Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории

Во-первых, зачем вообще говорить подобное человеку? Что с этой информацией делать адресату? Во-вторых, да, нам всем нужна всеудовлетворяющая материнская грудь. Проблема не в самой такой потребности, а в непризнании того, что это невозможно во взрослом возрасте в полном представляемом/желаемом объеме.

Нет проблемы, что клиентка сравнивает супруга с отцом или желает себе спутника, похожего на отца. Трудность начинается тогда, когда она не признает, что это два разных человека, а дальше не старается узнать, кто же рядом с ней. Ее любовь к отцу сформирована и поддерживалась множеством часов проникновенных бесед. Она не возникла и не дана по праву рождения. Она сформирована их эмоциональным контактом и вложением в него. Есть ли у нее такой опыт с супругом? Пока что нет.

Такое положение дел оставляет Викторию на перепутье: она не может уйти и остаться тоже не может. Для принятия решения потребуется контакт с реальностью, но для нее пока что есть контакт лишь со своими фантазиями и представлениями о супруге, а не с реальным мужем.

– Я иногда что-то придумаю нам на вечер. Например, какой-то фильм посмотреть. Потом хочу поговорить, а он молчит и кивает, идет собирать свое лего.

– Вы говорили ему, чего бы вам хотелось?

– Да, – она говорила тоном, будто я спросил: «Он знает, что вас зовут Виктория?»

– Что получали в ответ?

– «Я и так сижу с тобой, что ты еще хочешь?»

Меня интересовало, как ее супруг проявляет себя в других сферах жизни. Возможно, ввиду культурных особенностей он хорошо умел выстраивать контакт с мужчинами, но не понимал, как это делать с женщинами. Ему не хватало эмоциональных средств на это.

– Скажите, к вам приезжают гости? Например, друзья супруга?

– Да, почти каждую неделю.

– Чем они заняты, когда собираются?

– Едят, пьют чай, болтают, играют в карты.

– Отлично, болтают, играют в карты.

– Да, отлично, но только не со мной. Со мной он не болтает и в карты не играет.

– А вы бы хотели поиграть с ним в карты?

– Нет. Я бы хотела, чтобы он мог со мной хотя бы сериал, который мы смотрим, обсудить. Я уже не говорю о том, чтобы обсудить все пережитое вместе: потери ребенка, ЕГО МАМУ.

– Как он делает вам подарки?

– Что значит «как»?

– Как он понимает, что нужно вам подарить? Что вы знаете об этом?

– Не знаю, наверное, я говорю, что хочу, вскользь.

– Вы намеренно это делаете и знаете, что он опирается на эти догадки, или просто предположили?

– Предположила.

– А как вы делаете ему подарки?

– Спрашиваю у сестер и подруг, что те дарили своим, и покупаю что-то похожее.

В паре один, как правило, конгруэнтен другому. Если что-то чувствует один человек, примерно то же самое испытывает и партнер. Это может стать большой точкой опоры – оба погружены в одни и те же ощущения в этих отношениях.

У меня родилось предположение, что супруг так же одинок, как и она. Но у него меньше эмоционального опыта, чтобы распознать в себе эти переживания. В отличие от супруги, которая хорошо понимала, что ей плохо, и знала причину. По крайней мере, предполагала ее.

– Мы сейчас продолжим разговор про вашего мужа, но могу я дать вам одно задание? Придумайте ему подарок самостоятельно и сделайте его. Хорошо?

– Ну хорошо. А что подарить-то ему?

– Виктория, самостоятельно. Вы точно знаете вашего мужа лучше меня.

– Откуда мне знать, что нужно взрослым мужикам?

– Не случайным взрослым мужикам, а вашему мужу. Что нужно мужикам, я тоже не знаю. Но мне, например, известно, какому подарку был бы рад отец или друг. Подумайте. Я бы хотел, чтобы вы рассмотрели в нем не просто «мужика», а супруга.

– Я попробую.

Дальше она продолжила говорить о нюансах их семейной жизни, перечисляя многое, что ее огорчает. Я занял привычную тактику, так как, кажется, все, что хотел сказать, сказал. Дальше оставалось «присутствовать». Почему-то я побоялся говорить супервизору про эту мою рекомендацию. Мне казалось, меня отругают за такой прямой совет клиенту.

У них был нож и правда

Спустя неделю клиентка взволнованно подключилась на онлайн-встречу и начала с новости:

– Я купила! Муж моей подруги сидел в тюрьме. Там они делали такие скипетры или костыли, я не знаю, как назвать. В общем, он отлично умеет делать их. Но они не простые, а в основании спрятан нож, и его можно достать из палки.

Я был поражен. В паре, где высокая конфликтность, появился еще один нож.

– Это еще не все! Он тоже мне купил. Ванночку для ног с массажером!!! После последней беременности у меня стали болеть суставы в ступнях, и к вечеру, особенно если ноги отекут, мне становится больно стоять.

«Теперь у них есть скипетр с кинжалом и ванночка для ног с массажером. У этой пары есть будущее», – подумалось мне.

Особенно Виктория была поражена тем, как муж был рад подарку. Он прикрепил на стену что-то вроде держателя и повесил туда этот скипетр. У кровати… А когда в выходные, как водится, приехали друзья, то он показывал им всем свою обновку. Даже кто-то успел порезаться.

Ей было сложно понять, чему она была больше рада: счастью супруга или ванночке для ног. Я тоже не мог понять, какой из подарков я не ожидал услышать больше всего. Все остальное было так же, она так же не чувствовала контакта в другом, но теперь у нее меньше болели ноги и была надежда, что когда-то супруг подарит ей что-то еще. Что-то связанное с умением сближаться и разговором.

После этой встречи у нас случился незапланированный перерыв.

Состояние ребенка ухудшилось, и потребовалось срочно улетать для дообследования сына. Она попросила пожелать ей удачи, потому что она стала бояться самолетов и связанной с ними смерти.

Спустя перерыв, который затянулся еще на месяц, Виктория записалась вновь. Встреча выпала на мой приезд домой и удалось договориться очно. Она впервые уточнила перед встречей, точно ли сессия состоится, и пришла немного заранее. На пути к кабинету я видел ее на лавке у соседнего дома. Вид был строгий. Напряжение настигло меня еще до встречи, но сама сессия его только усилила.

Как только Виктория вошла в кабинет, мне сразу хотелось сказать и погромче: «Что у вас случилось, я сейчас разорвусь от напряжения?!»

– Ребенку потребовалась срочная операция, но все прошло хорошо, его быстро выписали из реанимации, и восстановление идет по плану.

Она говорила это, не глядя на меня. Мне было невыносимо. Невыносимо от напряжения, в котором она держала меня и, по всей видимости, себя.

– Виктория, я вижу, что-то изменилось в вас или между нами в работе, но не могу понять, что именно. Вы считаете иначе?

Она взорвалась. Настолько, насколько могла позволить себе взрыв. Взгляд стал прямым, холодным, а слова звучали словно заученный текст. Ее тон был тверд, но похож на отрепетированный. Будто на той лавке она представляла много раз, как что-то скажет мне.

На тот момент мне было просто страшно. Меня охватила волна жара, и единственное, что я пытался сделать, – это привести себя в чувство. «Возможно, вот он, тот момент, когда я сбегу, а после супервизор с молчаливым укором посмотрит на меня».

Мне не помнится ни единого слова из сказанных ею. Я слышал только ее взгляд и видел тон. На тот момент мои ощущения были именно в такой комбинации. Если вы человек, который привык угадывать состояния вашего окружения, вам хорошо знакома эта способность – слышать взгляд.

Способность эта отнюдь не «супер», а скорее наоборот. Потому что если она идет вкупе с малой выдержкой, то вы начинаете озвучивать людям, что только что услышали/увидели в их взгляде. Одному психоаналитику принадлежит мысль, что клиент может простить психологу глупость, даже жестокость, но достаточную проницательность – никогда.

Если психолог будет озвучивать клиенту все увиденное, то человек просто не выдержит и сбежит. Чем точнее и правдивее будут предположения, тем сильнее будут сверкать пятки клиента в дверях кабинета.

Всем только кажется: вот бы психолог сказал мне, в чем моя проблема, а я возьму и решу ее. Во-первых, надо иметь недюжинное самомнение, дабы считать свои предположения единственно верными и «спускать их сверху» клиенту. Мол: вот ваш эпикриз, приговор окончателен. Ничего из сказанного вашим психологом не является правдой, пока это не будет обсуждено с вами. Даже если вам симпатична его трактовка, она прежде всего требует обсуждения.

Если вам постоянно кажется, что психолог метит точно в цель и вы смакуете его слова между сеансами, то впереди вас ждет гора разочарования в вашем специалисте. Гора будет сопоставима уровню очарования. Многим психологам хотелось бы, чтобы к ним заглядывали в рот и только дули в ушко: «Вы меня разгадали». Такой вот полуэротический контрперенос. Я бы даже сказал, тантрический эротический перенос.

Вместе с тем наша профессия совершенно не совместима с этой амбицией. Последнее и худшее, что можно сделать, – это использовать клиента для поддержания своей самоценности. Так в погоне за желанием «быть классным терапевтом по мнению клиентов» можно упустить проблему клиента.

В каком-то смысле эти два стремления противоположны друг другу: помочь клиенту и помочь себе за счет клиента. Отсюда такой процент выгорания специалистов, так как всегда приходится двигаться «от» собственного желания, которое, кстати, в эту профессию привело и было главным топливом в повышении своей профессиональной квалификации.

Мы все тут пришли реализовать свою грандиозность, выраженную в убеждении, что человек познаваем и сейчас мы его как раскусим. А потом еще и лавры соберем за наш ум и верность истине. В итоге оказывается, что последнее, чему стоит служить, – так это убеждению «мне все понятно, сейчас я вам расскажу».

Дальше, когда вы осознаете (хорошо, если это удалось, потому что уже на этом этапе много наших пало), что чесать свое эго на регулярной основе не удастся, а сталкиваться с горем других тяжело (вы ведь не камень), приходится искать иные мотивации. Тут начинаются танцы с бубном и ценностями: «Что для меня важного в моей профессии и в какую именно сторону хотелось бы двигаться?».

По моим личным наблюдениям, очень низкий процент терапевтов на самом деле любит вести практику. Большинству нравится изучение психики, но на этом особо не заработаешь. Поэтому многие выбирают альтернативу: я буду консультировать по мере сил, чтобы это обеспечило мне возможность в оставшееся время заняться любимым делом – закупом книг и новых курсов по повышению квалификации.

Именно поэтому многие психологи так много учатся. Не потому, что хотят лучше оказывать помощь. Уровень образования терапевта не сильно связан с его эффективностью, тут решают способность адаптировать выбранный метод к конкретному клиенту и навыки фасилитации. Психологи так много учатся, потому что им банально больше нравится изучать психику, нежели консультировать.

Во-вторых, в глобальном смысле не имеет никакого значения, насколько точно психолог смог выявить причину проблем и состояний клиента. Я бы даже сказал: совсем не важно.

Это элементарно невозможно проверить. Чтобы проверить какую-то гипотезу, в конечном итоге ее надо воспроизвести, устроить формирующий эксперимент. А наш клиент, к сожалению, не имеет маховика времени для возврата в прошлое и попытки переиграть именно то событие, которое мы указали ключевым.

Также решающим являются не сами события по себе, а то, как человек себе их объясняет, концептуализирует, говоря психологическим языком. То есть важным и травмирующим является не само поведение ваших родителей, а то, как вы себе его объяснили. Конечно, некоторые события можно объяснить только одним образом – мрак и ужас. Но это не отменяет факт того, что ключевым травматической реакции является не само событие, а ваше описание его для себя.

А травмой становится то, что мы вообще никак не можем себе объяснить. Оно настолько из ряда вон выходящее, а наши способности к описанию и вписыванию в концепт жизни ограничены в том или ином возрасте.

Именно об этом говорят Горовиц и Яноф-Бульман в своем когнитивном объяснении посттравматического стрессового расстройства. Теория когнитивной переработки травмы (по Ronnie Janoff-Bulman), интегрированная с моделями PTSD Марвина Горовица (M.J. Horowitz), объясняет посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) как разрушение и последующую реконструкцию базисных схем.

То есть установки человека о мире не способны вписать пережитое событие в собственные представления о жизни, а средств на реконцептуализацию своих воззрений может не оказаться, либо оно реконцептуализируется дезадаптивно, радикально для дальнейшего поддержания прежнего качества жизни. Отсюда берет свое начало соответствующая симптоматика.

Но если неважно, насколько истинно терапевт указал на причину, да и вовсе истинность установить невозможно, то что важно?

Общая вера в предложенный «миф». Фактически, клиент и терапевт договариваются о том, что будут думать о минувших событиях и переживаниях, связанных с ними, в определенных понятиях и по определенным принципам. Эта идея удачно описана в книге Брюса Уэмполда «The Great Psychotherapy Debate».

Медицинская модель психотерапии предполагает, что конкретные техники (работа с мыслями, актуализация сострадательной идентичности, навыки майндфулнес и т. д.) эффективны против расстройств независимо от отношений с терапевтом или ожиданий клиента. Эффективность подтверждается исследованиями, и эти методы реально работают, в отличие от чистых ритуалов.

Проблема в том, что у человека меняется множество факторов одновременно, и трудно выделить, что именно помогло. Представьте 20 мишеней. Вы стреляли по всем очередью из автомата вслепую. А когда попали в мишень № 7, то говорите, что так и хотели!

Поэтому обсуждения «идеальной интервенции» в рамках медицинской модели на консилиумах и супервизии часто скучны: все протоколы в итоге влияют на похожие процессы. Здесь неважно, какие «официальные» техники вы используете: если они работают в одной терапии, сработают и в другой. Современные подходы – это интегративный набор проверенных инструментов, упакованных в привлекательный «терапевтический миф», который клиент принимает и применяет. Пожалуй, поэтому схема-терапия обладает такой эффективностью – она крайне удачно впитала целый набор работающих техник из разных школ.

Это также объясняет популярность эзотерики и религии: они дают надежду, ритуал и подталкивают вас к реальным действиям. Что, в свою очередь, способно привести к отклонению от привычной формы поведения, которая создавала проблемы.

Психотерапия отличается акцентом на отношения терапевт-клиент и научным подходом для отслеживания эффекта, но радикальной разницы с эзотерикой содержательно нет – все способно стимулировать изменения. Проблема эзотерики в том, что она часто заканчивается сектантством и эксплуатацией человека и крайне редко помощью ему – вредит. То есть эффективные и научно обоснованные методы терапии фактически показывают не столько эффективность тех или иных действий, сколько указывают на безопасность метода. Мы точно знаем, что тот или иной научно обоснованный метод не навредит либо сделает это с очень низкой долей вероятности. Взаимодействие, которое применяет маг, не проверено никак. Но и тут, и там все упирается в специалистов на местах. Метод может быть выбран безопасный, но навыки коммуникации специалиста так низки, что он измучает человека своей психотерапией и только затянет время, которое было необходимо потратить на помощь. Вдобавок еще и создаст в человеке ощущение: «Я настолько болен, что мне уже не помочь».

Проблема условно «плохих» специалистов именно в этом. Сами по себе они какой-то травмы не нанесут и психику вашу не попортят капитально. Но оставят с ощущением, что к вам уже применили 33 метода, но ни один не помог. На деле же проблема будет не в методе, а в специалисте, который его применял и пытался лопатой закручивать шурупы.

Если еще короче: важно договориться с клиентом хоть о чем-то, что будет ему понятно и подтолкнет к проактивности. То есть к любой экспериментальной активности без ожидания, что все исправится само.

Поэтому если клиенту не нравится концепт, который я предлагаю, то сделаю попытки 2–3, дальше просто подстрою объяснения под воззрения клиента таким образом, чтобы у него была возможность это вписать в свои ценности и двинуться к пробам нового поведения.

Мой вопрос Виктории был не для того, чтобы продвинуть ее, – на тот момент я плохо мог выдержать ее напряжение и пытался через прояснение ситуации его сбросить. Отсюда и реакция. В каком-то смысле она поняла, что я делаю это для себя, а не для нее, и отреагировала на мое вмешательство.

Но не стоит сбрасывать со счетов мысль, что она искала возможность отрепетировать на мне гнев. В конце концов, для чего я еще сел напротив нее и обещал быть психологом?

После того как Виктория остановилась и взяла паузу для воды, я взял мысленную паузу, чтобы попытаться привести себя в порядок и мочь продолжить встречу.

– Я должна вам сказать, что этот ребенок не от моего супруга.

Мое лицо осталось прежним не потому, что я не был удивлен, а потому, что еще не отошел от прошлого шока.

– Вы вообще никак на это не прореагируете?

Я молчал. Молчал, потому что не знал, что ей сказать. Да и что надо говорить в такой ситуации? Спустя достаточно длительную паузу, в которую Виктория что-то искала в сумке, я озвучил свои мысли:

– Это важная деталь, но что вас разозлило?

Клиентка прекратила поиски неизвестно чего в карманах ручной клади и снова прижала меня взглядом к креслу. В тот момент мне подумалось: «Ну и что? Не от супруга и не от супруга, мне-то что должно с этого быть? Чего она кричала на меня? В конце концов, она не сказала мне: „Александр, я ваша биологическая мать“, – вот тут бы мне было какое-то моральное дело до случившегося».

Сначала мне подумалось, что это отрешенность, но на самом деле это было истинное принятие и вовлеченность. Меня интересовало, почему она решила рассказать это именно сейчас и в комплекте со злостью.

Она смотрела на меня и спустя какое-то время озвучила очень ровным и на удивление спокойным голосом:

– Вы ведь мужчина и совсем меня не осуждаете?

– Я понимаю, почему вы ожидаете такую реакцию. Но я не ваш мужчина, и у меня нет никакой амбиции на вас, кроме как узнать, почему вы сочли важным рассказать это сегодня. Что такого случилось в этот перерыв?

Она приступила к рассказу. Во время поездки в Москву к ней прилетел супруг. Обычно он не делал так, но не в этот раз.

Он купил ей вторую ванночку, потому что подумал, что её осталась дома. А ей нравилось вечерами расслаблять в ней ноги. Теперь у них было две ванночки и одно большое чувство стыда.

В тот же вечер Виктория рассказала все мужу. Ребенок был от ее троюродного брата. Вернее, он не был ее кровным братом. В той семье сошлись мужчина и женщина с детьми от разных браков, и это был его сын. Сын нового супруга ее тети.

Реакцию супруга она не знает, потому что с того момента не виделась с ним. Он улетел в тот же день домой, а когда Виктория вернулась в родной город, муж улетел на родину. Все это время он общался исключительно по поводу ребенка.

– Мне было проще с этим жить, когда у меня не было этих ванночек или была хотя бы одна. Вы виноваты, что посоветовали мне сделать эти дурацкие подарки. Муж стал лучше ко мне относиться, и мне стало жутко стыдно за мой поступок.

Объект агрессии был найден – я. До супруга ей было не достучаться, сказать кому-то, например, свекрови, невозможно. Единственный, кто остался, – я. Она хорошо понимала, что находится в заведомо сильной позиции, несмотря на неравный баланс власти в терапевтическом союзе.

Другой аналитик, имя которого я также не могу припомнить (их там столько за сто лет было, что это бесполезно заучивать наизусть), говорил, что дисбаланс власти бьет и по самому терапевту. Говоря в психоаналитических терминах, не только аналитик фрустрирует анализанта, но и анализант – аналитика тем, что последний не может вынести свои переживания в обсуждение.

Психолог не может тотально открыто заявлять о своих реакциях на все. Потому что эта реакция, сугубо эмоциональная по своей природе, будет воспринята клиентом как суждение.

Я молчал и слушал дальше ее повествование.

– Накануне того, как он приехал, я подумала о разводе. Что я не хочу быть той, кто радуется ванночке для ног. Я не хочу быть той, кто скрывает под носом мужа такой секрет. Да, второй ребенок его, но первый – нет. Возможно, поэтому он так сильно болеет и свекровь все-таки была права: Бог меня наказал за мои грехи. Жена из меня так себе.

Ее агрессия, которую она, возможно, впервые направила на другой объект, в данном случае меня, переключилась в привычный режим – направилась на себя, стала аутоагрессией.

Она стала сокрушаться о том, насколько она плоха во всем, попутно припоминая слова свекрови, теть и многочисленных родственников, которых я в какой-то момент перестал дополнять на моем рисунке ее семейной генеалогии.

Молчал я, потому что вообще ничего не знал, что сказать, и уже после, спустя годы, могу утверждать, что я рад своему ступору. Наверное, было бы лучше это делать не с таким каменным, припечатанным к спинке кресла лицом, было бы здорово добавить чуть наклона вперед и взгляд немного расправить. Но все же это было хорошо. Худшее, что можно было сделать тогда, – это отыграть ее сценарий.

Попытаться осмыслить что-то с клиентом в сильном аффекте бесполезно. Сначала надо стабилизироваться. Антонио Семерари в своем руководстве по метакогнитивной межличностной терапии очень убедительно объясняет, почему если клиент впал в сильный аффект, то следует пожертвовать техникой и перейти к попытке помочь клиенту выдержать его эмоции и реабилитировать терапевтический альянс.

Психика человека в межличностной коммуникации выполняет четыре действия параллельно: мониторинг, интеграция, дифференциация и децентрация. Последние три пункта сложно реализуемы без мониторинга. А при сильных эмоциях вернуться к своим переживаниям крайне трудно. Соответственно, трудно выполнить мониторинг происходящей психической активности. Сначала следует дождаться, когда физиологически эмоции успокоятся.

Это случится достаточно быстро, если их вновь не стимулировать: гормоны растворятся в крови, а нервная система переключится в парасимпатический режим, после чего постепенно кровь отхлынет от мышц к внутренним органам, тахикардия успокоится, дыхание замедлится, а сердце перестанет выпрыгивать из груди.

В тот момент я совершенно об этом всем не думал, а при упоминании имени Семерари я бы, скорее всего, подумал, что речь идет о неизвестном мне футболисте.

В какой-то момент Виктория снова замолчала, на этот раз оставив сумку в покое.

– Вика, – я впервые обратился к ней сокращенно, сделав это непроизвольно, видимо, все-таки где-то остатки контрпереноса зацепили меня, – мне жаль, что за последний месяц вы пережили столько всего, а какой-то сюжет так и не закончен. Но еще больше мне жаль, что в гуще событий вы решили объявить себя главной грешницей. Ваш стыд мне понятен. Он говорит о том, что вы нарушили те обещания, которые считаете важными прежде всего для себя. Сам факт, что вам стыдно, говорит о том, что вам было это важно. Поэтому и скрывали, и поэтому при случае рассказали. Я бы не хотел вас так оставлять и предлагаю добавить одну встречу завтра. Я уточню по аренде и позвоню вам, чтобы предложить время. Хорошо?

Виктория кивнула.

Я вылетел из кабинета, как только понял, что она ушла на достаточное расстояние от здания. Все, что хотелось сделать, – это супервизироваться и по возможности больше никогда не консультировать. Вообще. Сам обрушился на себя за этот совет с подарками. Мне в полной мере удалось понять это правило: почему нельзя давать советов. Не для того, чтобы не навредить клиентам, а чтобы они потом НЕ НАВРЕДИЛИ ВАМ.

Этим же вечером я напросился на срочную супервизию. Мой шеф выслушал меня с более спокойным видом и сказал: «Ну да, это было лишним, и, кажется, вы понимали это сразу, поэтому и утаили от меня? Александр, вам не удастся получить хорошую супервизию, пока вы будете рассказывать мне все только согласными буквами, выкидывая из речи гласные. Рассказывайте все как есть. Если я вас наругаю, то ничего страшного, с кем не бывает. С назначением встречи вы тоже поторопились. Но раз уже пообещали, исполняйте».

Супервизия закончилась, и спустя пару минут после звонка я уже в одиночестве закричал: «Так, стоп, а делать-то что мне?».

Завтра будет сессия, на которой я практически сам настоял. Настоял только потому, что посчитал, что она сбежит через неделю, а я буду думать, что она наложила на себя руки. Мне было страшно, и поэтому я хотел предложить какую-то скорую помощь.

Я позвонил клиентке, предложил время. С одной стороны, боялся, что трубку не возьмут, с другой стороны – хотел, чтобы не взяли. Виктория согласилась на первое же предложенное время, сказав, что детей забирает свекровь и она свободна.