Потоки. Книга 2

– Давай встретимся завтра и... – начал было Торн, но его слова заглушил шум ливня.

Они не ушли. Они стояли друг напротив друга под струями воды, не в силах разорвать момент. Тонкое платье Хазаами намокло мгновенно. Ткань потемнела и, став тяжелой, прилипла к телу, как вторая кожа. От ледяной воды и резкого порыва ветра девушку пробила дрожь. Тело отреагировало на холод предательски быстро: ткань на груди натянулась, отчетливо очерчивая затвердевшие соски и контуры груди, которая теперь просвечивала сквозь мокрый лен. Хазаами не сразу это поняла, зачарованная близостью парня. Но потом она заметила его взгляд. Торн больше не смотрел ей в глаза. Он смотрел ниже. Откровенно, жадно, почти не моргая, пожирая взглядом её проступившую наготу.

Вспыхнув от стыда и осознания, Хазаами резко скрестила руки на груди, закрываясь от его бесстыдных глаз.

– Вот женишься, тогда и смотри! – выпалила она, чувствуя, как горят щеки, несмотря на ледяной дождь.

Она развернулась, чтобы убежать в спасительное тепло дома, но его голос настиг её уже на пороге.

– А почему нет, Лау? – бросил он ей в спину, перекрикивая шум дождя. – Может, и женюсь.

Хазаами влетела в дом и захлопнула дверь. Прижавшись к ней спиной, она медленно сползла вниз, не обращая внимания на лужу, натекающую с платья. Сердце колотилось где-то в горле. Она зажмурилась и, улыбаясь своим мыслям, до боли прикусила нижнюю губу.

***

Следующий день начался не со звона молота, а с томного вздоха. Хазаами еще не проснулась: она блаженно извивалась в тепле одеяла, проживая во сне ту самую сцену под дождем. В её полусне легкий осенний ветерок, обнимавший её тело, превратился в горячее прикосновение Торна, а капли ливня – в обжигающие, нежные поцелуи. Она тихо простонала и выгнула спину, прижимаясь к мягкой перине, не желая отпускать эту сладостную иллюзию. В этот момент по её бедру легонько ударила тонкая палка.

– Пшёл вон, дай поспать! – Хазаами резко дернулась, выхватывая из-под бока орудие и швыряя его в сторону.

– Ой, ты живая, – констатировал голос Ниило с неприкрытым разочарованием.

Брат стоял над ней, сложив руки на груди.

– А то ты так дергалась, как рыба на сковородке, я думал, предсмертные судороги.

– Я сейчас тебе эту палку задницу запихну! – сонно пригрозила Хази, зарываясь головой в подушку.

– Давай вставай, – Ниило невозмутимо пнул кровать. – Отец ждёт. Я за тебя меха качать не собираюсь.

– Да в смысле меха? – девушка села, растирая глаза. – А не твоя ли очередь?

– Забыла? Ты же на ярмарке была, уродина, – ехидно напомнил брат. – Я тут за троих пахал.

– Ну как же, за троих, – протянула она с насмешкой, подмигивая. – Силенок у тебя маловато, уродец. Ладно, скоро подойду. Иди, не скули.

Дождавшись, когда брат, бурча под нос, выйдет, Хазаами потянулась. Тело, непривычное к долгой поездке в дилижансе, гудело, но настроение было удивительно легким. Она подошла к окну. Дождь, начавшийся вчера, всё ещё продолжал идти, превратив их двор в сплошное грязное месиво. Вспомнив прощание с Торном под ливнем, девушка невольно улыбнулась.

Сборы были быстрыми. Она надела плотную, рубаху и юбку, предназначенные для работы. У грязного зеркала, висящего криво на стене, она привычно занялась волосами. Коса – это было единственное требование отца, когда дело касалось кузницы: никаких распущенных волос рядом с огнем. Выйдя из спальни, она схватила со стола увесистый кусок вчерашнего хлеба и, мастерски орудуя им и оставшимися прядями одновременно, вышла через пристройку в кузницу, доплетая косу на ходу. Внутри кузницы царил мягкий полумрак, рассеиваемый лишь отблесками тлеющих углей. Воздух был плотным, насыщенным запахом золы. Горн, еще не разгоревшийся, молчал, а инструменты стояли на своих местах, ожидая, когда в них вдохнут жизнь. Кузница еще не была готова к приему дневного огня.

Гунд Лау стоял, склонившись над рабочим столом, и что-то сосредоточенно чертил острым угольком на доске. Он не был похож на кузнеца-великана. Глава семейства был среднего роста, сухощав, но жилист, ноего движения всегда отличались точностью и экономичностью. Лицо было гладко выбрито, ведь он часто повторял, что «чистота на лице – это чистота в металле», считая любую неряшливость проявлением расслабленности, недопустимой в его деле.

Хазаами, доплетая последний виток косы, подошла к нему и нежно поцеловала в щеку, пахнущую золой и свежестью.

– Привет, пап.

– Доброе утро, – Гунд не отвлекся от чертежа, но его губы изогнулись в мимолетной улыбке.

Не дожидаясь команды, Хазаами начала готовить горн к рабочему дню. Это был целый ритуал. Сперва она взяла длинный скребок и мастерски, чтобы не потревожить жар, собрала остатки вчерашнего шлака и золы, которая могла испортить новое пламя. Затем она проверила кожаные меха – убедилась, что нет прорех, и прочистила патрубок.

Следующим шагом было топливо. Она подтащила увесистую корзину, полную древесного угля, и аккуратно выложила его поверх тлеющих остатков, формируя ложе для будущего огня. Её руки двигались быстро и уверенно: подъем тяжелой корзины и работа с громоздким инструментом была для неё привычным делом.

Она подтянула к горну тяжелый, наполненный водой деревянный желоб, и только после этого, вздохнув, взялась за рукоять мехов, готовая вдохнуть жизнь в новый день.

Хазаами ритмично налегала на рычаг, чувствуя, как с каждым движением горн начинает дышать. Она посмотрела на отца, затем огляделась вокруг – на закопченные стены, на старые инструменты – и вспомнила вчерашние слова Торна. Он хотел уехать. Но хочет ли она сама этого? Готова ли променять хваленую стабильность на романтическую неизвестность?

Да какая к тьме стабильность?Дом старый, крыша течет каждую весну. В кузнице заказов кот наплакал: деревня на таком отшибе, что сюда даже бродячие собаки редко забредают. Торговцы появляются, только когда на севере проходят учения армии, но ждать целый год ради того, чтобы просто выжить? Чтобы заработать жалкие гроши, которые еле-еле удерживают их на плаву?Переезд семьи... На него попросту нет денег. А что, если я уеду вместе с Торном? Заработаю целое состояние и перевезу родителей в столицу?

Но даже в свои восемнадцать лет, с присущим юности максимализмом, она понимала: чтобы заработать на такое, нужно обладать талантом невероятной торгашки, которым она, к сожалению, не обладала. Или же... уйти в Гильдию Наемников. Продавать не товары, а силу. Пока она витала в облаках, Гунд подошел к широким створчатым воротам кузницы и с усилием распахнул их настежь. В помещение ворвался влажный, холодный воздух, смешиваясь с запахом гари. Отец вернулся к верстаку, взял доску с чертежом и подошел к дочери.

– Смотри, – с волнением сказал он. – Как тебе?

Хазаами, не отпуская рычаг мехов, скосила глаза на рисунок.

– Ого... – вырвалось у неё. – Двуручник? Да еще и с таким узким клинком? А каков вес?

Гунд почесал затылок, испачканный угольной пылью.

– Ну, по расчетам, если использовать правильный сплав... что-то около килограмма и трехсот граммов. Как у хорошего одноручного меча. Центр тяжести сместим к гарде, чтобы в руке лежал, как влитой.

– Ничего себе... Такой легкий? – она прищурилась, вглядываясь в линии на доске. – Подожди, а это что? Руны? – она ткнула пальцем в угловатые символы по всей длине клинка. – Пап, а где же ты мага найдешь для артефактного меча? Это же безумные деньги.

– Да вот в этом и загвоздка, – вздохнул кузнец. – Я пока не знаю точно, какой тип выбрать. Может, ты мне подскажешь? У тебя голова свежее.

Хазаами, продолжая нагнетать воздух, задумалась. Тыльной стороной ладони она вытерла нос, не заметив, как размазала сажу по щеке, став похожей на маленького чумазого воина.

– Так... – начала она рассуждать вслух, перебирая в памяти уроки отца и трактат по артефактам. – Магических кристаллов у нас нет и не предвидится, значит, Ауриант сразу отпадает. Металлические пластины для сердечника у нас есть, но нет алхимической соли для травления, так что минус Велериант. В принципе, температуру мы можем поддерживать по очереди, да и упругие сплавы у нас есть... Так что первый возможный вариант – это Криант.

Она сделала паузу, подкидывая в топку еще угля.

– Для Силванта и Терранта у нас, прости уж, мозгов не хватит, там геометрия сложная. А, ну и Дэмиант тогда остается.

– Итого у нас всего два варианта: Криант и Дэмиант, – подытожил отец. – Но знаешь... пока вас с мамой не было, заезжал тут один торгаш заблудившийся. Странный такой, спокойный, представляешь – с ручной рысью! Ну и колесо, значится, я ему чинил, и...

Гунд хитро улыбнулся, отошел в дальний угол кузницы и, порывшись в старом сундуке, достал небольшой кожаный мешочек. Он развязал шнурок и показал дочери содержимое: внутри были мелкие, мутно-белые кристаллы соли.

– Он расплатился этим. Так что Велериант тоже стал возможен.

Хазаами расплылась в широкой улыбке, представив, какой шедевр может выйти из-под молота отца. Но затем улыбка медленно начала сходить с её лица, уступая место суровой реальности.

– Пап... а кто их купит-то? – тихо спросила она. – Кому они тут, в нашей дыре, нужны? Да еще и не активированные. Ты же знаешь, без мага это просто железка с царапинами. А алхимики за даром работать не будут.

– Ну, я тут поднакопил... – Гунд понизил голос, оглядываясь на дверь в дом. – Как раз на работу мага средней руки хватит. Только маме не говори, она меня убьет. А с продажи готового меча, глядишь, и хватит денег обновить кузницу, крышу перекрыть... Правда, – он смущенно потер шею, – я ни разу не делал полноценные рунные мечи. Так что сперва будем пробовать, ошибаться... Ну, глядишь, года через три-пять и сделаем достойный клинок.

Хазаами судорожно сглотнула. Пять лет. Эти слова прозвучали как приговор. Еще пять лет в этой грязи, в бедности, без надежды на перемены? Грусть тяжелым камнем легла на сердце.

Но додумать она не успела. Свет в дверном проеме перекрыла широкая фигура. В кузницу, отряхиваясь от дождя, зашел их первый на сегодня заказчик. Это был Торн. Он отвесил вежливый поклон и, протянув руку, поприветствовал Гунда.

– Господин Лау, я за кинжалом. Не готов еще?

Хазаами, не отпуская рычаг мехов, обернулась через плечо и заговорщицки подмигнула парню. Торн тихо хихикнул и, приложив палец к своей щеке, дал ей понять, что она испачкалась. Девушка даже не подумала смутиться или искать тряпку. Наоборот, посмотрев на свои грязные от угля ладони, демонстративно провела рукой по второй щеке, оставляя жирный черный след, и показала ему язык.

Сын старосты слегка поморщил нос, словно от неприятного запаха, но тут же вернул на лицо вежливую маску, принимая оружие, которое протянул ему Гунд.

– Вот, держи, как просил. Ручка из козьей кости, не шлифованная, чтобы в потной ладони не скользила.

Торн осмотрел оружие, одобрительно кивнул и, отсчитав монеты отцу девушки, отошел в сторону к врытому в землю проверочному столбу. Взяв кинжал обратным диагональным хватом, он начал наносить резкие, рубящие удары, совершенно неприемлемые для такого типа удержания.

Да ты что делаешь?– мысленно возмутилась Хазаами, наблюдая за его неуклюжими движениями. – Позорище... Ну это же совершенно не те приемы! Ты же себе сухожилия потянешь!

Его действия мгновенно сбили с него налет героизма в её глазах. Красивый, да. Но с оружием обращался как ребенок с палкой. Отец, словно услышав её мысли и пожалев инвентарь, подошел к дочери и, перенимая у неё рычаг мехов, коротко бросил:

– Иди помоги ему, а то он мне столб сейчас снесет, а не зарубку сделает.

Девушка вытерла руки о передник, подошла к парню и, наклонившись так, чтобы отец не услышал за шумом раздуваемого пламени, прошептала:

– Пойдем за дом. Я тебе кое-что покажу.

Глаза Торна блеснули. Они выскользнули из душной кузницы под проливной дождь. Двор превратился в болото: ноги разъезжались на размокшей земле. Пробежав несколько метров и едва не поскользнувшись на повороте, они, смеясь и отфыркиваясь от воды, влетели в старый амбар, стоявший за домом. Едва они оказались под крышей, Хазаами мгновенно сменила игривость на строгость, надев маску учителя. Она бесцеремонно выхватила кинжал из рук парня и, резко развернувшись, метнула его в дальнюю стену. Клинок воткнулся ровно между двух балок.

– Тебя кто учил кинжал так держать? – фыркнула она, уперев руки в бока. – В какие наемники ты собрался, если ты мало того, что держишь его как бандюган, так еще и бить пытаешься как топором?

Она посмотрела по сторонам, выискивая что-то подходящее. В углу валялся тонкий кусок гнилого черенка от лопаты. Хазаами подняла его, с хрустом отломала лишнее, оставив кусок размером с кинжал, и протянула его парню.

– На. Нападай. Как ты там бил?

Торн, всё еще снисходительно улыбаясь, взял деревяшку тем же нелепым хватом и сделал выпад. Он ожидал игры, но оказался совершенно не готов к тому, что сделает девушка. Хазаами мягко отклонилась в сторону, пропуская его руку мимо себя, и резким, точным ударом ребра ладони по его запястью выбила палку.

– Вот видишь? – она шагнула к нему и провела ладонью по его щеке, стирая капли дождя. – Ты, используя этот хват, двигаешься неверно. Ты открыт.

Торн улыбнулся её прикосновению, думая, что урок окончен. Но Хазаами наклонилась, подняла черенок и взяла его тем же обратным хватом, но теперь её пальцы лежали правильно, а локоть был прижат.

– Нападай. И смотри.

Он сделал шаг вперед, пытаясь схватить её за талию. Хазаами юркнула под его руку, извернулась за спину и, приставив деревяшку к его шее, резко провела от уха до уха.

– Пшик, – прошептала она ему на ухо. – Ты труп. Ну, точнее, секунд через тридцать, пока кровь вся не вытечет.

Торн хмыкнул. Его забавляла серьезность девушки, но возбуждала она его куда больше. Он развернулся и подошел к ней вплотную. Хазаами инстинктивно попятилась назад, пока лопатки не уперлись в шершавую стену. Парень, не теряя времени, уперся руками в стену, отрезая пути к отступлению.

– Я думал, ты мне кое-что другое покажешь, – промурлыкал он, нависая над ней.

– А ты уже готов жениться? – попыталась она перевести всё в шутку, хотя сердце начало биться тревожно и гулко.

– Ой, да ладно тебе, – закатил глаза Торн. – Мы что, в шестисотом году живем?

– Так я же как раз из тех годов! – нервно хохотнула она, пытаясь пролезть под его рукой. – Долгожительница, бабка старая, так что ничего не знаю про ваши современные нравы.

Отшутиться не удалось. Торн прижался к ней всем телом, и его губы впились в её шею. Хазаами замерла. Это было приятно – горячее дыхание, влажные поцелуи, от которых кружилась голова. Она невольно схватила его за мокрые волосы, прикрыв глаза и наслаждаясь моментом. Но затем его рука грубо скользнула под её рубаху, холодными пальцами сжимая теплую кожу и медленно, но настойчиво двигаясь вверх.

– То-о-орн, рано... – прошептала она, пытаясь мягко остановить его.

Он не послушал. Его пальцы грубо сжали грудь.

– Прошу, не сейчас, я... – она начала задыхаться, паника накатывала ледяной волной. – Я не готова…

Он убрал руку с груди, но лишь для того, чтобы тут же запустить под мокрую юбку, стремясь к самому сокровенному.

– ТОРН! – закричала она.

Тело сработало быстрее разума. Хазаами резко оттолкнула его и со всей силы ударила коленом между ног. Парень взвыл, согнувшись пополам, и рухнул на колени в грязное сено, хватая ртом воздух.

– ТЫ ОХРЕНЕЛ! – заорала Хазаами, от ярости и обиды. – Сын говна, а не старосты! Ищи другую дуру!

– Лау... ты совсем шибанулась... – прохрипел он, краснея. – Больно же, сука...

Она уже стояла в проходе амбара, дрожащими руками поправляя на себе одежду. Дождь за спиной шумел стеной, смывая остатки романтики.

– Не подходи ко мне больше, – бросила она ледяным тоном.

Торн поднял на неё глаза, полные злобы и унижения.

– Ты ответишь за это, Лау. Я серьезно. Сама на коленях приползешь.

– Пфф, – фыркнула она. – Мечтать не вредно. Иди холодненькое приложи.

Она развернулась и побежала к дому, оставляя за спиной не просто обиженного парня, а врага, который не прощает унижений.

***

Следующее утро началось с тяжелой, ноющей головы. Хазаами проснулась, ощущая щекой холодную влагу. Подушка была насквозь мокрой, но не от пота, а от слез, которые она беззвучно, закусив край одеяла, лила целую ночь. Весь вчерашний вечер, ужиная с матерью и стараясь не смотреть на отца, она держалась. Даже когда брат пытался подшутить над её молчаливостью, она не проронила ни слезинки, загнав обиду и страх глубоко внутрь. Но ночью плотина прорвалась. С трудом разлепив опухшие, покрасневшие веки, девушка вышла из комнаты. В доме царила непривычная, звенящая тишина, но со стороны двора доносился гул голосов. Это было странно. Обычно утренняя суета означала какое-то событие: приезд ярмарки или важные новости от старосты. Любопытство, свойственное юности, на мгновение пересилило душевную тяжесть. Быстро натянув сапоги и накинув шаль, чтобы скрыть помятый вид, Хазаами вышла на крыльцо.

У колодца, в её дворе, образовав плотный круг, стояли местные старухи – главные сплетницы Нуала. Они что-то жарко, с активной жестикуляцией обсуждали, то и дело кивая в сторону кузницы. Хазаами, натянув на лицо вымученную, вежливую улыбку, направилась к ним, надеясь узнать новости.

– Доброе утро... – начала она, подходя ближе.

Разговоры смолкли мгновенно, словно кто-то перерезал струну. Десяток глаз, обычно приветливых, уставились на неё с презрением и брезгливостью.

– Фу ты ну ты, – сплюнула под ноги, женщина, которая еще вчера в полдень угощала её пирожками. – Ну-ка пшла отсель, шельма!

– Тетушка Ирида, вы…вы чего? – опешила девушка, с дрогнущей улыбкой. – Это же я... Ха….

– Какая я тебе тетушка?! – взвизгнула старуха, замахиваясь клюкой. – Шлюха! Иди на хер отсель, пока башку не проломила! Не позорь честных людей своим духом!

Девушка попятилась, ничего не понимая. Её взгляд метнулся в сторону. Неподалеку, опираясь на забор, стояла группа мужчин. Обычно они здоровались с уважением, но сейчас на их лицах играли сальные ухмылки.

– Эй, Хази! – крикнул один из них. – А чего глаза красные? От семени, что ли, разъело? У меня тут вот четыре яйца есть, на «посмотреть» хватит?

Толпа взорвалась хохотом. Это был не человеческий смех, а какой-то животный, утробный гогот, от которого сводило скулы. Старухи, скалились беззубыми ртами, тыча в неё кривыми пальцами.

– Я первый! – перебил его другой, делая шаг вперед и хватаясь за пах. – У меня целый каравай есть, мне не только на посмотреть хватит. Ну куда ты пятишься, красавица? Я не обижу. У меня елдак знатный, сама еще добавки попросишь!

Мир вокруг поплыл. Слова, грязные и липкие, ударяли больнее, чем камни. Она пятилась назад, к дому, мотая головой, словно пытаясь стряхнуть этот кошмар.

– Что... что вы такое говорите?.. – шептала она побелевшими губами, упираясь спиной в дверь дома.

В этот момент калитка распахнулась. Во двор, тяжело дыша, влетели Гунд и Аани. Они как раз возвращались от дома старосты. Увидев дочь, окруженную толпой, и услышав последние выкрики про «каравай» и «добавку», Гунд почернел от ярости. Он молча, как таран, врезался в толпу, плечом отшвырнув щербатого конюха так, что тот отлетел в грязь.

– А ну пошли прочь! – взревел кузнец, перекрывая галдёж. – Вон с моего двора, стервятники!

Не дожидаясь реакции толпы, он подскочил к Хазаами. Она инстинктивно прикрыла лицо, но… он не ударил, не оттолкнул. Он схватил её за плечи своими грубыми, мозолистыми руками и, словно защищая от града стрел, прижал к себе.

– В дом, быстро! – скомандовал он, но в голосе его была не злоба на дочь, а страх за неё.

Аани, рыдая и закрывая лицо краем шали, вцепилась в руку мужа, и они втроем буквально ввалились в сенцы, с грохотом захлопнув дверь и задвинув засов. Глухие удары и улюлюканье всё еще доносились с улицы, но теперь они были приглушены стенами.

Внутри Гунд бережно, почти нежно усадил трясущуюся дочь на лавку. Хазаами смотрела на родителей огромными, полными ужаса глазами.

– Папа... Мама... Что случилось? Почему они так?.. – её голос срывался на истерику. – Я просто вышла во двор...

Гунд тяжело опустился на табурет напротив, закрыв лицо ладонями. Аани села рядом с дочерью, обнимая её и гладя по голове, словно маленькую.

– Нас вызвал староста, – глухо произнес отец, убирая руки от лица, полного невыносимой боли.

– И что? – дочь почувствовала, как холодеют внутренности. Догадка уже царапала сознание.

– Он сказал... – Гунд сглотнул, желваки на его скулах ходили ходуном. – Он сказал, что этой ночью, пока мы спали... к нам якобы заехали три торговца. И ты... ты вышла к ним.

– Что? Какие торговцы?! Я спала! Я….

– Я знаю, дочка… я знаю! – перебил её отец, сжимая её ладонь. – Я знаю, что ты этого не делала. Я знаю тебя. Но староста... он расписал всё так... Будто ты сама починила им колесо, пока я храпел. А потом сказала, что голодная. И что за десяток яиц и корку хлеба... ты готова ублажить их всех. Одновременно. Прямо в грязи.

Хазаами замерла, открыв рот в беззвучном крике. Чудовищность лжи была настолько велика, что мозг отказывался её воспринимать. Торн не просто отомстил. Он взял её слова, её бедность, её отказ – и вывернул это наизнанку, превратив в грязную байку, в которую деревня захотела поверить.

В углу комнаты послышался резкий звук отодвигаемого стула. Ниило, который всё это время сидел тихо, слушая рассказ отца, вскочил на ноги. Его лицо было пунцовым от ярости.

– Это Торн! – выкрикнул брат, его голос ломался от гнева. – Это он всё придумал! Я слышал, как он вчера смеялся с парнями!

Мальчишка метнулся к печи и схватил тяжелую железную кочергу.

– Я убью его! – заорал он, направляясь к двери. – Я проломлю ему башку! Я заставлю его сожрать свои слова!

– Сядь! – рявкнул отец, вскакивая и преграждая сыну путь.

– Пусти! Он опозорил сестру!

– Я сказал сядь! – Гунд вырвал кочергу из рук сына и швырнул её в угол с такой силой, что от стены отлетела штукатурка.

Кузнец схватил Ниило за плечи и встряхнул его, заставляя посмотреть себе в глаза.

– Они только этого и ждут! – прошипел Гунд, словно загнанный зверь. – Ударишь сына старосты – нас уничтожат. Сделают изгоями. Лишат заказов. Никто больше не придет в нашу кузницу. Мы с голоду сдохнем, ты понимаешь?! Мы ничего не докажем. У них власть, у них глотки, а у нас – только наши руки.

Ниило обмяк в руках отца, по его щекам текли злые слезы бессилия. Хазаами смотрела на них – на плачущую мать, на раздавленного отца, на яростного, но такого маленького брата, и понимала: пока она здесь, это клеймо будет лежать на них всех. «Шлюха за яйца и хлеб». Это пятно не смыть водой, и оно медленно их убьет.

***

День тянулся бесконечно долго, словно патока, смешанная с пеплом. Вновь начавшийся дождь, барабанил по крыше монотонный, сводящий с ума ритм. Время обеда давно прошло, но Аани, по привычке, накрыла на стол. Суп дымился в глиняных мисках, но никто не притронулся к ложкам. Гунд сидел во главе стола, глядя в одну точку на стене. Его плечи, обычно расправленные, сейчас ссутулились, словно на них положили невидимую наковальню. Ниило ковырял столешницу ногтем, бросая исподлобья злые взгляды на окно.Хазаами чувствовала себя призраком в собственном доме. Она была здесь, но её присутствие отравляло воздух. Каждый вздох родителей казался ей упреком, хотя они не сказали ни слова.

В дверь постучали. Не громко, не агрессивно, а властно. Три четких удара.

Гунд вздрогнул. В его глазах на секунду вспыхнула надежда – может, кому-то срочно нужен лемех для плуга? Может, здравый смысл победил сплетни? Он тяжело поднялся и пошел открывать. Хазаами замерла, прижав руки к груди. Она на цыпочках подошла к двери в сени, чтобы слышать разговор.

На пороге стоял Староста. Тучный мужчина в дорогом суконном плаще, с которого стекала вода. Он не стал заходить внутрь, оставшись стоять в проеме, чтобы не «мараться».

– Здравствуй, Гунд, – голос Старосты был спокойным, даже сочувствующим, отчего становилось еще страшнее.

– Чего тебе? – глухо спросил кузнец, не подавая руки. – Пришел проверить, не повесились ли мы?

– Не дерзи, мастер. Я пришел помочь. Я уважаю тебя, Гунд. Ты единственный кузнец на два дня пути. Но ситуация... скверная.

– Твой сын оболгал мою дочь, – прорычал Гунд. – Пусть он заберет свои слова назад, и ситуация исправится.

– Мой сын? – Староста хмыкнул. – Мой сын – уважаемый парень, а не брехло. А твоя дочь... Гунд, давай начистоту. Деревня бурлит. Люди говорят, что негоже брать металл из «грязного» дома. Я слышал, Генойр уже хочет ехать в Альрос и там подковать коня.