Эстрела. Пески Джакарты. Знак Скорпиона

— Хорошо, — тихо произнесла она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Я постараюсь. Но мне страшно за нее. Она слишком доверчива, и ее легко обмануть.

Фабия опустила голову, глядя на тропу, где последний раз видела сестру. Атон не смотрел в ее сторону — его взгляд скользил по деревьям, выхватывая каждую тень. Чем быстрее они доберутся до порта и отплывут, тем меньше шансов, что их планы раскроют. Город дышал тяжело: каждый шорох, каждый мимолетный взгляд — будто натянутая струна.

Рудо улыбнулся Фабии — едва заметно, так, чтобы никто другой не увидел. Улыбка не была враждебной или самодовольной — в ней теплился тот самый луч надежды, которого так не хватало Фабии. Он слегка коснулся ее плеча — и они двинулись дальше.

Рудо, обычно словоохотливый и веселый, теперь шел молча. Он понимал: поспешный отъезд — не просто бегство. Они оставляют город без защиты в неспокойное время, и эта мысль грызла изнутри.

Пляж остался позади — теперь их окружали обрывистые холмы и густой тропический лес. Отряд двигался цепочкой, без слов, без жестов. Предводители держали строй: ни криков, ни отстающих.

Лес становился гуще. Сумрак обволакивал, а звуки тропиков — треск веток, шелест листвы, далекие крики птиц — сливались в тревожный гул. Каждый резкий звук заставлял идущих вздрагивать, хвататься за оружие. Они шли и шли: надежда толкала вперед, страх дышал в спину.

Настороженность воинов была на пределе. Со дня окончания Индонезийской оккупации прошел лишь год. Солдаты могли быть повсюду — за каждым деревом, в каждой тени.

Тропа вилась между гигантских папоротников и переплетенных лиан, будто проверяла: кто сдастся первым? Пот струился по лицам, смешиваясь с грязью, но никто не замедлял шаг. Дыхание стало тяжелым, рваным, но ритм оставался четким. Каждый потерянный миг — лишний шанс быть обнаруженными.

Спустя несколько часов сквозь листву пробился первый блик моря. Сердца учащенно забились. Порт Дили!

Море придало сил — ноги сами пошли быстрее. Путники продрались сквозь последние заросли и вышли на узкую полоску пляжа. Перед ними, покачиваясь на волнах, стояла небольшая рыбацкая лодка — их единственный шанс. Но на берегу их ждали.

Индонезийцы. Стояли молча, будто знали, кто сейчас придет.

— Только этого не хватало! — прошептал Джафари, взволнованно оглядываясь и стараясь слиться с тенью джунглей.

Воины приготовились к атаке. Выхватив сурики3030, каждый выбрал свою цель. Джафари, заметив у Атона запасной клинок, приказал:

— Дай оружие.

Атон с мгновенной яростью в глазах прошипел:

— Не глупи. Спрячься с остальными. Мы с ними разберемся.

Его глаза выражали переживание за товарища. Он не хотел подвергать его опасности, особенно сейчас, когда они совсем недавно нашли друг друга. Джафари лишь усмехнулся в ответ; в его голосе звучало упрямство, граничащее с безумием:

— Еще чего!

Джафари не был воином, но в глубине его души таились забытые навыки, вспыхнувшие сейчас, словно искры из пепла. Рудо оценил его храбрость, вставая впереди него и стремясь защитить неопытного бойца.

Три влиятельных главаря Восточного Тимора шагнули вперед, чтобы противники их заметили. Рудо, стоя посередине, привлек их внимание громогласным окриком. Он вскинул мачете, демонстрируя решимость.

— Всем держаться подальше, в укрытие! — проревел Рудо, и его голос эхом разнесся над пляжем.

Поначалу толпа взволновалась, но не прошло и пяти секунд, как двое ближайших противников рухнули на песок, окрасив его в бордово‑красный оттенок.

Рудо кружил в бою, словно вихрь. Его мачете рассекало воздух с глухим свистом, оставляя кровавый след.

Атон двигался бесшумно. Каждое его движение было расчетливым, как у хищника перед броском. Сурик в его руке мелькал молнией, находя слабые места в обороне врагов.

Секунда тишины — и взгляд Атона метнулся от товарища к врагам. Затем воздух разорвал его яростный выкрик:

— Проклятье!

И в то же мгновение, резким рывком извлекая клинок из ножен, он метнул оружие Джафари. Тот молниеносно схватил клинок, обратив его смертоносную сталь против напирающих врагов.

Бой бушевал, словно шторм. Крики раненых, лязг металла, свист пуль — все слилось в оглушительный гул. Но три лидера Восточного Тимора держались плечом к плечу, не поддаваясь хаосу и внушая своим людям уверенность и волю к победе. И несмотря на численное превосходство врага, чаша весов постепенно склонялась в их сторону. Джафари тем временем сразил более пяти противников.

Он чувствовал, что обязан вмешаться. Судьба дала двум старым друзьям шанс вновь быть рядом. Они так толком и не поговорили, но обстановка ясно дала понять: это произойдет нескоро. И в преддверии этого момента Джафари делал все возможное: помогал и поддерживал Атона, прикрывал отряд, вставал на защиту своей второй родины. Он был борцом за правду. Найти таких людей в послевоенную эпоху было большой редкостью. Слишком много законов было нарушено, слишком многие границы перейдены, чтобы говорить о справедливости. Эпоха беззакония и произвола породила дефицит честности и порядочности.

Он помнил, как его учили смотреть сквозь ложь и различать полутона правды. Это умение помогало ему выживать в мире, где ложь стала нормой. Джафари знал, что его путь будет нелегок, но он был готов к любым испытаниям. Ведь на кону стояло не только его личное благополучие, но и судьба его народа.

Джафари никогда не проявлял излишних эмоций. Он всегда действовал с холодным сердцем. Любая эмоция — преграда для взвешенного решения. И он противостоял этому, храня надежду на лучшее. Руки наносили удары, тело двигалось в бою, но решения принимал только он парень с доброй душой и ледяным взглядом.

Вот таким столпом был Джафари Эль‑Шами среди творящегося вокруг хаоса.

Но даже самый стойкий дух иногда нуждается в подпитке. Джафари черпал ее в воспоминаниях о доме, о тех немногих, кто остался верен своим идеалам. Он вспоминал тихие вечера в кругу семьи, мудрые наставления отца, песни покойной матери — полные надежды и веры, — поддержку дяди, которой так недоставало в последнее время. Эти воспоминания были якорем, удерживавшим его от отчаяния в бушующем море несправедливости.

Он понимал: для победы над хаосом недостаточно одного лишь меча и холодного разума. Нужна искра, способная зажечь сердца людей, вдохновить их на борьбу за справедливость. И эту искру он видел в Атоне — в его неугасимом стремлении к правде, в готовности пожертвовать собой ради общего блага.

Бой длился недолго. Три предводителя, словно виртуозные дирижеры, в считаные минуты подавили сопротивление, превратив его в кровавую бойню. Багряные брызги лишь слегка окропили их одежды.

— Оккупация, значит, еще не окончена? — гневно произнес Атон, цедя слова сквозь зубы.

Морщинки гнева прорезали его обычно невозмутимое лицо. Атон, стратег до мозга костей, не терпел задержек. Победа должна быть молниеносной, как удар клинка. Замедление рождало подозрения, ставило вопросы, на которые он не желал отвечать.

Джафари молча наблюдал за яростью Атона. Он понимал этот гнев, но знал: сейчас важнее всего хладнокровие.

— Оккупация не закончится, пока мы не вырвем ее с корнем, — тихо ответил Эль‑Шами, не проявляя ни единой эмоции.

— И как ты предлагаешь это сделать, Джафари? Мы всего лишь горстка повстанцев против огромной армии захватчиков, — с сомнением произнес Рудо, опустив голову.

Джафари не слышал Рудо. Его взгляд был прикован к берегу. Лодки отчаливали одна за другой, растворяясь в лазурной дали, словно капли, потерявшиеся в океане. Вслед им летели молитвы и благословения, шепот ветра и крики чаек. Каждый уплывающий уносил частицу души Восточного Тимора, надеясь найти новый дом, новую жизнь, новое счастье за горизонтом.

Рудо, видя его отрешенность, не стал настаивать — вопрос повис в воздухе.

Члены отряда двух главарей все это время скрывались за небольшими деревьями по разные стороны от берега. Фабия с ужасом наблюдала за происходящим и готова была поклясться: горше3131 всего она сожалела о дерзком побеге с сестрой.

Мужчина, прятавшийся с ней рядом, опустил взгляд на ее испуганное лицо и с нескрываемым восторгом произнес:

— Они знают, что делают. Поверьте. Будь моя воля, я бы встал четвертым в их ряды.

Его слова вызвали у Фабии мимолетную улыбку — но та растаяла среди окружающего хаоса. Легкий ветер шевельнул ее каштановые волосы. Невесомо поправив их, Фабия без разрешения главаря вышла на берег.

— Куда вы? — хрипло окликнул мужчина, чьи слова мгновение назад заставили ее улыбнуться.

Фабия сделала вид, что не слышит. Однако ее поступок заметили воины. В этот момент она напоминала сестру — такая же непослушная, рисковая. Ее действия могли вызвать гнев Атона, а от его решения зависело, оставят ли ее в отряде. И все же она поддалась внутреннему порыву.

На ее лице еще виднелись следы слез — свидетельство страха перед главарем и остальными окружающими. Тела мертвых индонезийцев не пугали ее: она родилась в год начала оккупации и давно привыкла к войне. Но страх не исчезал — сколько бы она ни пыталась с ним примириться.

«Как и сестра — безрассудная, упрямая», — с презрением подумал Атон.

— Ты хотела увидеть, что мы творим? — прорычал он, и в его голосе звенела ярость. — Что ж, наслаждайся зрелищем.

Атон обернулся к Джафари и посмотрел на оружие, которое тот держал в руках. Тишина сгустилась. Каждый ждал, что скажет Атон. Война — это не только физическая сила, но и психологическая игра. Каждый жест, каждое слово могли изменить ход событий.

— Кидай сюда, — приказал Атон, и слова его прозвучали, как удары молота по наковальне. Он ждал, что Джафари подчинится, осознает серьезность ситуации.

— Что ты удумал? — с недоумением спросил тот, не понимая, к чему все идет. В глазах его читались страх и растерянность, но вместе с тем он ощущал давящую силу, исходившую от Атона.

— Кидай оружие, Джафари! — снова скомандовал Атон. Терпение его лопнуло. В этот момент стало ясно: на кону стояло нечто большее, чем просто оружие. Это была борьба за выживание, за надежду в этом безумии.

Джафари ловко передал ему клинок.

Диас со звериной ухмылкой подошел к телу одного из павших индонезийцев. Все уставились на главаря — в глазах читалось непонимание. Рудо нахмурился, пытаясь разгадать мотивы товарища. Леонорор лишь крепче сжал эфес3232 своего клинка.

Атон, словно дикий зверь, почуявший кровь, навис над поверженным врагом. Взгляд его, острый как лезвие, скользнул по фигуре девушки — и кривая усмешка тронула губы. Словно подтверждая что‑то, он опустил глаза на мертвеца, хмыкнул и вонзил нож в бездыханное тело.

Багровая кровь хлынула, окрасив мундир воина. Клинок взмывал и опускался, превращая тело индонезийца в кровавое месиво. С каждым ударом лицо Атона все сильнее перекашивалось в безумной ярости. Глаза горели нездоровым огнем, словно угли адского костра. Он вонзал сталь в плоть, будто пытался вырвать из мертвого тела последние остатки жизни.

Издав утробный рык, Атон отбросил нож в сторону. Руки по локоть в крови дрожали от возбуждения. Презрительно сплюнув на изуродованное тело, он грубо пнул тело ногой.

У девушки помутнело в глазах. Голова слегка закружилась от увиденного. Кровь была повсюду, и даже свежий воздух не мог заглушить запах войны, запах железа. В горле Фабии застрял крик. Она понимала: если издаст хоть малейший звук, станет следующей. Страх сковал тело, лишив ее возможности двигаться. Она была лишь наблюдателем в этом кошмарном спектакле, пленницей собственных мыслей и ужаса.

Атон тяжело выдохнул. Он окинул взглядом поле боя, усеянное трупами, оценивая содеянное. Удовлетворение, смешанное с безумием, отражалось в его глазах. Он упивался властью — возможностью решать, кто живет, а кто умирает.

Его напарники смотрели на это без капли удивления. За годы работы они привыкли: слова здесь ничего не значат.

Внезапно Атон обернулся, и взгляд его упал на то место, где пряталась Фабия. Девушка замерла. Она осознала, что ее обнаружили. Мужчина медленно направился к ней, и в каждом шаге чувствовалась угроза. Фабия понимала: бежать бессмысленно. Она была в его власти, и судьба ее предрешена. В глазах застыл вопрос: что ждет ее впереди?

Атон схватил Фабию за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Запомни этот день, девчонка, — прошипел он. — И помни: неповиновение всегда влечет за собой последствия.

Рудо, стоя в тени, спокойно наблюдал за этой сценой. Лицо его было лишено эмоций. Он ощущал пронизывающий холод, пока слезы Фабии, как капли горькой росы, стекали по ее щекам. Эти слезы подлили масла в огонь его ярости.

Все началось с ее сестры, которая с назойливой настойчивостью предлагала безумную идею. Теперь и Фабия, некогда умолявшая ту замолчать, оказалась в центре конфликта. Сестры Ридван не ведали меры. Необдуманные поступки поставили их на грань гибели. Атон не мог позволить себе слабость. Он знал: в этом мире ошибки стоят дорого. И потому был готов действовать жестко.

Фабия понимала, что сама попала в ловушку. Но когда ее взгляд встретился со взглядом Атона, в глазах вспыхнула искорка непокорности. Она не собиралась сдаваться. Внутри нее разгорелось пламя, способное изменить ход событий. Однако Атон, зацикленный на своем контроле, не собирался этого допустить. Он был решителен и знал: его власть должна оставаться нерушимой, а страх — главным инструментом управления.

Рудо сошел со своего места и быстрыми шагами нагнал Атона. Грубо схватив напарника за плечо, он прорычал:

— Атон, перебор!

Диас отшатнулся от девушки и рассмеялся, услышав слова Рудо. В его смехе звучало презрение. Он не понимал, что происходит, не осознавал всей серьезности ситуации. Каждый стоял на грани. Воздух сгустился от напряжения.

Рудо предупреждал не только из-за дружеской симпатии, но еще и потому, что знал: чрезмерная жестокость может обернуться против них.

Взгляды Рудо и Фабии на мгновение встретились, в них читалось нарастающее напряжение. Слезы размазали тушь, оставив темные следы на ее лице. Губы дрожали, и она так хотела произнести вслух слова, способные все изменить. Но страх и безысходность сковали голос.

«Защитите меня…» — этот шепот звенел в ее душе.

Рудо взглянул на нее с сожалением. Вокруг царил хаос. Взгляды остальных членов группы — полные осуждения и равнодушия, — были прикованы к ней. Каждый шаг, каждое движение казались ей опасными. Но в глубине души она надеялась: еще не все потеряно.

Атон хищно улыбнулся и направился к Джафари, словно желая укрыться от этого фарса.

Рудо обратил взор вдаль, к острову. Он искал ответы на вопросы, о которых отряд даже не догадывался. Но время шло, медлить было нельзя.

Две массивные шлюпки вытянулись вдоль берега Тимора. Из‑за сильного ветра они слегка покачивались, их внушительные очертания заставляли сердце сжиматься. Шум воды и скрип причалов звенел в ушах, вырывая из кокона тревожных мыслей.

Тишина давила, пока Рудо, наконец, не скомандовал:

— Враги повержены. Пора отплывать!

Фабия все это время не сводила с него глаз. В ее взгляде читалась мольба о помощи, но холодный разум напоминал: воины не склонны к сочувствию.

Но вопреки внутренним убеждениям Рудо, сердце его дрогнуло. Он бросил на нее короткий взгляд и тут же обратился к Атону — так, чтобы слышал только он:

— Прекращай этот балаган. У нас есть дела поважнее.

Атон злорадно улыбнулся:

— Продолжай жалеть тех, кто этого не стоит, — и конца этому не будет.

Рудо отвернулся, стараясь не выдать раздражения. Он понимал внутреннюю борьбу Фабии, но знал: нельзя поддаваться эмоциям. Миссия была важнее спасения нескольких человек.

Он взглянул на горизонт — там уже светало. Время поджимало. Предводители отрядов направились к причалу. Пока Атон получал жетон на лодку, остальные исподволь решали, как разделятся. Если бы Паула предложила свою идею сейчас, все могло сложиться иначе.

Рудо заметил, как отстраненно Джафари пинает камни у берега. Элиаш неловко улыбался, будто искал повод для искренней улыбки. Фабия, отрешенная от реальности, смотрела вдаль — туда, где, казалось, все проблемы могли раствориться, уступая место новым возможностям. Каждый был погружен в мысли, тревожные и полные надежд.

Сам Рудо не испытывал ничего, кроме сосредоточенности на миссии. За годы оккупации он очерствел: все, что требовало тонкой душевной работы, стало ему чуждо. Он видел слишком много преступлений и борьбы за власть. Единственное, что волновало его сейчас, — безопасность отряда.

В его сердце не осталось места для любви, для сострадания, для чужих бед. Порой он чувствовал себя маленьким беззащитным ребенком, которого бросили родители. И сейчас, в глубине души, он ощущал себя малышом — но взрослым, умеющим защищаться.

Если что-то и могло изменить его — только настоящая любовь, не требующая ничего взамен. Ведь именно он стал преградой для двух влюбленных, мечтавших о семье.

Рудо не мог оправдать жестокости Атона по отношению к Фабии — потому что и сам не знал, как к этому относиться.

Он не знал любви. Звание воина отучило его даже думать о слабости. У него не было масок, он не притворялся — Рудо попросту не понимал этого чувства и, пожалуй, даже отторгал его, не сознавая, как сильно желает его обрести.

Возможно, в Фабии он видел то, чего не хватало воину. Девушка невольно оказывалась рядом, пытаясь привлечь его внимание, словно ребенок, оставшийся без семьи и ищущий тепла.

Родители сестер Ридван трудились на ферме. Прокормить семью было непросто — на ласку и заботу времени почти не оставалось. Работы было с избытком, а на любовь к детям сил не хватало. На младшей Пауле, возможно, это не отразилось сильно, но старшая сестра несла груз ответственности. Фабия не знала никого ближе сестры — и все же лишилась ее. Лишь Рудо оставался для нее опорой в окружающей тьме.

Может быть, они должны исцелить друг друга? Показать, насколько любовь весома и как она меняет людей? Каково это — жить, не зная самого главного чувства? Но это было лишь начало пути — к встрече со своими страхами и оковами прошлого.

Атон вернулся быстро. В руках у него был не один, а два жетона. Рудо понял: отряд не поместится на одной лодке. Атон многозначительно кивнул и обратился к отряду, хитро улыбнувшись:

— Нам нужно разделиться.

Посмотрев вдаль, он ненадолго задумался. Рудо укоризненно взглянул на него: Атон не успокоится, пока не воспримет слова девушки на свой счет, — ведь она настаивала на разделении отряда, а он был категорически против. Диас любил хитрить.

Атон занял место у двух судов и объявил:

— Одна группа — на белом судне. Вторая — все остальные, включая Рудо и меня.

Не оборачиваясь, он направился к выбранному судну. Отряд без промедления подчинился.

Фабия выглядела еще испуганнее, чем прежде. Потупив взгляд на песок, она нервно переступала с ноги на ногу. Она до сих пор не могла привыкнуть к окружающей обстановке — особенно без сестры, неизвестно где находившейся сейчас.

Вдруг Фабия ощутила почти невесомое касание на пояснице. Это был Рудо. Он заметил ее смятение и, тихонько подойдя, осторожно подтолкнул вперед, чтобы не испугать еще больше. Она обернулась, и их взгляды в третий раз встретились.

В последнее мгновение их ладони соприкоснулись: Рудо помог девушке подняться по трапу, и Фабия без колебаний вложила свою руку в его, ища защиты у надежного воина.

Когда все заняли свои места, хозяин порта дал команду отчаливать. Атон мгновенно взял весла и уверенно повел лодку. Две шлюпки плавно отошли от берега. Вода Тиморского моря была спокойной, лишь легкая рябь играла солнечными бликами. Атон направил лодку к горизонту, где вырисовывались очертания острова Кристо Рей, а Рудо следовал за ним.

Весла ритмично рассекали бирюзовую гладь, оставляя белые буруны. Лодки двигались синхронно, как танцующие партнеры. Члены отряда, сидя на банках, любовались пейзажем. Вокруг плавали яркие рыбы, а вдали мелькали игривые дельфины.

Джафари наблюдал за Атоном, который сосредоточенно греб, чувствуя ответственность за спутников. В его движениях читался опыт морехода. Леонорор, возглавлявший вторую шлюпку, умело следовал за ним.

Джафари смотрел на старого друга — Атон был поглощен делом, погружая весла в воды Тиморского моря. Фабия нервно оправляла платье, пытаясь найти смысл в происходящем. Элиаш то и дело бросал взгляды на Рудо, надеясь заручиться его поддержкой, но его наивная хитрость не могла обмануть опытных воинов. Он оставался пешкой в их игре, хотя наглость простого торговца порой удивляла.

Джафари посмотрел на Рудо — казалось, тот тоже искал взгляда Джафари. Для Рудо он оставался загадкой, и воин с нетерпением ждал возможности узнать его поближе. Но Джафари сам решился завязать разговор.

— Как твоя фамилия? — спросил он, не отрывая взгляда.

— У меня нет фамилии, — с горечью в голосе ответил Рудо, будто вопрос задел за живое. Его печальный взгляд скользнул по лицу собеседника.

Он скривил губы в горькой усмешке.

— Родители отреклись от меня в день моего рождения. Я рос среди посторонних детей, а потом меня взяла к себе соседка. Но и она однажды указала мне на дверь, сказав, что пора учиться жить самостоятельно.

Джафари нахмурился.

— Ты отказался от фамилии?

— Да. От всего, что связывало меня с семьей, с прошлым, от которого я бежал без оглядки.

Фабия, до этого молча наблюдавшая за мужчинами, вдруг вмешалась:

— А твое имя?..

Рудо встретил ее взгляд, будто прочел невысказанный вопрос.

— Так меня назвал старик, когда я лежал больной и обессиленный в заброшенной хижине. Не знаю, какое имя дали мне при рождении, — если вообще давали.

Атон повернул голову.

— Больной и обессиленный? Ты мне этого не рассказывал.

Рудо рассмеялся.

— Мать родила меня крепким младенцем — почти три килограмма. Но я все равно был крошечным комочком беспомощности, и выжить мне удалось едва ли не чудом.

Он прикрыл глаза, словно вновь переживая тот далекий эпизод.

— Жизнь вообще не слишком часто дает шансы, Атон. Но иногда находится кто-то, кто готов их предоставить. — Рудо снова посмотрел на Фабию и Джафари, в его взгляде мелькнул вызов.

Атон наклонился к Рудо, сидевшему в лодке, и положил руку ему на плечо:

— Почему ты не рассказал мне раньше?

Рудо тепло улыбнулся:

— Не хотел обременять, у тебя своих забот хватает.

— И почему ты решил стать воином? — с любопытством спросил Джафари.

— Чтобы показать, как тяжел груз ответственности, — ответил Рудо с горькой гордостью.

Повисла пауза, тягучая, словно туман. Фабия, погруженная в мысли, подняла голову и посмотрела на Рудо с сочувствием. Она понимала: он выбрал стать воином не из-за жажды славы, а в попытке доказать свою ценность, заполнить пустоту прошлого.

Джафари кивнул, осознавая: перед ним человек, выковавший себя самостоятельно. Лодка скользила по воде, унося их к новым испытаниям. Впереди ждали трудности, но теперь они знали: вместе справятся.

Это был второй поход Джафари к злосчастному острову, теперь уже осознанный. В мыслях крутились три имени: Рубен, Атон, Джакарта. Остров окутала загадка, как и судьбы близких. Джакарта оставалась для него тайной, новым чувством. Он думал о дяде, которого не видел два года, о родителях, объявивших его пропавшим. Рауль корил себя за равнодушие к брату, а Джафари был свидетелем этой боли. Крики родителей, плач матери, ушедшей год назад, — все сливалось в бесконечное проклятие.

Много негативных событий произошло в жизни Джафари за последние три года. Восточный Тимор стал для него настоящей святыней — местом, где можно найти не только ответ на желанный вопрос, но и путь, который приведет к пониманию взаимосвязей событий.

Джафари родился в Сальте — живописном городе на северо‑западе Аргентины, расположенном в долине Лерма у восточного подножия Анд на высоте 1 187 метров над уровнем моря. Этот древний город, ставший столицей одноименной провинции, хранит в себе богатое наследие креольской культуры.

Его отец, Рауль, происходил из старинного аргентинского рода с креольскими корнями. Получив образование в престижной иезуитской школе, он сохранил тесную связь с традициями своей страны.

Мать, Луиза, — русская эмигрантка, чья семья нашла убежище в Аргентине после революции. С ранних лет она приобщала сына к православию: крестила его, водила в храм, читала Евангелие, учила молитвам.

В их доме всегда царила особая атмосфера: по утрам пили горячий мате, по выходным собирались за большим столом, где аппетитно пахло жареным мясом, а в праздники звучала задушевная аргентинская музыка. Семейные вечера часто сопровождались танцами под ритмы танго, а разговоры велись на смеси испанского и русского языков.

Для Джафари вера стала неотъемлемой частью жизни, как и другие семейные традиции. Он не помнил времени, когда не знал молитв, не переступал порога церкви, не слышал звонких переливов местных мелодий или не пробовал ароматной эмпанады.