто и сапогах на каблуке, которые не подходили ни к снегу, ни к этой набережной.

— Елизавета Андреевна? — спросила она и улыбнулась так, как улыбаются люди, привыкшие получать то, за чем пришли. — Дарья Никонова, «Стройинвест». Можно на пять минут?

Я остановилась. Ветер с набережной бросил мне в лицо горсть мокрого снега.

— Я тороплюсь, — сказала я.

— Я знаю, — сказала она. — К нотариусу. Подожду, сколько нужно. Дело не к нотариусу, дело к вам. Я предлагаю деньги за вашу долю. Сумма, которая закроет и ремонт, и съемную квартиру, и адвоката, если он вам понадобится. С условием: снос. У меня предварительное согласование от муниципалитета, дом признан аварийным. У меня есть акт.

Она говорила ровно, без нажима, и от этого было хуже. У меня похолодели пальцы, хотя я стояла в перчатках.

— Откуда вы знаете, что я к нотариусу? — спросила я.

— У меня свои источники, — сказала она и достала из сумки тонкую папку. — Здесь проект договора. Не обязательно сегодня. Почитайте, обсудите с Максимом Андреевичем, он в курсе, я с ним уже говорила.

У меня сжалось горло.

— С Максимом Андреевичем вы уже говорили, — повторила я.

— Вчера вечером, — сказала она. — Он сказал, что решение за вами. Что без вашей подписи он не пойдет. Это меня и привело к вам. Я уважаю, когда люди не продают чужое.

Я взяла папку. Она была легкая, почти невесомая, от нее пахло свежей бумагой и чужими духами.

— Я прочитаю, — сказала я.

— Конечно, — сказала Дарья. — Только учтите: акт аварийности действует шестьдесят дней. Потом муниципалитет может и передумать. Шестьдесят дней, Елизавета Андреевна.

Она улыбнулась, села в машину и уехала. Я осталась у калитки с папкой в руках. Снег падал мне на плечи, на ресницы, на папку, и я никак не могла сдвинуться с места.

Потом развернулась и пошла обратно к дому. Не к нотариусу. В мастерскую. Мне нужно было посмотреть этот акт своими глазами, прежде чем что-либо решать. Я поднялась на крыльцо, толкнула дверь и услышала, что наверху скрипнула половица.

— Лиза? — сказал он сверху. — Это ты?

Я не ответила. Вошла в мастерскую, закрыла дверь на щеколду и положила папку на стол. Сняла куртку, стряхнула с нее снег, села читать.

Акт был на двух листах, с печатью управляющей компании «Стройинвест-сервис» и подписью инженера Борисова. Подпись была не его — я знала почерк Максима. Дата в акте стояла ноябрьская, хотя нотариус вчера сказала, что дом на учете с весны и никаких актов до декабря не поступало.

Я открыла тетрадь тети, нашла вкладку с адресами и телефонами. Борисов Петр Сергеевич, инженер по эксплуатации, дом шесть по соседней улице. Я набрала номер. Гудки шли долго. Трубку сняла женщина и сказала, что Петр Сергеевич умер два года назад в марте, и попросила больше не звонить.

Я положила трубку. У меня тряслись руки, и я не могла это контролировать. Семь ноль пять. Наверху ходил человек. Он знал. Он вчера разговаривал с этой женщиной и ничего мне не сказал. Опять решил за меня, что мне можно не знать.

Я встала, подошла к лестнице и крикнула:

— Спустись. Мне нужен ключ от подвала. Сейчас.

Шаги остановились. Потом он спустился. Без куртки, в свитере, с чашкой чая, как будто ничего не случилось. Посмотрел на меня, потом на папку на столе, и я увидела, как дрогнул мускул у него на челюсти.

— Она приехала рано, — сказал он.

— Ты знал, что акт поддельный, — сказала я. — Или не знал? Ты вообще вчера смотрел, что она тебе привезла?

Он поставил чашку на подоконник.

— Я знал, что акт есть, — сказал он. — Я не знал, что он поддельный. Я хотел тебе сказать за завтраком.

— За завтраком, — повторила я. — За завтраком ты собирался сказать мне, что мою половину дома оценили под снос по акту мертвого инженера, и женщина, которая его привезла, уже стоит у моей калитки в шесть тридцать утра. За завтраком.

Он молчал. Я видела, как сжалась его челюсть, как побелели костяшки пальцев на руке, лежавшей на перилах.

— Я не хотел, чтобы ты встречалась с ней одна, — сказал он наконец. — Я хотел пойти с тобой. К нотариусу. Потом к ней.

— Ты не хотел, — сказала я. — Ты не хотел, чтобы я решала сама. Не хотел, чтобы я знала раньше тебя. Не хотел, чтобы я увидела этот акт без тебя, без твоих объяснений, без твоего чая.

Он отвел глаза.

— Ключ от подвала, — сказала я. — Дай мне ключ от подвала.

Он полез в карман, достал связку и снял с нее маленький ключ на проволочном кольце. Положил на ступеньку передо мной, не на мою руку, чтобы я взяла сама. Я взяла. Ключ был холодный и тяжелый, и у меня защипало в глазах.

— Я подаю заявление в полицию, — сказала я. — Сегодня. До обеда. Без тебя.

Он кивнул.

— Я знаю, — сказал он.

Я развернулась и пошла к двери. У порога остановилась и не обернулась.

— К нотариусу я тоже пойду сама, — сказала я. — И к адвокату. И в комиссию. Все бумаги я буду подавать сама. Если хочешь быть в курсе, оставлю копии на столе. Если не хочешь — не оставлю.

Я вышла, хлопнув дверью. Снег валил гуще, я щурилась, идя к калитке. Я не плакала. У меня не было на это времени. У меня было шестьдесят дней, мертвый инженер и акт, который я положила в сумку.

Впереди был нотариус, адвокат и комиссия. За спиной — дом, в котором наверху стоял человек с чашкой остывшего чая. Я не обернулась. Я шла быстро, и снег хрустел у меня под ногами, как сухие листья.

Тропинка от калитки до остановки занимала семь минут пешком. Я знала это точно, потому что ходила по ней с шести лет, и тетя засекала время на старых наручных часах с треснувшим стеклом. Теперь часы лежали в моей сумке, под папкой с актом и под ключом от подвала, который я переложила в карман: оттягивал руку, мешал идти быстро.

Автобус пришел через двенадцать минут. Я встала у задней двери и смотрела в окно. Дом остался за поворотом. Я поймала себя на том, что оборачиваюсь, хотя обещала себе не оборачиваться. В окне второго этажа горел свет. Значит, он не ушел. Стоял там и смотрел, как я ухожу, и думал, что я не вижу. Я видела.

Я достала телефон и набрала Ольгу Леонидовну. Она сняла трубку с третьего гудка, голос ровный, рабочий.

— Я в курсе, — сказала она вместо приветствия. — Мне уже звонили. Заедь ко мне до нотариуса, я подготовлю запрос. У меня есть тридцать минут до суда.

— Я еду в адвокатский офис, — сказала я. — Буду через сорок минут.

— Хорошо, — сказала она. — Только не на метро, Лиза. У тебя в сумке документ, который уже пытались использовать. Доехала на такси, поняла?

— Поняла, — сказала я и сбросила вызов.

Я вышла на следующей остановке и взяла машину через приложение. Водитель был немолодой, с усталыми глазами, и он не стал разговаривать, за что я была ему благодарна. По радио бубнили новости про погоду, и я закрыла глаза и попыталась думать.

Думать не получалось. В голове крутилось одно и то же: мертвый инженер, подпись, которой не могло быть, дата, которой не могло быть, и человек наверху с чашкой чая, который знал вчера вечером и молчал всю ночь. Я открыла сумку и еще раз посмотрела на акт. Борисов П.С. Я перевернула страницу. На второй стояла резолюция Тимура Валентиновича Гранина: «Согласовано, председатель собрания, дата, подпись». Я узнала его почерк — сухой, с наклоном влево, с характерной буквой «д» без хвостика. Тимур Валентинович подписал акт аварийности. Не глядя, или проверив и не заметив подмены. И это меняло все.

Офис Ольги Леонидовны был в старом особняке на Малой Грузинской, второй этаж, лестница с латунными перилами. Она встретила меня в коридоре, забрала сумку, повела в свой кабинет и закрыла дверь на ключ. На столе у нее уже лежала распечатка выписки из ЕГРН по нашему дому, две справки из муниципалитета и чистый бланк заявления в полицию.

— Садись, — сказала она. — Кофе будешь?

— Буду, — сказала я.

Она налила кофе из старого термоса, поставила передо мной чашку и села напротив. Потом посмотрела мне в глаза и сказала:

— Скажи мне честно. Ты готова идти до конца? Потому что если ты подашь заявление в полицию, обратной дороги не будет. Дарья Никонова не просто девелопер. У нее есть выход на людей, которые умеют делать так, чтобы дела тянулись годами. Ты готова к тому, что следующие два года проведешь в судах, на комиссиях и в очереди в полиции?

Я отпила кофе. Он был горький и слишком крепкий.

— Я не могу не подать, — сказала я. — Если я промолчу, через шестьдесят дней дом снесут. В этом доме жила моя тетя тридцать два года. И в этом доме сейчас стоит человек, который думает, что молчание — это тоже форма заботы.

Ольга Леонидовна кивнула. Она открыла мой паспорт, переписала данные и начала заполнять бланк.

— Тогда пишем заявление о подделке документа, — сказала она. — Параллельно готовим запрос в управляющую компанию «Стройинвест-сервис» с требованием предоставить оригинал акта и копию трудовой книжки инженера Борисова. И отдельно жалобу на имя начальника отдела охраны памятников на незаконное согласование акта аварийности по объекту, стоящему на учете. Три хода. Каждый блокирует сделку минимум на две недели.

— А нотариус? — спросила я.

— К нотариусу мы идем вместе, — сказала она. — Сейчас допьем кофе, я переоденусь, и поедем. Я хочу, чтобы ты увидела выписку ЕГРН своими глазами и услышала от нотариуса то, что он тебе скажет, когда я буду стоять рядом.

Я допила кофе и поставила чашку на стол.

— Ольга Леонидовна, — сказала я, — а Максим?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— А Максим пусть сидит наверху и пьет свой чай, — сказала она. — Он у тебя всю жизнь пьет чай, пока ты бегаешь по городу и собираешь бумаги. Пусть теперь посидит и подождет, пока ты вернешься с ключом, которого у него нет.

Я кивнула. У меня в кармане лежал ключ от подвала. В сумке — акт на двух листах с резолюцией Тимура. В голове шестьдесят дней, которые начали отсчитывать минуту назад. И где-то на набережной в доме с двумя хозяевами горел свет на втором этаже, и я знала, что этот свет не погаснет, пока я не вернусь. Но я вернусь не к нему. Я вернусь к своему столу, к своим чертежам и к своей двери, которую я теперь могу запереть изнутри.

Я встала.

Глава 2. Съезжай из моего дома

Ступень скрипнула под коленом ровно на том месте, где я остановилась. Холодный сквозняк облизал запястье. Внизу, у самой двери подвала, темнел край отставшей штукатурки. Еще вчера здесь можно было просунуть ладонь, а сегодня щель сузилась: Максим все же принес цемент и забил ее доской, хотя я не просила.

Я достала блокнот, рулетку и малярную ленту. До прихода нотариуса оставалось меньше часа. Нужно было зафиксировать, где проходит граница моей половины, где остается общая лестница и куда ведет ключ с биркой «верх». Потом этот спор растворится в юридических формулировках, а мне нужны были не слова. Мне нужны были метры, двери, вентили и понятный порядок, при котором никто не войдет ко мне без стука.

Я присела и приклеила первую синюю метку на нижнюю балясину.

— Ты опять за свое?

Я выпрямилась. Максим стоял внизу, в куртке поверх темной рубашки. Он приехал к дому к половине девятого, как мы договорились после вчерашнего разговора, и все утро ждал у ворот. Я сама велела ему не подниматься без предупреждения. Он позвонил один раз, спросил разрешения и только потом переступил порог.

— До нотариуса двадцать минут, — сказала я. — Нужно отметить границу.

— Она пройдет не по перилам.

— Тогда объясни, где.

Максим поднялся до площадки и остановился за чертой, которую я успела наметить.

— Лестница общая. Комната над кухней моя. Мастерская и комната с видом на набережную твои. Чердак, кухня, ванная и этот марш остаются общими.

— Ключ от подвала?

— Только у тебя.

— Почему?

— Потому что ключ вручила мне тетя перед смертью.

— Тетя вручила его тебе, а мне оставила записку не отдавать дверь мастерской. Тебе не кажется, что этих фактов слишком много для простого совпадения?

Он посмотрел на мою рулетку, на синюю ленту, потом на дверь подвала.

— Я не знал о записке.

— Ты вообще редко знаешь то, что мне положено знать.

— Я знал про ключ.

— Вот именно.

Я отрезала следующую полоску. Максим не уходил.

— Нотариус приедет не для раздела комнат, — сказал он. — Мы не можем физически разделить дом пополам. Он не делится.

— Поэтому я и рисую границы. Половина в документах не равна половине жилой площади. Если мы не укажем порядок пользования, потом начнется торговля за каждый сантиметр.

— Я не торгуюсь.

— Ты уже выкупил мою долю.

— Я выкупил долю тети у банка.

— А я вступила в наследство. Разницу ты понимаешь, но продолжаешь обращаться со мной как с человеком, которому нужно сообщить запоздало.

Он сунул руки в карманы. Потом достал связку ключей, снял с нее два и положил на подоконник.

Ключ с биркой «мастерская» был старым, потемневшим по краям. Второй, с четкой надписью «верх», Максим сделал сам. Оба подходили к входной двери, но изнутри ее можно было запереть только после того, как дверь откроют снаружи. Вчера мы зафиксировали это устно. Сегодня должны были закрепить на бумаге.

— Это дубликаты, — сказал он.

— Зачем ты принес их сюда?

— Чтобы обменяться.

— У меня уже есть ключ от входной двери.

— Этот открывает не только вход.

— Вот поэтому я его не возьму.

Он нахмурился.

— Он твой.

— Мне не нужен ключ от твоей половины.

— Я не даю тебе права входить туда. Это запасной ключ на случай аварии.

— Авария дает тебе право решать, когда мне можно войти в собственную часть дома?

— Я не собирался им пользоваться.

— Положи обратно.

— Хорошо.

Максим вернул ключи в карман, но не убрал руку.

— Нам все равно нужно обменяться.

— Нет.

— Если ты закроешься ночью, а трубу прорвет, я не смогу войти.

— Трубу можно перекрыть снаружи.

— Ты не знаешь, где задвижка.

— Я архитектор-реставратор. Я работала в этом доме до того, как ты научился менять прокладки.

— Ты не работала здесь семь лет.

— А ты отсутствовал только вчера и уже считаешь себя единственным человеком, который знает этот дом.