Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории

Последнее, что она увидела, – это мои выпученные глаза и лицо, которое все больше вытягивалось от изумления.

«Возможно, мой супервизор что-то все-таки знает про эту вашу терапию», – подумалось мне.

Клиентка вышла из «кабинета», я продолжал просто сидеть. Это все, что ей было нужно? Чтобы я «был»? А вдруг через пару встреч я сойду с ума и решу, что целебно само мое присутствие? Мне показалось всё сюром.

Тогда я не понимал, что она впервые в жизни была не один на один со своим горем, а с ней его разделили. Но больше всего меня поразило даже не это, а то, как она молниеносно привела себя в порядок после множества попыток собрать себя салфетками на протяжении часа.

Эту магию я познаю много лет позже. Клиент может впасть в самый сильный аффект на встрече, но если удается сохранить самообладание и попросить с полной уверенностью вернуться, то вуаля – он снова будет с вами. Важно уточнить: не приказать, не пытаться избегать эмоций клиента, а попросить «вернуть» себя на встречу.

Нет ничего полезного в том, что клиент тонет в своих эмоциях. Идея «прожить эмоции» зашла слишком далеко. Вы наверняка знаете ее как гипотезу о «накоплении эмоций». Точно слышали фразу «нельзя в себе держать». И уж наверняка пытались сами «дать волю чувствам», чтобы полегчало. К сожалению, нередко «выпускать эмоции» может быть вредно, и лучше использовать так называемое снижение стимуляции.

Идея о «накоплении эмоций» традиционно психоаналитическая (экономическая модель психики Фрейда). Она исходит из теории о «либидозной энергии». Для аналитика ваши эмоции в отдельности значат не так много (за исключением тревоги, ей отдается отдельное место в теории психоанализа). Сама эта концепция крайне далека от научно-популярного «накопления злости». Это, скорее, про внутреннюю экономику бессознательного.

Но как до нее додумались? Очень просто. Как и до всего научно-популярного. Фактически посмотрели на феномен: человек долго, часто и интенсивно испытывает какое-то одно и то же переживание, у него начинаются «проблемы». Путем мысленных изысканий был сделан вывод: «Ну, накопил, не пережил, контейнер переполнен (или мал), вот и захворал».

Несложно догадаться, что с такой трактовкой причины человеческих мук сложно спорить. Что ей противопоставить? Любые ваши доводы будут разбиваться об аргумент: «У других не копится, потому что у них контейнер больше» или еще что-то.

Мне более симпатично поведенческое объяснение проблемы «накопления эмоций». Любая эмоция обслуживается нашей физиологией. Там гормон выделился, тут нейромедиатор в синаптическую щель перескочил – вот и вышла «злость». Бесконечно долго эмоция длиться не может. Ваша нервная система не может постоянно работать в режиме «Шашку наголо и в бой!». Медиатору необходимо вернуться обратно после того, как он выбросился в щель и провзаимодействовал с рецептором, а надпочечникам нужен перерыв в выработке адреналина.

Когда вы пользуетесь этой системой раз за разом, стимулируете ее, банально силы организма заканчиваются. Это примерно то же состояние, когда вы плохо спали и мало ели, – вас все больше раздражает и сложнее не сорваться на ближних. Только 24/7. Вы постоянно находитесь в состоянии истощения, а тут еще какие-то эмоции нужно переживать. У вас в такие моменты кратно меньше сил на то, чтобы взять паузу и подышать. Поэтому вместо дыхания по квадрату вы дышите огнем на собеседника.

Именно поэтому, когда вам слишком часто приходится переживать эмоциональные качели, рано или поздно вы переходите в режим «могли бы вы с самого утра не колупать мозги, пожалуйста, я уже переполнен раздражением». Дело не в том, что у вас что-то накопилось там, где-то в каком-то метафизическом контейнере. А в том, что у вас меньше сил на то, чтобы выдерживать самое обычное раздражение, и оно ощущается умноженным на 100.

Если еще проще: ваш гнев простимулировали 10 раз, и выдерживать его вы устали. Поэтому, когда наступил 11-й раз, что-то сломалось. В противном случае, если бы эмоции где-то копились, то способы (навыки) эмоциональной регуляции не помогали бы, а лишь усугубляли ситуацию.

Когда мы руководствуемся популярной версией аналитической идеей о внутренней экономике эмоций, мы бесконечно смотрим назад, что-то оттуда достаем с мыслями «нужно прожить, пережить». Часто это упирается в то, чтобы чувствовать ради чувства, «давать больше пространства эмоциям». Такой подход, например, депрессивному клиенту, может стать петардой в зубы, простите за оборот. У клиента и так нет сил, а тут еще и нужно вчувствоваться, вложиться в анализ крайне непростых для него переживаний.

В то время как поведенческая традиция говорит: «Дорогой мой, ты сейчас не в ресурсе, не в потоке, тебе нужно свернуть попытки покорить мир и попробовать для начала чуть поесть и выспаться. Сначала восстановим силы, потом уже будем разбираться, куда ты их дел».

Эта идея направлена на анализ «здесь и сейчас» и с перспективой на будущее – как мне прямо сейчас себе помочь, чтобы уже сегодня ощутить хоть небольшое, но облегчение. Чтобы уже сегодня подумать: «Ну да, моя апатия не вечна, и, возможно, выход есть, и он не в окно».

Эта идея о том, что нужно остановить стимуляцию того, что прямо сейчас не выдерживается. Нет у организма возможности купировать банальное раздражение и разочарование, что что-то пошло не так. В том числе не стимулировать себя мысленно: «Я худший чел на свете». На такое предотвращение самостимуляции к сильным переживаниям направлено и КПТ, и непосредственно реструктуризация мыслей.

Именно поэтому в исследованиях было показано, что катарсис сам по себе не дает какого-то терапевтического эффекта и значимого изменения в состоянии и жизни клиента. Эмоциональная разрядка в моменте ощущается как «сброс» негатива. Хотя это ощущение чего-то сброшенного – больше последствия от пережитого пика. Когда вам удалось убежать от медведя, вы тоже чувствуете себя лучше. Это не значит, что забег от косматого дает терапевтический эффект. В конечном итоге после пережитого катарсиса поведенческие паттерны и схемы сохраняются. В моменте и после сессии клиент может решиться на что-то новое. Но поведение быстро угаснет, не встречая подкрепления.

После встречи я прослушивал снова запись и протоколировал ход сессии. Где-то ближе к концу я заметил фразу, на которую не обратил внимание на самой встрече: «Знаете, вы так добры, потому что еще не знаете всего», – обычно так говорят клиенты, которые в жизни своей не обидят и мухи, но они убеждены, что виновны почти в апокалипсисе, как первый человек, который ел не в том месте и не то, что следовало.

Не знаю, что удивило больше: сами слова или то, что я пропустил их на встрече. Я стал фантазировать, какие такие ужасы она способна натворить. В голову стали приходить странные картины. Как я узнаю позже, ни одна из них не совпала с реальностью.

Второй звонок супервизора прошел под тем же знаменем: «Александр, вы молодец, продолжайте слушать». Я пытал супервизора, надо ли делать что-то еще, уже третья встреча. На что шеф одернул: «Она ведь сама дала понять, что еще ничего вам не рассказала».

Звонок окончен. Я снова думал, что мой супервизор сошел с ума. Но однажды я уже убедился в том, что он прав. Возможно, стоит попробовать положиться дальше.

Так прошло еще несколько встреч.

Третья сессия

– После потери первого ребенка мне долго снились кошмары. Сюжет был похож: у меня пытаются украсть его. Будто родила, его тут же забрали, и он где-то в больнице со мной. И я знаю, что за ним должны прийти и украсть. Каждый раз во сне я мечусь по клинике и ищу своего ребенка. Я даже не знаю, как понять, кто из них мой.

– Чем заканчивается ваш сон?

– Ничем, просто в какой-то момент я так сильно измотана во сне, сажусь на пол и плачу, а после просыпаюсь уже заплаканная в своей кровати. Либо меня будит муж, потому что я кричу.

Своего второго ребенка Виктория потеряла почти так же, как и первого – спустя пару дней после родов. Дело в том, что все они рождались с редкой аномалией, которая нарушала некоторые процессы, в итоге организм ребенка будто бы не был способен справиться с жизнедеятельностью.

Третьего ребенка она потеряла, не родив. Во втором триместре она полетела домой к отцу на родину. Она всегда очень ждала этой поездки. У них были очень теплые отношения с отцом, особенно после того, как они похоронили ее маму.

Похороны Виктория помнит плохо, ей было десять, но помнит, что отец всегда напоминал: «Из нас двоих осталось лишь мое сердце, не разбей его». Папа переживал за дочь, особенно когда начались 2000-е, которые пришлись на подростковый возраст Виктории. У него не было сомнений, что она влюбится не в того парня или свяжется с дурной компанией. Его беспокоило только одно: без ее разрешения с ней могут сделать нечто плохое. Виктория так и вспоминала слова отца: «Они могут сделать ужасное».

В моменты успокоения она вспоминала именно папу. Как он пел песни на их родном языке. Как играл на гитаре. Отец всегда с нежностью говорил о знакомстве с мамой и любил рассказывать, как они сбежали.

Родители ее мамы, дедушка и бабушка, которых она узнала сильно позже, были против их замужества. После нескольких попыток ее дед чуть не застрелил отца, который вопреки всем традициям пришел просить руки дочери несколько раз. После угрозы пулей ее мама сбежала ночью с отцом. Они никому не сказали, куда бегут, чтобы не подвергать опасности свидетелей. Почти сразу же после ухода из дома они поженились.

Жизнь была тяжелая и бедная, им пришлось оставить все. А на тот момент основным способом устройства на работу и продвижения были семейные узы. Спустя время отец смог накопить и в долг приобрести станок для работы. Виктория плохо помнит его устройство, но!

– Первое, что он сделал на нем, – это браслет маме и колечко мне. Конечно, ни о каких драгоценностях речи не шло, все это было из обычного металла. Но то колечко я до сих пор храню, как и мамин браслет. Знаете, она ведь иногда надевала его, даже когда шла на какое-то торжество. Папа бурчал, говорил: «Что подумают люди, все в золоте, ты в железке полированной. У тебя же уже есть нормальные украшения, надевай их». Мама ничего не отвечала, надевала браслет. Она знала, что он был счастливее всех, когда она из множества украшений, подаренных после, выбирала именно его.

Папа так и работал руками. Делал ключи, детали для конюшни, какие-то бытовые инструменты и многое другое. Виктории нравилось трогать его шершавые руки.

– Мне казалось, что их не может порезать нож или проткнуть иголка.

Она вспоминала, как отец купил первую машину, а маленькая Вика закатила скандал, что на переднее сиденье посадили не ее, а маму.

– Я так хотела ехать впереди. Папа дождался, когда я успокоюсь хоть чуть, и сказал: «Вперед сажают свою жену, ты будешь женой и тоже сядешь впереди. А если твой муж посадит туда кого-то другого, вот тогда кричи, как кричала сейчас, и не успокаивайся».

Все самые теплые воспоминания были связаны с отцом, все самые сложные – со всей остальной семьей, отношения с которой складывались тяжело после родительского побега. Постепенно родственники приняли этот брак. Со временем стали помогать: как я уже сказал, времена были трудные, и отец много работал помимо станка дома на подработке на птицефабрике.

Викторию воспитывали тети, сестры. Они часто ругали её за мечтательность, кричали, когда она пела папины песни. Говорили: «Такую замуж кто возьмет? Муж придет с работы, а ты ему вместо еды – песню?»

Кажется, весь ее день был посвящен ожиданию, когда у папы будет время поиграть, а когда подросла – поболтать.

Приезжая вновь к отцу, она верила, что это поможет ей завершить успешно третью беременность. Пребывание в отчем доме даст сил. Тем более сейчас, когда отцу уже не надо так много работать и можно говорить целыми днями. Оставалось только пробраться через сварливых тетушек.

– Это было лучшее время, папа, как раньше, чистил мне яблоко: сам ел кожуру, а мне давал мякоть. Я до сих пор ем так яблоки и всегда рада, если муж мне их чистит.

Она особенно тосковала в последний вечер перед отлетом. Уже на прощание, перед заходом в аэропорт, отец обещал:

– Вот прилетишь ко мне в следующий раз с внуком, я тебе все яблоки почищу. А потом ты почистишь ему!

Как только приземлился борт, Виктория первым делом достала телефон написать отцу. Но увидела несколько пропущенных от мужа и своей тети, сестры отца. Она позвонила сначала супругу.

Отец разбился, когда ехал домой из аэропорта, и скончался в скорой. Виктория не помнит ничего больше. Дальше она помнит себя в больнице. Она потеряла ребенка.

В самолете у нее случился срыв. Она стала кричать, падать на пол – так рассказали работники скорой ее мужу. На борт вызвали врачей. Врачи госпитализировали ее и уже в отделении зафиксировали, что у ребенка остановилось сердце. Ее «кесарили» с согласия супруга. Ближайшие несколько недель она пробыла там, ее не отпускали.

Отца похоронить она не смогла, так как традиции требовали погребения как можно скорей и никто не ждал, что она оправится и прилетит обратно.

В этот момент ее рассказа мои щеки были едва суше ее. В какой-то момент она обнаружила это и остановилась. Она стала смотреть прямо на меня, молчала секунд двадцать, а после спросила:

– Вы плачете?

– Я не знаю никакой другой реакции, которая подошла бы к вашей истории.

– Знаете, после прошлых встреч я думала, что записана у вас «промокашка» или как-то так, потому что постоянно много плачу.

– Что вы подумали, когда увидели мои слезы?

– Может, если даже вы плачете, то мне тем более можно.

Почему-то в нашем горе, утрате, трудности, помимо наших эмоций от ситуации, есть еще оценка, как мы выглядим со стороны. Это называют метакогнитивными процессами – своего рода оценка оценки себя. Например, вы можете испугаться конфликта, а после подумать, что вы слабак, раз испугались. Большинство проблем составляет не сама первая реакция, а именно эта мета-оценка, которая вклинивается в процесс.

Виктория не просто плакала, вспоминая один из самых трудных если не самый тяжелый момент своей жизни. Она еще и критически оценивала себя в этот момент.

Такое описание возникает автоматически. Так же автоматически, как я сейчас, при описании истории со смертью отца, ушел в теорию. Признаться, даже сейчас, при написании книги, у меня катятся слезы от воспоминаний. Мне хочется уйти в академический рассказ про метакогниции. Неужели кто-то прочтет эту книгу и из всего рассказанного запомнит именно это дурное слово?

Возможно, вы решите, что психологу стоит поплакать перед клиентом и это придаст эффекта терапии. Отнюдь. Редок случай, когда это действительно сыграет на пользу.

Этот процесс, когда клиент понимает, что его эмоции нормальны и соответствуют ситуации, называется «валидация». Это первое действие, которое делает любой психолог. Прежде чем развернуть диспут о ваших убеждениях, терапевту следует напомнить клиенту, что он не сошел с ума и его переживания соответствуют тому аду, в котором он оказался.

Здесь есть крайне значимый нюанс: необходимо отличать валидацию эмоций от одобрения действия.

Например, клиентка, которая сорвалась и накричала на ребенка, совершенно точно не должна получить одобрение такого взаимодействия с ребенком, но должна почувствовать, что ее эмоции в тот момент и последующие сожаления о содеянном были услышаны, были поняты. Терапевту никогда не следует одобрять или не одобрять поведение клиента, лишь нормализовать его переживания.

Именно поэтому психолог никогда не может поддержать вас в полном разрыве контакта с родителями, но может сообщить, что ему понятно, почему вы этого хотите и что нормально этого желать. Это тонкая грань между «Летс гоу, джаст ду ит» и «Я вижу, как вам больно, как вы считаете, помогают ли ваши действия избавиться от этой боли или лишь откладывают ее и продлевают?».

Виктория получила валидацию. Знание, что ее мета-мысли о себе ошибочны, а слезы уместны.

Эту встречу мы закончили вовремя. Первую за два месяца.

Она улыбнулась. Посмотрела на стол и удивилась:

– Все это время тут была вода?

– С самой первой встречи.

Постепенно встречи перешли в кабинет. Нормальный кабинет. Придя туда в первый раз, я увидел в середине комнаты массажный стол. Благо клиентка опаздывала, и я успел сложить его, спрятав за занавеской.

Мы двигались дальше по ее истории жизни. Постепенно подошли к браку. Супруг никогда не делал ей зла. Впрочем, он вообще ничего не делал. Это важный момент. Часто люди испытывают дискомфорт в отношениях, но не могут его сформулировать. Например, ребенок может рассказывать о родителях, говорить, как зол на них, но не может найти, по его мнению, объективные на то причины.

В такие моменты люди произносят: «Вот моего друга отец лупил жестко, мой меня никогда пальцем не трогал, но я его ненавижу. Со мной же точно что-то не так?».

Ваши чувства априори не могут быть нормальными или ненормальными. Вы вообще не можете за них отвечать или обещать. Слова вроде «Я буду тебя любить всегда» можно смело переформулировать в «Я буду стараться решить проблемы и кризисы между нами». Это обещание прогнозирует не столько эмоциональное состояние, сколько способность следовать договоренности. А наши эмоции сами по себе всегда на что-то указывают.

Надо оговориться, что не следует анализировать каждый свой вздох, можно утонуть в рефлексии. Но в целом эмоции – это как огоньки на панели приборов автомобиля. Если загорелся чек – это не лампочка дурная, а следует разобраться в причине ее возгорания. Так же с эмоциями: дело не в том, что на родителей злятся только дураки. Совсем нет. Скорее всего, в этом контакте было что-то, что является причиной этой злости. А сложнее всего найти корень проблемы, когда он кроется в отсутствии чего-то, в нехватке.

Например, в какой-то семье отсутствует совершенно вовлеченность в жизнь ребенка. Ее просто нет. Никакой. Родители выполняют условно жизнеобеспечивающие функции, но не более.

Помню, у меня как-то была клиентка, сетовавшая на сына: «Он сколько живет, столько говорит мне, что я его не любила». Я долго пробовал уточнить, пыталась ли она понять, что он имеет в виду, – все было тщетно. Она только злилась и защищалась. Ее можно понять, она старалась быть лучшей матерью, но на экзамене получила кол от главного члена жюри – сына.

Я пошел ва-банк и попросил ее представить следующее:

– Вам за 90. У вас шикарный дом, который купил вам сын. И вот вечером вы звоните ему и говорите: «Сынок, ты так давно не заезжал ко мне. Я была бы так рада тебе». На что получаете: «Мам, что ты от меня еще хочешь, я все тебе купил». Вы вновь напираете на то, что будете рады его визиту, что хотите просто поболтать. А он вам в ответ: «Тебе если не хватает общения, давай я найму для этого человека». Как бы вы себя чувствовали?

– Я поняла, вы могли бы помягче.

– Я мог и был, но вы отрицали и защищались. Кажется, между нами случилось нечто похожее, что и у вас с сыном: я вам что-то говорил, а вы стояли на своем, пока пример не стал достаточно жестким. Может, вам не стоит ждать, пока ситуация с сыном станет жесткой?

Примерно таким же был супруг Виктории. Он был, но, с ее слов, почти никак себя не проявлял. Злит в такой ситуации то, что наши эмоциональные потребности не удовлетворяются.

Предполагается, что в паре есть две группы потребностей, направленные как бы в разные стороны: друг НА друга и друг ОТ друга – потребность в контакте и потребность в автономии. Одно не удовлетворяется через другое. Они не взаимозаменяемые. Например, супруг моей клиентки часто говорил: «Я же оплачиваю все твои занятия». Фактически он апеллировал к тому, что он вкладывается в потребность в автономии, когда ей хотелось контакта.

Это достаточно поверхностное объяснение динамики отношений, но, думаю, суть вам ясна. Ей хотелось разговора и контакт между ними ей представлялся иначе, нежели оплата ее хобби.

– Отец всегда говорил со мной. Часами. Я знаю, что мужчины могут быть такими, почему он не хочет сделать усилия? Что я не так делаю?!

Это доставляло ей боль. Но давайте обратим внимание на ее слова еще раз. Что она говорит? «…он не хочет сделать усилия». Откуда ей это известно? Да, супруг действительно не идет на контакт, но сокрушалась она не столько по этому поводу, сколько по фантазиям о том, что он не хочет. Будто она убеждена, что он не просто не идет ей навстречу, потому что не может или не понимает, как это сделать, а именно потому, что НЕ ХОЧЕТ.

С одной стороны, такая оценка ранит ее, делает больно. С другой стороны – успокаивает. Будто он способен на такое, но не хочет. И нужно как-то помочь ему захотеть.

В этом коротком эпизоде скрываются сразу несколько важных пунктов, которые становятся причиной страдания многих из нас.

Первый: отношение к другому как к шкатулке с паролем. Будучи движимы желанием заполучить одобрение другого, мы перестаем вообще видеть этого «другого». Он теряет для нас субъектность и становится объектом, к которому нужно верно подобрать ключ.

Так происходит не потому, что тревожные люди в глубине души злыдни. Совсем нет. Все дело в отсутствии опыта построения отношений, основанных на близости. Когда в том месте, где мы выросли, контакт надо было заслужить или заполучить каким-то хитрым образом, мы адаптируемся и научаемся делать это с помощью тысячи уловок.

Но главная беда начинается тогда, когда мы верим, что наши уловки работают. Я упрощу, чтобы вы могли узнать себя. Представьте, что в вашей семье раздавали объятия за сальто. Вы сделали сальто, мама вас обняла. Объятия мамы становятся для вас знаком, что вы все делаете правильно и сальто получилось великолепно. Вы ориентируетесь на такую модель.

Позже, найдя другого партнера, вы начинаете делать сальто. Делаете раз, делаете два, а партнер не обнимает. А в его семье давали объятия за подчинение приказу. И вот вы начинаете злиться и орать на него: «Ты что, не видишь, я тут ради тебя кручусь как шайба по болту, а ты даже не можешь комплимент сделать».

Вы делаете еще одно сальто. Партнер хвалит (ожидая своих поглаживаний), ведь вы только что ему приказали, а это уже знакомая ситуация. Вы на радостях обнимаете его, а он обнимает вас. Все получили что хотели: вы – комплименты вашему сальто, он – вашу улыбку за то, что подчинился приказу.

Вот вы так и живете, взаимодействуя не с самим человеком, не зная, что ему на самом деле хотелось, а следуете проверенным шаблонам, каждый раз подбирая нужное поведение, чтобы что-то получить в ответ. Вы убеждены, что если сделаете хорошее сальто, то из партнера выпадет любовь или любые другие поглаживания. Вы точно знаете, что если делать «раз», то из партнера должно выпасть «два».

Это особенно заметно в моменте, где Виктория сокрушается: «…что я делаю не так?». Она сразу ставит себя в положение, где можно получить желаемое, если все сделать верно. Просто ей пока неизвестно как. Такое положение дел совершенно игнорирует супруг, который может быть совсем не в курсе, в какой момент давать контакт, да и что такое вообще этот контакт.

Следующий момент еще интересней. Она заранее решила, что у супруга есть нужное ей. Она не принимает, что он другой.

Я сделаю небольшое пояснение к слову «принимать», поскольку его границы сильно разъехались в последнее время. Предлагаю обратиться к терапии принятия (Acceptance and Commitment Therapy).

В русском языке слово «принимать» близко по семантике к словам «одобрять», «соглашаться» или даже «любить». Фраза «Я принимаю тебя таким, какой ты есть» по своей сути означает: «Я тебя люблю, все окей, двигаемся дальше». Нам следует обратить внимание на английское acceptance, которое по своей семантике ближе к «признаю как факт реальности».

То есть принятие означает признание того, как на самом деле обстоят дела. Например, принимать свое тело не означает, что над ним не хотелось бы работать: сделать сильнее и функциональнее.

Принять отсутствие какой-то конечности не значит отказаться от протеза. Принятие значит признать необходимость как таковую, признать реальность.

Виктория не принимает супруга в том смысле, что он и ее отец – это два разных мужчины. Да, она может любить обоих, но они не обязаны быть похожи друг на друга.

Вы можете тут возмутиться и навесить ярлык: «Все понятно, она ищет отца, ей надо это проработать». Но разве партнерство не схоже в чем-то с родительством? Разве не любые отношения похожи на нашу самую первую любовь – любовь к родителю? В, например, дружбе мы ожидаем предсказуемость и безопасность? Значит ли это, что мы в друге ищем родителя, ведь первым объектом, который должен был нам обеспечить удовлетворение этих эмоциональных потребностей, был именно родитель?

Мне кажется это банальным оскорблением, когда человеку говорят: «Ты просто ищешь родителя, тебе нужен папочка, а не муж».