Потоки. Книга 2

Гунд промолчал, сжимая кулаки.

– То-то и оно, – продолжил гость. – Дальше будет хуже. Парни горячие, могут и красного петуха подпустить. Но я могу это остановить.

– Как?

– Избавься от неё.

За дверью Хазаами зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

– Что?.. – голос отца дрогнул.

– Отправь девку прочь, – буднично предложил Староста. – В город, в порт, в услужение... да хоть в канаву. Мне плевать. Главное – чтобы её здесь не было. Если она исчезнет до рассвета, я завтра же выйду к людям и скажу: «Гунд Лау – честный человек. Он узнал правду, его сердце разбито, но он не потерпел такого и выгнал блудницу». Люди любят такие истории. Они простят тебя. Заказы вернутся. Ты, жена, сын – вы заживете как прежде.

Повисла тишина. Слышно было только шум дождя.

– А если нет? – тихо спросил кузнец.

– А если нет... – голос Старосты стал жестким, как сталь. – То ты потакаешь разврату. И тогда я умываю руки. Никто в Нуале не купит у тебя даже гвоздя. Вы сгниете здесь, Гунд. Подумай о сыне. Ему здесь жить. Мое предложение действует до рассвета.

Хазаами прислонилась лбом к холодной стене. Слезы снова потекли по щекам. Вот оно. Выход. Простой и страшный.

– Пошел вон, – тихо сказал Гунд.

– Что?

– ПОШЕЛ ВОН! – взревел отец так, что задрожали стены. – Моя дочь останется дома! Это её дом! А если кто сунется с факелом – клянусь Предками, я встречу его молотом! Я переломаю кости любому, кто косо посмотрит на мою семью! Убирайся!

Дверь с грохотом захлопнулась и Гунд вернулся в комнату. Он тяжело дышал, его лицо было красным. Он посмотрел на жену и детей, пытаясь улыбнуться, но вышла гримаса боли.

– Всё будет хорошо, – соврал он, садясь за стол. – Просто... просто нам нужно немного потерпеть. Они успокоятся. Ешьте суп. Остынет.

Хазаами посмотрела на отца. На его дрожащие руки. На испуганную мать. На Ниило, который сжимал ложку так, что она погнулась. Она поняла: отец не выгонит её. Никогда. Он гордый ниосиец. Он скорее умрет с голоду, скорее даст сжечь дом вместе с собой, чем признает ложь и предаст дочь. Он спасет меня, – пронеслось у неё в голове с кристальной ясностью. – И это убьет их всех.

Решение пришло мгновенно. Холодное и острое, как тот самый кинжал. Если отец не может выгнать «паршивую овцу», овца должна уйти сама. Чтобы стадо выжило.

Она взяла ложку и зачерпнула остывающий суп.

– Ты прав, пап, – твердо сказала она, глядя ему в глаза. – Всё наладится.

Гунд кивнул, словно ставя точку в этом тяжелом разговоре. Он молча отодвинул нетронутую тарелку, тяжело поднялся и открыл крышку подпола. Порывшись там минуту, он вынес на свет пыльную бутыль с мутноватой жидкостью – домашним самогоном, который в их краях называли «огнивицей».

Он никогда не пил. Бутыль стояла там годами, припасенная для гостей или больших праздников, вроде свадьбы, которой теперь не суждено было случиться. Кузнец налил полную глиняную кружку и, немного помедлив, протянул её Хазаами.

– Выпей, – глухо сказал он. – Поможет успокоиться. Сон придет быстрее.

Отдав кружку, он махнул сыну рукой.

– Пойдем, Ниило. Закроем ставни, пока окна еще целы.

Они вышли через боковую дверь, ведущую в пристроенную кузницу. Хазаами осталась в комнате с матерью. Девушка несколько секунд смотрела на мутную жидкость, в которой не отражалось ничего, кроме её собственного страха. Затем она зажмурилась и выпила залпом. Горло обожгло огнем, дыхание перехватило так сильно, что на глазах выступили слезы. Она с грохотом поставила кружку и уперлась ладонями в стол, жадно хватая ртом воздух.

– Фу-у-ух... – выдохнула она, вытирая губы рукой. – Вот почему папа ненавидит это пойло. Это же отвратительно. На вкус как жидкий уголь.

Мать, сидевшая напротив, лишь слегка хмыкнула, не меняя своей скорбной позы. Хазаами встала. Ноги после самогона стали ватными, но в голове прояснилось. Она подошла к матери, крепко обняла её за плечи и поцеловала в макушку, вдыхая родной запах.

– Я вас всех очень люблю, мам, – прошептала она. – Очень.

Не дожидаясь ответа, которого и не могло быть, она ушла в свою комнату. Закрыв за собой дверь, она подошла к окну. Сквозь мокрое стекло она увидела Ниило. Брат стоял под проливным дождем с той стороны дома и накидывал тяжелый засов на ставни. Его лицо было бледным и решительным. Створки сомкнулись, отрезая комнату от внешнего мира и погружая её во мрак. Щелчок засова прозвучал как удар молотка судьи.

Время словно сжалось, потеряло свой ход. Казалось, прошла всего секунда: вот только что за окном шумел дождь, а теперь этот шум превратился в монотонный ночной гул.

Хазаами сидела на краю своей постели. Она была полностью готова. Грубая походная одежда, которую она стащила у брата и плотный плащ, свернутый в тугой узел за спиной. Сапоги она держала в руках, чтобы не стучать каблуками.

На соседней кровати, раскинувшись звездой, спал Ниило. Самогон, который, видимо, отец налил и ему, сделал своё дело – мальчишка храпел, дергая ногой во сне.

Хазаами осторожно приоткрыла дверь комнаты, оставляя крошечную щель. В главной комнате горела одна тусклая свеча. Гунд не спал. Отец сидел на лавке прямо у входной двери. На его коленях лежал тяжелый молот, который он обычно использовал только для самой грубой ковки. Он сидел неподвижно, глядя на засов, готовый в любой момент вскочить и защищать семью от огня или камня.

Это было единственное препятствие, которое она не учла. Выбраться через окно невозможно – ставни наглухо закрыты снаружи. Единственный путь – через кузницу. Дверь в неё находилась в той же комнате, где сидел отец, но в дальнем углу, за печью. Чтобы пройти туда, нужно было пересечь комнату, по предательски скрипящим половицам. Хазаами лихорадочно соображала. Если она издаст звук здесь, в комнате, отец прибежит к детям. Путь будет отрезан. Ему нужно услышать угрозу с другой стороны. С улицы? Нет, ставни толстые. Взгляд её упал на карман куртки Ниило, висевшей на стуле рядом. Из него торчала небольшая рогатина и горсть мелких камней, которые брат таскал с собой.

Она на цыпочках подошла к куртке, выудила камень. Затем вернулась к щели в двери. Ей нужно было бросить его так, чтобы он ударился о дальнюю стену кухни, прямо возле полок с посудой. Звук должен быть таким, словно что-то упало или... словно кто-то пытается поддеть ставню с той стороны. Гунд напряжен. Любой резкий звук в доме заставит его среагировать. Если он вскочит и пойдет к кухне проверять шум, его спина окажется повернута к проходу в кузницу. У неё будет всего пара секунд.

Хазаами взвесила камень в руке, прицелилась в щель и, вспомнив всех своих Предков, метнула камень и тут же присела, сжавшись в комок. Но снаряд предательски полетел не в стену кухни. Стук раздался совсем рядом – галька отскочила от ножки лавки и ударила прямо в сапог отца. Гунд замер, а затем медленно наклонился, протягивая руку к источнику звука. Нервы девушки сдали, не выдержав напряжения. Рванув дверь, она выбежала из комнаты, словно спущенная с тетивы стрела.

– Хазаами! – взревел Гунд.

Он увидел мелькнувшую тень дочери, отшвырнул тяжелый молот, и бросился за ней. Но юность и адреналин были быстрее. Хазаами влетела в пристройку кузницы и со всей силы захлопнула дверь перед самым носом отца, тут же задвинув тяжелый железный засов.

– Открой! – кричал Гунд, колотя кулаками по дереву. – Дочка, не смей! Открой сейчас же!

Хазаами прижалась лбом к холодной древесине, крича и пуская слезы:

– Папочка, прости... Я люблю вас. Я вас всех очень люблю. Я обязательно свяжусь с вами, когда найду хорошее место. Живите... просто живите.

Она развернулась и выбежала в широкие ворота кузницы, прямо в объятия ледяного ливня. Она бежала, скользя босыми ногами по чавкающей земле, на ходу пытаясь натянуть жесткие сапоги на грязные, мокрые ступни. Где-то в темноте зацепилась лента, стягивавшая её косу, та самая, что была символом порядка в кузнице. Волосы, освободившись от строгого плетения, рассыпались по плечам тяжелой, мокрой волной. Теперь она уходила в ночь, не оглядываясь назад. Ветер, яростный и холодный, словно срывал с неё липкую паутину деревенских слухов и лжи, становясь её единственным спутником и новым, невидимым знаменем одиночества.

Примечания