Эстрела. Пески Джакарты. Знак Скорпиона

Я думала: то ли умираю, то ли уже мертва, то ли это и есть конец, последний вздох перед вечным покоем. Так ли выглядит астральный мир?

Однако судьба решила иначе. Эфемерное течение затягивало меня все ближе к тайне, которая манила и пугала одновременно. Но неведомая сила замедлила мой путь. И тогда я услышала чей‑то плач — тихий, но пронзительный, как крик души, затерянной в бесконечности.

Дом семьи Бакир, 1994 год

В доме, где время, казалось, замедляло свой бег, царила атмосфера тепла и уюта. Старый ковер, сотканный из нитей воспоминаний, мягко стелился под ногами, а за окном, словно в такт неторопливым беседам, шелестели листья вековых деревьев. Айла накрывала на стол, расставляя пряности, чей аромат плыл по комнате, и сладости, обещавшие гостям радость. За окном уже стемнело. Вдруг в дверь постучали. Айла, хозяйка вечера, почувствовав, что праздник в самом разгаре и гости начали прибывать, поспешила открыть. Ее платье — абая-тройка2222 — кружилось в стремительном танце, подчиняясь каждому ее движению, словно живое. Пояс платья был украшен стразами, что сверкали в глазах каждого, кто смотрел на эту женщину. Лукман, который все это время наблюдал за ней, одарил жену изящной улыбкой — редким даром, который они могли позволить себе лишь в такие дни.

На пороге стояли Бернард с Сицилией, на их лицах красовались улыбки, ведь они пришли не с пустыми руками. Когда Айла распахнула дверь, Сицилия с мужем весело воскликнули:

— Ид мубарак2323! Счастья, здоровья, мирного неба над головой и всего самого наилучшего!

Лукман, услышав эти искренние пожелания, поспешил к двери. Айла, растроганная теплыми словами, улыбнулась в ответ и пригласила гостей войти. Лукман подошел к двери и обменялся с Бернардом крепким рукопожатием, а Сицилия нежно обняла Айлу и вручила ей небольшой, но изысканно упакованный подарок. В нем лежали различные вкусности, такие как: баклава2424, баурсак2525, четки2626 и сувенирная тарелка.

Семья Да Коста не скупилась на подарки, особенно для близких друзей. Визиты их были редки, но каждый становился ярким и незабываемым. Несмотря на разницу в вероисповеданиях собравшихся, за столом царила гармония. Они поднимали бокалы за дружбу, за мир, за то, что объединяет людей, а не разъединяет. В этот вечер все казалось возможным, а время текло медленно, словно давая понять, что такие моменты нужно ценить.

Гости переступили порог, и дом наполнился смехом, оживленными разговорами и ароматами праздничного ужина. Здесь уже царила праздничная атмосфера: звучала музыка, на столе красовались угощения, и гости, собравшиеся в гостиной, увлеченно беседовали.

— Как приятно видеть вас здесь! — сказала Айла, провожая гостей к столу. — Мы только начали, так что вы как раз вовремя.

Бернард, оглядев комнату, заметил:

— У вас всегда так уютно, Айла. Прямо как в детстве, когда мы собирались всей семьей.

Сицилия, устроившись рядом с супругом, добавила:

— Да, это чувство тепла и радости. Спасибо, что пригласили нас разделить этот день.

Лукман, подняв бокал, предложил тост:

— За дружбу, за счастье и за то, чтобы такие моменты повторялись как можно чаще!

Остальные гости поддержали этот тост.

«Я вернулась в прошлое? Зачем я это вижу? Неужели это тот самый день?» — девушка стояла посреди комнаты, наблюдая за всеми. Смотреть на счастливые лица пропавших родителей было пыткой. Ведь это все было не по-настоящему. Это было лишь иллюзией, миражом, лишенным подлинности.

Проведя какое-то время за столом, Лукман с Айлой предложили своим друзьям переместиться на пол, где располагался сиджада2727. На коврике прямоугольной формы была изображена мечеть с куполом в верхней части и аркой внизу. Помимо этого, коврик оказался украшен сложным узором из цветов и геометрических фигур, а также бахромой по краям. Темный оттенок зеленого преобладал в этом изображении, что делало ковер достаточно контрастным на фоне пола. Пока Сицилия с Бернардом отходили от стола, Айла успела разложить подушки на коврике, чтобы создать более располагающую к отдыху зону. Когда все расселись по местам, создалось то самое впечатление уюта, которое хозяйка всегда старалась поддерживать, дабы все гости были довольны. Остальные собравшиеся последовали их примеру: разделились на группы, болтали и развлекались — что и было целью этой встречи. В это же время к ним присоединился мужчина по имени Рубен, старый друг Лукмана. Его появление словно вдохнуло в комнату новую энергию.

Айла, вспомнив об их дочери, спросила:

— Как поживает ваша девочка? Почему вы не с ней?

Бернард слегка прокашлялся, будто ожидал этого вопроса.

— Мы оставили ее дома. Она в последнее время не любит никуда выходить.

В его словах прозвучал легкий оттенок лжи, который, словно тень, коснулся его лица.

Айла внимательно взглянула на Бернарда, ее взгляд обострился, словно пытался разглядеть то, что скрывалось за его словами. В ее глазах мелькнуло сомнение, но она не стала настаивать.

— Надеюсь, она скоро поправится, — произнесла Айла сдержанно, хотя в голосе чувствовалась натянутость.

Джакарта, стоя в стороне, с трудом скрывала усмешку. Она знала, что родители всегда были мастерами приукрашивать правду. Но сегодня их ложь казалась особенно неуклюжей.

«Вот же шельмы2828!» — подумала Джакарта, наблюдая за реакцией родителей.

Напряженная тишина окутала комнату. Даже уличный шум словно притих. Бернард нервно поправил воротник рубашки, а его жена опустила глаза, будто пытаясь избежать чужого взгляда.

Однако неловкое молчание прервал Рубен:

— Ну что ж, — он сделал паузу, словно пытаясь разрядить обстановку. — Дети есть дети. У них свои причуды.

Но слова прозвучали неубедительно, и тишина снова сомкнулась над собравшимися.

— Я вас понимаю, мой племянник тоже был таким какое‑то время…

Сицилия ответила ему благодарной улыбкой. Но Рубен, начав разговор, был настроен серьезно, однако его серьезность мгновенно испарилась — когда он не произнес следующее:

— Но они с отцом скоро приедут! И я снова стану счастливым дядей, хоть и виню себя за то, что наши встречи так редки. Это бремя до сих пор со мной.

Айла встретилась взглядом с печальными глазами Рубена. Но в ее мыслях крутился лишь один вопрос: «Как так можно?» Для женщины не видеться с детьми казалось почти грехом. Но Айла старалась не упрекнуть давнего друга мужа. Вместо этого она произнесла неуверенно:

— Есть ли причины, почему вы видитесь так редко?

Рубен, стараясь отшутиться, произнес:

— Причины, которых я не знаю. Однако я не вижу в этом ничего грустного. Возможно, я не совсем хороший дядя. Но если это осталось далеко в прошлом, то сейчас я не выгляжу брошенным родственником — я ощущаю себя частью семьи, которая всегда была со мной.

Хозяйка празднества неожиданно для всех встала с подушек и направилась к Рубену, сохраняя уважительную дистанцию. Она обняла его за плечи, выражая поддержку. В этом жесте читался невысказанный вопрос.

Рубен на мгновение накрыл ее руки своими, принимая тепло с благодарностью. Он мягко улыбнулся, ощутив ее прикосновение. Прошлое отступило, оставив место настоящему.

Айла отстранилась, и в воздухе остался едва уловимый цветочный аромат. Грациозно заняв свое место, она словно дала знак — зазвучала тихая музыка. Напряжение постепенно рассеивалось, уступая место спокойной атмосфере. Рубен чувствовал себя как дома. Праздник превращался в символ новой жизни, полной любви и надежды.

Но внезапно звон разбитого стекла пронзил тишину. Крики, уже готовые сорваться, замерли на губах. В памяти многих ожили картины оккупации Индонезии — времени насилия и переживаний, когда солдаты врывались в дома, ломая судьбы.

Все в комнате застыли. Время словно остановилось. Рубен инстинктивно подался вперед, пытаясь защитить окружающих. Но было поздно — в комнату ворвались вооруженные люди в масках. Их уверенные движения свидетельствовали о том, что это было не первое вторжение.

Айла, сохраняя самообладание, попыталась заговорить с ними, но ее голос затерялся в общем гуле. Один из нападавших — судя по всему, главарь — начал отдавать приказы. Комната превратилась в арену смертельной схватки, где каждая секунда могла стать последней.

— Прошу вас, не нужно! — в отчаянии закричала женщина, но поняла, что слишком поздно.

Ей скрутили руки за спину и прижали к столу, лишив возможности сопротивляться. Слезы струились по ее щекам. Лукман боролся до последнего, однако его все же поставили рядом с женой.

Рубен, не раздумывая, бросился на одного из нападавших, попытался вырвать у того оружие. Завязалась яростная схватка, в которой каждый боролся за свою жизнь. Остальные гости в ужасе разбежались, прячась за диванами и столами и молясь о спасении.

Джакарта смотрела на хаос, сердце ее сжималось от чужой боли. В мире, где рядом с любовью и счастьем живут грязь, ненависть и жажда власти, всегда найдется место войне.

Индонезийская оккупация, продолжавшаяся двадцать три года, навсегда изменила судьбы жителей Восточного Тимора, оставив неизгладимый след в их сердцах. Массовые убийства, сожженные дома — все это стало обыденностью. По словам Джафари, люди искали убежища, и когда все надежды были погребены во тьме, они бежали в единственное место, где еще теплилась надежда — в церковь. Для них она становилась не просто местом для молитв, а настоящей крепостью, последним бастионом в борьбе против ежедневной жестокости.

Джакарта, представляя эти картины, чувствовала, как холод отчаяния сковывает сердца тех, кто потерял все. Она видела лица детей, испуганно прижавшихся к матерям, слышала шепот молитв, пробивавшийся сквозь вой сирен и крики боли. Это была боль, которую нельзя было просто увидеть — ее нужно было пережить. Правда рвалась наружу.

Тем временем индонезийские военные не оставили в живых никого из тех, кто был на мусульманском празднике. Попытка Рубена сопротивляться обернулась парой ударов — и его скрутили, как и Айлу.

Рубена, несмотря на отчаянные попытки вырваться, быстро обездвижили и швырнули на пол. Один из военных — крепкий мужчина с обветренным лицом и глазами, полными ледяной жестокости, — пробрался через тела убитых, резко распахнул шкафчик и стал рыскать по нему, пытаясь что‑то найти. Он отбрасывал в сторону молитвенные коврики, разноцветные ткани и расписные тарелки. Его цепкий, одержимый взгляд искал что‑то конкретное, и эта одержимость затмевала даже ужас только что содеянного.

Наконец его пальцы сжали что‑то твердое, завернутое в грубую холщовую ткань. Военный достал небольшую тяжелую шкатулку из темного дерева, украшенную серебряной инкрустацией. Ключ на его поясе вошел в замок как влитой.

Айла тяжело дышала, все еще прижатая к столу.

— Нет! — резко крикнула она.

Шкатулка открылась с тихим щелчком, явив свое содержимое: несколько пожелтевших фотографий и тонкую кожаную записную книжку. Военный вытащил фотографию, на которой были изображены отец Айлы и она сама. На обороте черными чернилами было выведено: «1968».

Сержант Фаррел — мужчина с лицом, изрезанным морщинами и из-за этого похожим на карту древней земли, — стиснул фотографию в кулаке. Его глаза, потухшие за годы службы, теперь пылали яростью. Он не знал, кто эти люди, но фотография, на которой улыбалась Айла, а ее отец смотрел строго, но с любовью, пробудила в нем давно забытое чувство — жалость. Жалость, которую он тут же растоптал, сменив ненавистью к тем, кто посмел нарушить хрупкий порядок в этой оккупированной земле.

— Убивай! — взревел он на молодого солдата Дарму, который с любопытством разглядывал осколки разбитых тарелок, валявшиеся на полу.

Дарма — его юное лицо еще не знало таких ужасов — вздрогнул.

— Sialan kau, Darma!2929— прорычал Фаррел, и голос его прогремел, как удар грома, в мертвой тишине разрушенного дома.

Он не мог позволить себе слабость, не имел права чувствовать. Война не оставляла места для эмоций, и он знал это лучше, чем кто‑либо другой.

Дарма замер, глаза его расширились от страха и недоумения. Он не понимал, что происходит, и это лишь подливало масла в огонь гнева военного. Фаррел шагнул ближе, дыхание его стало тяжелым, прерывистым.

— Ты здесь не для того, чтобы разглядывать осколки! — рыкнул он, сжимая в руке фотографию.

В одно мгновение Фаррел оказался рядом с молодым солдатом, грубо отшвырнув его в сторону. Его рука, судорожно сжимавшая пистолет, дрожала от напряжения, но была готова нажать на курок. Он знал, что должен действовать быстро. Взгляд впился в Айлу, стоявшую в углу; ее глаза были полны ужаса.

— Не смей! — закричал Лукман, бросаясь вперед, чтобы защитить жену.

Сердце Фаррела бухало в груди, будто пыталось вырваться. Он видел, как Лукман, искаженный яростью и отчаянием, летит на него, но в голове билась единственная мысль: «Выполнить приказ». Он поднял пистолет; рука не дрожала, несмотря на бурю внутри.

— Убирайся! — прорычал Фаррел, не скрывая дрожи в голосе. Он не хотел этого, но война не оставляла выбора. Взгляд метнулся к Айле — она сжалась в углу, губы дрожали, словно у загнанного зверя. Она была лишь пешкой в этой безумной игре, но для него сейчас стала мишенью.

Военный не стал медлить и выстрелил. Лукман выгнулся от боли — пуля вошла в плечо.

— Лукман! — Айла взвизгнула, ее голос резал слух. Она ринулась к мужу, но Фаррел, еще не остывший от адреналина, шагнул вперед, преграждая путь.

— Уйди! — рявкнул Лукман, в голосе клокотали ярость и страх. Он не хотел, чтобы она стала следующей. Война вырывала людей, как ураган вырывает деревья, и он не мог потерять еще кого-то.

Дарма, стоявший в стороне, наконец пришел в себя. Его глаза, полные ужаса, встретились с глазами Фаррела. Он не понимал, как можно так легко отнять жизнь, как можно так безжалостно выполнять приказы. В его душе разгорелся внутренний конфликт, и он почувствовал, как его собственная человечность начинает угасать.

— Ты не должен был этого делать, — дрожащим голосом произнес Дарма. — Мы не звери!

Фаррел обернулся к нему, его лицо было каменным, но внутри бушевала буря. Он знал, что Дарма прав, но в тот момент это не имело значения.

— Жалкий щенок! — прокричал Фаррел прямо ему в лицо, мгновенно вскинул свой автомат и выстрелил, попав прямо в сердце Айле.

Лукман бросился к своей любимой. Он прижал Айлу к себе, его тело сотрясалось от рыданий. Кровь быстро пропитывала его одежду, окрашивая ее в багровый цвет. Он шептал имя любимой, словно молитву, надеясь, что это всего лишь кошмар, от которого скоро проснется. Но реальность была жестокой и беспощадной. Айла, его свет и надежда, угасала на его руках.

Кровь алела на белоснежной скатерти, смешиваясь с остатками праздничного плова. Тишина, наступившая после стрельбы, давила. Лукман видел, как замирают последние искорки жизни в глазах Айлы, как ее тело обмякает на его руках.

В неконтролируемом потоке тысячи воплощений эхом отдавались слова Джафари о массовых захоронениях, о реках крови, о невинных жертвах. Она видела лица палачей, их равнодушные взгляды, их механические движения, лишенные всякой человечности. И понимала, что трагедия на мусульманском празднике — лишь маленькая капля в море страданий, разлившемся на земле Восточного Тимора.

Смерть Айлы обрушилась на Лукмана как удар. Он стоял над ее телом, крича до потери голоса. Рубен, Сицилия и Бернард смотрели на него со слезами на глазах — они потеряли подругу.

Лукман опустился на колени, зарылся лицом в ее волосы, вдыхая слабый запах жасмина, все еще сохранившийся в них. Боль пронзила его, выжигая все внутри, оставляя лишь пустоту. Его плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Еще одна невинная жизнь оборвалась в Восточном Тиморе, оставив после себя лишь боль и гнев.

Воспоминание расплывалось, укрываясь белой пеленой.

— Где мои родители?! — срывающимся голосом выкрикнула девушка, пытаясь удержать ускользающий образ.

Джакарта молила остановить этот бесконечный круг страданий. Горло сдавило от бессилия. Она знала: с родителями случилось что‑то ужасное.

Пелена забвения окутывала прошлое, стирая детали. Но боль оставалась — острая, всепоглощающая. Джакарта чувствовала, как часть ее души умирает вместе с Айлой и родителями.

Она пыталась ухватиться за обрывки памяти: тепло маминых рук, строгий, но любящий взгляд отца. Ничего. Лишь белая пустота и нестерпимая боль утраты. Почему мир так жесток? Почему отнимает самое дорогое, оставляя лишь эхо трагедии?

Перед глазами ожили рисовые поля, залитые солнцем; смех детей у реки; запах специй из кухни… Все это казалось сном, далеким от ее нынешней реальности.

Джакарта закрыла глаза, пытаясь собрать осколки своей жизни. Ей нужно вспомнить. Осознать правду. Найти силы жить дальше, храня в сердце память о тех, кто навсегда изменил ее судьбу.

Но испытание продолжалось. Пора было вернуться к истокам.

Город Ликиса, 1980 год

Рождение Джакарты

Сицилия расположилась на узкой койке в обветшалом домике — он напоминал лазарет, пропитанный зловонием войны. В годы индонезийской оккупации Восточного Тимора женщины рожали без всякой медицинской помощи. Большинство людей тогда обходилось без нее.

— Бер, ты видишь? — позвала она.

Бернард подошел ближе, присел на край койки. Ткань платья едва скрывала округлившийся живот Сицилии. В его глазах смешались тревога и нежность. Он осторожно провел рукой по ее животу.

— Вижу, милая. Вижу нашу маленькую Джакарту.

Они выбрали имя задолго до ее рождения. Имя звучало вызовом в этой затхлой комнате — столицей врага, но одновременно символом будущего. Будущего без страха и насилия.

Сицилия улыбнулась сквозь усталость, опустив веки. Роды приближались, принося новую волну страха. Смогут ли они уберечь Джакарту, дать ей достойную жизнь в этом разоренном краю? Мысли теснились в голове, но любовь к малышке давала силы идти вперед.

Сицилия ощутила шевеление в животе и, повернувшись к Бернарду, прошептала:

— Ее время пришло! Я чувствую, как она торопится.

Бернард нежно поцеловал живот жены.

К ним уже спешила врач. Пожилая женщина с морщинистым лицом и добрыми глазами уверенно взяла дело в свои руки. Ее спокойный, уверенный голос успокаивал будущих родителей. Бернард поддерживал Сицилию, шептал слова любви и утешения, пока она сжимала его руку. Время словно остановилось. Звуки войны, доносившиеся издалека, только усиливали тревогу. Но в этом крошечном убежище, спрятанном от взрывов, зарождалась новая жизнь.

Наконец, раздался первый крик новорожденной. Джакарта появилась на свет.

Сицилия, обессиленная, но счастливая, прижала дочь к груди. Бернард со слезами на глазах смотрел на них, ощущая прилив невероятной любви и надежды. В это мгновение они почувствовали, что их борьба не напрасна. Новая жизнь — символ свободы и надежды — родилась вопреки тьме. Возможно, именно она станет новым началом в бесконечной борьбе за правду.

Глава 6. Луч надежды

Яви мощь свою миру — и мощь пребудет с тобой. В тени лишь трусы да пустобрехи.

Это же время, пляж Кристо-Рей

Отряд под предводительством Атона и сурового Рудо держал путь в порт. С ними шел Леонорор — третий глава. Хотя никто из троих не подчинялся другому напрямую, решения чаще принимал Атон. Их объединяло правило, усвоенное за десять лет в военном посольстве: прежде всего — слышать друг друга.

Разлука сестер стала как гром среди ясного неба, и все пытались скрыть растерянность — и прежде всего, простые люди. Но воины и глава отряда были настроены иначе: в их взглядах читалось напряжение и невысказанные мысли.

Леонорор двигался за Атоном, словно тень, бросая на него настороженные взгляды, в которых застыл невысказанный вопрос: «Неужели ты уверен в своем решении?»

Леонор, взяв Фабию под руку, попытался успокоить ее ровным, размеренным голосом:

— Не переживай. Вернемся — она будет ждать, как прежде.

Но эти слова только усилили бурю в ее душе.

— Она вам что, собака? Чтобы смирно сидеть и ждать?

Слезы обильно катились по щекам Фабии, и она не находила утешения. Слова Леонора казались пустым звуком, словно далекое эхо, не достигавшее ее сердца. Она чувствовала себя брошенной, преданной, будто мир разваливался на части.

Рудо, молча шагавший рядом, сохранял невозмутимость. Его лицо, всегда приветливое и открытое, теперь казалось непроницаемым. Он знал, что слова в такие моменты бессильны, и предпочитал просто быть рядом, подставить плечо, если понадобится. Рудо бегло посмотрел на своего белобрысого товарища. «Умеешь успокаивать», — словно говорил его взгляд.

Леонор лишь устало вздохнул и глухо добавил:

— Прости. Потерял выдержку.

Рудо пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. Он понимал Леонора — и эту внезапную вспышку. Все они жили на грани. Каждый день творились ужасы, способные сломить даже самого стойкого. Иногда нужно было выпустить пар, иначе груз пережитого раздавит.

Они были воинами. Но иногда нужно было просто быть людьми.

Фабия всхлипнула, отворачиваясь от Леонора. Ей было стыдно за свою слабость, но сдержать эмоции не получалось. Сердце разрывалось от боли и неизвестности. Фабия подумала: «Куда она могла деться? Почему никто не пытается ее успокоить?»

Рудо оценил обстановку и мягко коснулся плеча Фабии.

— Давай присядем, — тихо предложил он, указывая на поваленное дерево у обочины тропинки. — Так будет легче говорить.

Атон кивнул. Он понимал: ей нужно время, чтобы собраться с силами.

Леонор молча последовал за ними, чувствуя жгучий стыд. Он осознал, что наговорил глупостей. Его слова только ранили, а не лечили.

Он присел рядом, глядя в землю, и подумал: «Иногда лучше просто молчать и быть рядом. Потому что слов, способных исцелить, просто не существует».

Леонору оставалось только надеяться, что Рудо найдет нужные слова. «Если они вообще существуют», — горько добавил он в мыслях.

Фабия неохотно последовала за Рудо. Она шла, словно марионетка: он вел, она подчинялась. Присев на поваленное дерево, Фабия уставилась в землю, не глядя ни на кого. Слезы текли, оставляя соленые дорожки на грязных щеках.

Тишина давила. Каждый слышал стук собственного сердца. Каждый чувствовал вину и бессилие.

Колючая кора впивалась в кожу сквозь брюки, но Фабия не замечала этого. Слезы теперь текли тише.

Атон незаметно отступил в сторону, будто пытаясь раствориться в лесу. Он сознавал, что избегает смотреть на Фабию, и от этого тяжесть в груди лишь росла. Его взгляд скользил по деревьям, ища хоть что‑то, за что можно зацепиться.

Рудо присел неподалеку, не нарушая ее уединения. Он не торопил, ждал, когда она сама решится заговорить.

Леонор сидел в стороне, ощущая себя лишним, и понимал: его слова лишь ранили. Теперь оставалось только смотреть, как Рудо ищет подход к Фабии.

Тот достал флягу и осторожно протянул ей.

— Глотни воды. Это поможет прийти в себя.

Фабия взяла флягу, сделала несколько глотков. Холодная вода прокатилась по горлу, на миг отвлекая от мрачных мыслей. Она протянула флягу обратно, кивнув с тихой признательностью.

— С ней все будет в порядке, — произнес Рудо. — Пусть поступила необдуманно, зато мы поймем: может ли она действовать одна.

Он не отрывал взгляда от Фабии, словно пытаясь разделить ее боль. Рудо знал: ей нужно время. Слова утешения сейчас были бы лишними — он просто оставался рядом.

— Она не понимает, что делает, — выдохнула Фабия. Голос дрожал, глаза вновь наполнились слезами. — Она всегда была упрямой, но чтобы вот так…

Рудо вздохнул, устремив взгляд на тропинку, теряющуюся в лесу. Как и судьба ее сестры…

— Упрямство — не всегда плохо, Фабия. Когда ищешь правду, оно порой выручает. Твоя сестра сильная, она справится. Но мы должны быть готовы ко всему. Вдруг она найдет что‑то опасное для нашего дела… и решит утаить.

— Вы бросили ее на проклятом пляже. И теперь ждете, что она будет смирно сидеть на месте? Она сбежит — в первую же минуту! Потеряется… Мы никогда ее не найдем!

Голос надломился. Слезы полились, но Фабия осталась неподвижна.

— Вспомни детскую притчу, Фабия, — голос Атона стал холоднее. — Был мальчик, который не слушал старших. Ему говорили: «Не трогай огонь», а он трогал. Обжигался, плакал, но снова тянулся к пламени. Пока отец не лишил его права подходить к очагу. Только тогда мальчик понял: непослушание лишает даже малого. Так и здесь. Паула должна осознать цену своих поступков.

В тот же миг ладони Атона вспыхнули жаром. Вены под кожей озарились тусклым багрянцем, словно в них пульсировала расплавленная медь. Он не дрогнул. Лишь пальцы медленно сошлись, сдерживая пробудившуюся силу.

Фабия опустила голову, словно принимая неизбежное. Страх за сестру переплетался с тревогой за будущее их тайного общества. Она знала, на что та способна, когда дело касалось справедливости, и эта решимость одновременно восхищала и пугала Фабию.