Кровь и Корона

Глава 17: Утренние сборы и прощание с прошлым

Утро встретило нас серым, тяжелым, свинцовым небом, которое, казалось, давило на землю своей бесконечной, неподъемной тяжестью. Лагерь ожил задолго до рассвета, еще когда звезды не погасли на небе — солдаты сворачивали мокрые от росы палатки, седлали уставших лошадей, проверяли оружие, затягивали ремни, и в каждом их движении чувствовалась та особая, профессиональная торопливость, которая бывает перед долгим, опасным маршем. Воздух пах дымом догоревших костров, сыростью, конским потом и тем особым, напряженным предчувствием, которое всегда предшествует движению вперед.

Я стоял у своей палатки, проверяя снаряжение, затягивая подпруги на седле, чувствуя, как утренний холод пробирается под одежду. Клятва на запястье пульсировала ровно, спокойно — Халлас был далеко, но я чувствовал его присутствие, как тепло, которое не гаснет даже в самую лютую стужу. Он был жив. Он был с ней. И это придавало мне сил, хотя внутри меня все еще жил ледяной, липкий страх. Страх того, что мы не успеем. Страх того, что драконы отвергнут нас. Страх того, что я не смогу быть тем, кем должен быть.

Из соседней палатки донеслись голоса. Сначала тихие, потом все громче, все резче. Я узнал голос Розы — резкий, холодный, с металлическими нотками, которые появлялись, когда она была взвинчена до предела. И второй голос. Мужской. Насмешливый, снисходительный, полный той особой, аристократической спеси, которая бывает только у тех, кто никогда не знал нужды.

Я подошел ближе, чтобы увидеть, что происходит.

Роза стояла у входа в свою палатку, скрестив руки на груди, и ее лицо было бледным, как мел. Напротив нее стоял высокий, стройный эльф в черных, сияющих доспехах рода Фольш. Его лицо было красивым, аристократичным, с правильными, точеными чертами, но в глазах, холодных и насмешливых, горело высокомерие, которое, казалось, было высечено в самой его крови. Я узнал его — один из младших сыновей Герьера Фольша, тот самый, кто считал полукровок ошибкой природы, пятном на чистоте эльфийской расы.

— Упрямая девчонка, — сказал он, и его голос был полон ледяного презрения. — Ты думаешь, что сможешь пройти через земли демонов и выжить? Ты думаешь, что драконы, древнейшие из существ, примут тебя, полукровку? Ты даже не знаешь, кто твой отец — человек или эльф, или еще какая-то тварь. Ты погибнешь там, в горах. И никто не будет оплакивать тебя. Ты никому не нужна.

Роза смотрела на него с ледяным спокойствием, но я видел, как ее пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки.

— Это не твое дело, — ответила она, и ее голос был ровен, как поверхность замерзшего озера. — Иди своей дорогой, молодой господин. Я сама решу, как мне жить и где умирать.

— Ты — позор нашего рода, — сказал эльф, делая шаг вперед, и его голос стал еще холоднее. — Ты должна была умереть еще в детстве, когда твоя мать-полукровка родила тебя, позорное отродье. Твой отец спас тебя, пожалел, как слепого щенка, а ты принесла ему только смерть. Он погиб из-за тебя.

Я увидел, как эти слова ударили Розу, как физический удар. Ее лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, побелело до синевы, и в глазах мелькнула такая острая, незащищенная боль, что у меня сжалось сердце. Но она не отступила, не опустила головы.

— Я не позволю тебе оскорблять его память, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь, острее любого клинка. — Мой отец был лучше, чем ты и весь твой род, вместе взятые. Он был человеком чести.

— Чести? — усмехнулся эльф, и в его ухмылке было столько злобы, что воздух вокруг, казалось, сгустился. — Его честь запятнана тобой, позорным отродьем. Ты — полукровка, Роза. Ты никогда не будешь одной из нас. Ты никогда не будешь принята. Никем.

И в этот момент он ударил ее. Пощечина звонко, как выстрел, разнеслась по утреннему лагерю, заставляя людей обернуться. Голова Розы дернулась в сторону, и на ее бледной щеке вспыхнул яркий, красный след.

Я шагнул вперед, готовый вмешаться, но Роза была быстрее. Она развернулась с кошачьей грацией и сделала резкую, точную подсечку, сбивая эльфа с ног. Тот с глухим, тяжелым стуком упал на промерзшую, грязную землю, и его красивое лицо исказилось от гнева и унижения.

— Я обойдусь без вашей заботы, молодой господин, — сказала она, глядя на него сверху вниз, и в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. — У меня есть свои друзья, свой путь и своя честь. И я не позволю тебе и твоей грязной спеси унижать меня. Никогда.

Эльф поднялся, отряхиваясь, его лицо было красным от ярости. Он хотел что-то сказать, но я шагнул между ними, вставая перед Розой, как щит.

— Довольно, — сказал я, и мой голос был холоден, как лед в зимнюю ночь. — Ты не имеешь права трогать ее. Она — часть нашей команды, часть нашей семьи. И я не позволю тебе оскорблять ее, ни словом, ни делом.

Эльф посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула ненависть, глубокая и древняя. Но он промолчал, развернулся и ушел, его шаги были резкими и злыми, оставляя за собой грязные следы на сырой земле.

Роза стояла неподвижно, ее плечи дрожали, хотя она пыталась их удержать. Я подошел к ней и положил руку на плечо, чувствуя, как оно напряжено, как под кожей бьется жилка.

— Ты в порядке? — спросил я, и мой голос был мягок.

— Я в порядке, — ответила она, но я видел, что она дрожит, что в ее глазах — не пролитые слезы. — Я просто… я просто ненавижу их. Всех их. Этих чистокровных эльфов, которые считают себя лучше всех, которые смотрят на меня, как на грязь под ногами.

— Ты сильнее их, — сказал я, и в моем голосе была уверенность, которой я сам не ожидал. — Ты прошла через то, что им и не снилось. Ты — воин. Ты — герой. Ты — та, кто сражается за правду, а не за титулы.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах, глубоких и усталых, блестели слезы, которые она не могла сдержать.

— Ты правда так думаешь? — спросила она, и ее голос дрогнул.

— Я знаю это, — ответил я. — И я буду рядом, Роза. Что бы ни случилось. Ты не одна.

Она кивнула, и я увидел, как ее плечи расправляются, как в ее глазах, сквозь слезы, загорается тот стальной, несгибаемый огонь, который я так любил в ней.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Мне нужно собраться.

Она вошла в палатку, и я остался стоять у входа, чувствуя, как гнев все еще бурлит в моей крови, как ненависть к этой древней, чванливой спеси сжигает меня изнутри.

Через час мы уже двигались к горам. Отряд выстроился в длинную колонну, и мы ехали через серые, покрытые мхом и лишайником скалы, где ветер, пронизывающий и холодный, носил обрывки тумана, как призрачные саваны. Впереди нас ждали драконы. Позади — прошлое.

Роза ехала рядом со мной, и я чувствовал, что она все еще взволнована, но в ее глазах, устремленных вперед, горела та стальная, несгибаемая решимость, которую я видел в ней с самого начала, когда мы только встретились в башне Глеотхайна.

Я не видел, как эльф, тот самый, что оскорблял ее, подошел к ее лошади, когда она на мгновение отвернулась, чтобы поправить подпругу. Я не видел, как он, с ловкостью, которую трудно было заподозрить в аристократе, сунул в ее седельную сумку небольшую, изящную диадему из светлого, полированного металла с мерцающим, голубым камнем в центре. Но я почувствовал что-то странное, какое-то шевеление в воздухе, холодок, пробежавший по спине.

Я обернулся, но никого не увидел. Только седой, сгорбленный эльф исчезал в клубах утреннего тумана, как призрак, как дурной сон.

Мы ехали дальше, и я смотрел на Розу, которая не подозревала о том, что у нее в сумке лежит подарок, о котором она не просила и который мог оказаться ловушкой.

— Что-то не так? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Все в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто думаю о том, что нас ждет впереди.

Она улыбнулась, и в этой улыбке, несмотря на усталость и пережитую боль, была теплота.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы всегда справлялись.

Я кивнул, чувствуя, как ее слова оседают в моей душе. Мы ехали дальше, к драконам, к испытаниям, к будущему.

И я знал, что мы будем вместе. До самого конца.

Глава 18: Путь в небесах

Отвесная стена поднималась перед нами, уходя в низкие, свинцовые тучи, которые, казалось, давили на мир своей бесконечной тяжестью. Она была гладкой, как стекло, но в то же время шершавой, как наждак, покрытой тысячами мелких трещин и выступов, за которые можно было зацепиться. Драконьи горы не дарили легких путей — они испытывали на прочность каждого, кто осмеливался бросить им вызов, и эта проверка была жестче любого боя.

Магия здесь умирала. Я чувствовал это как ледяной холод в груди, как пустоту там, где раньше пульсировала сила, как тишину там, где всегда звучал голос моей крови. Молнии, которые всегда были продолжением моей воли, частью моего естества, теперь молчали, и я чувствовал себя обнаженным, как меч без рукояти, как птица без крыльев. Хуже всего было то, что клятва на запястье тоже притихла, став лишь бледным, почти невидимым узором на коже, словно спящая змея, свернувшаяся в клубок.

— Магия не работает, — сказал Глеотхайн, и в его голосе я услышал тревогу, которую он тщательно старался скрыть за маской спокойствия. — Драконы не любят, когда кто-то пытается использовать чужие силы на их территории. Это их дом, их правила. Придется полагаться только на себя, только на свои руки и ноги.

— Чудесно, — проворчал Рикус, глядя на отвесную, уходящую в небо стену. Его огромные руки сжались в кулаки. — Просто чудесно. Я думал, мы хотя бы немного отдохнем.

Мы начали подъем.

Первые метры дались легко, хотя я и чувствовал, как непривычно тяжело двигаться без магии, без той внутренней поддержки, к которой я привык за долгие годы. Мои руки, привыкшие к заклинаниям и молниям, теперь цеплялись за холодный, шершавый камень, и я чувствовал, как острые края впиваются в ладони, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Но я не мог остановиться. Я не мог сдаться. Слишком многое зависело от этого подъема.

Тельма шла впереди, и ее сила и выносливость, врожденные, звериные, были впечатляющими. Она карабкалась по скале, как горный козел, находя опору там, где другие видели только гладкую стену. Но даже она дышала тяжело, и я видел, как ее мускулистые руки дрожат от напряжения. Роза закрепляла веревки, вбивая стальные крюки в трещины, и ее движения были точными, отточенными, но даже в них чувствовалась усталость. Гасмель и Алмерик помогали Сириль, которая была слишком слаба, чтобы ползти самостоятельно, — ее тонкие, хрупкие руки дрожали, когда она цеплялась за камни. Гертеймах держался позади, его глаза были закрыты, и он что-то тихо шептал — возможно, молитву, возможно, обращался к тем, кого уже не было.

Веревки скрипели, натягиваясь до предела, крюки срывались, оставляя глубокие царапины на камнях, и каждый раз, когда это случалось, у меня сердце уходило в пятки. Где-то внизу, далеко под нами, клубился серый, густой туман, скрывая пропасть, и если кто-то сорвется, он разобьется насмерть. Мы все знали это.

На середине подъема один из крюков сорвался. Гасмель, который нес самый тяжелый груз — свой молот и запас провизии, — пошатнулся и едва не упал, его ноги соскользнули с узкого выступа. Я успел схватить его за руку, и мы застыли на мгновение, балансируя на грани, чувствуя, как ветер пытается сорвать нас вниз.

— Держись! — крикнул я, и мои пальцы, уже окровавленные, впились в его запястье с такой силой, что побелели суставы. — Я держу тебя!

— Ты… почти уронил меня! — прорычал гном, но в его голосе, несмотря на гнев, была благодарность, которую он не мог скрыть.

Я помог ему найти опору, вбить новый крюк в скалу, и мы продолжили подъем. Мои руки были в крови. Ногти сломаны, пальцы дрожали от напряжения. Но я не мог остановиться. Я не имел права.

Я смотрел вверх, пытаясь найти путь, но камень был однородным, холодным, безжизненным. Он не давал подсказок, не показывал слабых мест. Только гладкая, словно полированная поверхность, уходящая в бесконечность.

— Халлас, — прошептал я, закрывая глаза на мгновение, чтобы собраться с силами. — Если бы ты был здесь, ты бы нашел путь. Ты всегда находишь. Ты — кот, ты видишь в темноте то, что другие не замечают.

Я чувствовал, как слова застревают в горле. Он был далеко — с ней, на другом фронте, сражался за свою любовь, за свой выбор. Но я знал, что он чувствует меня, что клятва, связывающая нас, жива, даже если она притихла в этом проклятом месте.

И вдруг я почувствовал его. Теплое, знакомое присутствие, которое всегда появлялось, когда он думал обо мне, когда он чувствовал мою нужду. А потом — его голос. Не слова, не звуки, а образы. Ощущения. Инстинкты, которые он передавал мне, как эстафету.

Смотри внимательно, — говорил он без слов. — Не спеши. Изучай. Анализируй. Включи свои звериные инстинкты. Они не подведут.

Я открыл глаза и посмотрел на стену. Сначала я не видел ничего. Только камень, серый и холодный, и туман, плывущий внизу. Но потом, приглядевшись, напрягая зрение до предела, я заметил едва различимые изменения в рельефе. Там, где камень казался ровным, я увидел почти незаметную структуру, тонкие, едва заметные линии, сливающиеся с породой. Они были похожи на трещины, но не случайные — они шли зигзагом, уводя вверх, словно кто-то, очень давно, специально вырезал их в скале.

— Я нашел, — сказал я, и мой голос дрогнул от облегчения. — Я нашел путь. Смотрите сюда, за мной.

Мы начали двигаться по едва заметному отступу, который я разглядел. Он был узким, едва шире ступни, и каждый шаг требовал предельной концентрации, каждого мускула, каждого нерва. Но он вел вверх. Он давал нам шанс.

Я думал о Халласе. О том, как он смотрел бы на эту скалу, как он улыбнулся бы, когда нашел путь, как он сказал бы: «Я же говорил, коты всегда находят дорогу». Эта мысль согревала меня, придавала сил, когда они уже, казалось, были на исходе.

— Спасибо, — прошептал я, чувствуя, как слезы жгут глаза, смешиваясь с потом и кровью. — Спасибо, брат.

И я полез дальше. Пальцы в кровь, ногти сломаны, но я не останавливался. Я не мог.

Через несколько часов, показавшихся вечностью, мы добрались до вершины. Я упал на колени, чувствуя, как земля, твердая и холодная, касается моего лица, и тяжело дышал, глотая разреженный горный воздух. Я смотрел на скалы, оставшиеся внизу, на туман, который теперь стелился далеко под нами, и чувствовал, как внутри меня разливается усталая, но сладкая радость. Мы сделали это. Мы прошли путь, который казался невозможным.

Роза подошла ко мне, ее лицо было бледным и уставшим, но в глазах горел тот же огонь, что и у меня. Она положила руку на мое плечо, и я почувствовал тепло, которое согревало меня изнутри.

— Мы справились, — сказала она, и в ее голосе была усталость, смешанная с гордостью.

— Мы справились, — повторил я, чувствуя, как слова оседают в моей душе, как тепло, которое разгоняет холод.

Я посмотрел вперед, туда, где в клубах тумана угадывались очертания драконьего города — высокие, изящные башни, вырезанные из самого камня, огромные арки, ведущие в неизвестность. Впереди нас ждали испытания, которые могли сломать нас или сделать сильнее.

Но я знал, что мы готовы. Потому что мы были вместе. И потому что Халлас был с нами, даже когда был далеко.

Глава 19: Стены и тени

Стены крепости графа Варша дрожали под ударами тяжелых, окованных железом осадных таранов, и этот гул, глухой и ритмичный, проникал в самую душу, заставляя сердце биться в такт с каждым ударом. Воздух был пропитан запахом серы, горящей смолы, крови и того особенного, металлического привкуса страха, который всегда предшествует падению. Я стоял на зубчатой стене, сжимая в окровавленных перчатках обломок копья — мой собственный альдер сломался час назад, пронзив череп тролля — и смотрел вниз, на бесконечную, кишащую волну тварей, что накатывала на наши укрепления, как море на скалы.

— Слева прорыв! — крикнул кто-то, и я увидел, как тролли, огромные и неуклюжие, начали взбираться по стене, их толстая, каменная кожа не боялась ни стрел, ни копий. Они лезли, как пауки, их тяжелые лапы впивались в камни, оставляя глубокие борозды.

— Лучники, к левой стене! — голос Лавии разнесся над крепостью, звонкий и пронзительный, как удар боевого колокола. Она стояла на самой высокой башне, ее темные волосы развевались на ветру, и в ее руках был длинный, изогнутый лук, каждая стрела которого находила цель с пугающей точностью. — Маги земли, укрепляйте основание! Жрецы Хитхел, заживляйте раненых!

Я видел, как она руководит битвой, как ее голос проникает в самую суть сражения, заставляя солдат действовать с точностью отлаженного механизма. Она была рождена для этого. Для войны. Для командования. И я гордился тем, что стою рядом с ней, что она позволила мне быть частью ее мира.

— Халлас! — крикнула она, заметив меня на стене. — Там, у южной башни, прорыв! Они поднимаются по трупам своих же! Останови их!

Я рванул к южной стене, не разбирая дороги, перепрыгивая через раненых и убитых, через обломки камней и оружия. Когти альдера, единственное оружие, что у меня осталось, впивались в камни, давая мне устойчивость и скорость. Демоны уже лезли на стену — гоблины с желтыми, хищными клыками, тролли с тяжелыми дубинами, огромные, покрытые чешуей звери с шестью конечностями, на которых сидели всадники, укутанные в темные, рваные ткани. Те самые существа, похожие на Адерье, но дикие, первобытные, лишенные разума. Их шесть рук сжимали мечи, копья и тяжелые, звенящие цепи, и они рубили наших солдат, как траву, без жалости, без остановки.

Я врезался в толпу тварей, разрывая их своими когтями. Один удар — голова гоблина отделилась от тела и покатилась по камням. Второй — когти вспороли горло тролля, и черная, густая кровь хлынула на мои руки. Третий — я увернулся от копья и вонзил когти в грудь всадника, сбрасывая его с седла. Кровь заливала мои перчатки, делая их скользкими, но я не останавливался.

— Держаться! — крикнул я, и мой голос сорвался от напряжения. — Не дайте им пройти! Держите строй!

Наши солдаты сражались отчаянно. Паладины в серебряных, сияющих доспехах стояли стеной, их мечи сверкали в полумраке, сжигая демонов священным огнем, и каждый их удар был благословением. Маги земли поднимали тяжелые, каменные барьеры, закрывая проломы и обрушивая стены на головы врагов. Жрецы Хитхел читали молитвы, и их руки, воздетые к небу, светились мягким, золотистым светом, заживляя раны и возвращая силы уставшим воинам.

Где-то в центре битвы я увидел Варша. Он сражался, как бешеный, его рапира танцевала в воздухе, сверкая, как молния, и каждый его удар находил цель с хирургической точностью. Он был спокоен и смертоносен, как сама смерть, и враги падали перед ним, как скошенная трава.

— Держать строй! — крикнул он, отрубая голову очередному троллю. — Они устают! Мы не дадим им пройти!

Но я знал, что это неправда. Они не уставали. Они шли волна за волной, бесконечно, и каждая волна была сильнее предыдущей, отчаяннее.

Я отступил к башне, где стояла Лавия. Ее лук уже опустился, и она смотрела на поле боя, на бесконечную, кишащую массу врагов. Ее лицо было спокойным, но я видел, как ее руки дрожат, как пальцы сжимают лук с такой силой, что побелели суставы.

— Их слишком много, — сказала она, и в ее голосе, обычно таком твердом, послышалась усталость, которую она не могла скрыть. — Мы не сможем держаться долго. Нам нужны подкрепления.

— Мы должны, — ответил я, подходя к ней и кладя руку на ее плечо, чувствуя, как она дрожит. — Мы не можем отступить. Если мы падем, враг выйдет на равнины. Они сожгут все.

— Я знаю, — сказала она, и в ее глазах, сапфировых и глубоких, зажглась та стальная, несгибаемая решимость, которую я так любил в ней. — Поэтому я пошлю вестников в другие крепости. Нам нужна помощь, Халлас. Любая помощь.

Она повернулась к посыльному, который стоял рядом, бледный и дрожащий.

— Передай королю: мы держимся, но нужны подкрепления. Если мы падем, враг выйдет на равнины. Скажи ему, что мы продержимся столько, сколько сможем, но время уходит.

Посыльный кивнул, его лицо было серьезным, и исчез в клубах дыма и пыли.

Тем временем, в черных, пропитанных холодом шатрах за армией демонов, царила звенящая, пугающая тишина. Королева Демонов, Рува Вайте, сидела на троне из черного, вечного льда, и ее золотые глаза, горящие, как два солнца в пустоте, смотрели на карту, что пульсировала перед ней на жидком кристалле. Вокруг нее стояли ее генералы — черные рыцари в тяжелой, обсидиановой броне, маги, чьи лица были скрыты глубокими капюшонами, и древние существа, чьи имена были забыты даже богами, чьи формы были слишком чудовищными, чтобы их можно было описать.

— Они держатся, — сказал один из генералов, и его голос был глухим, как звук из глубины могилы, как скрежет камня о камень. — Южане сильны. Их вера дает им силы.

— Они сильны, но они устают, — ответила Рува, и в ее голосе была странная, почти материнская печаль, которая пугала больше, чем любой гнев. — Они сражаются за то, во что верят. За свои семьи, за свои дома, за своих богов. И это делает их опасными.

Она поднялась с трона, и ее движение было плавным, текучим, как вода. Она подошла к карте, и ее бледные, длинные пальцы коснулись крепости Варша, и я почувствовал, как холод исходит от ее прикосновения, проникает сквозь кристалл, сквозь расстояние.

— Но даже вера не спасет их, — сказала она, и ее голос стал тверже. — Они не знают, что мы только начали. Что все их победы — лишь прелюдия.

Она повернулась к своим генералам, и в ее глазах зажглась та холодная, страшная искра, которая заставляла падать на колени даже самых древних демонов.

— Приготовьте вторую волну, — сказала она. — И пусть они увидят, что значит противостоять тьме. Пусть увидят, что такое настоящий страх.

На стенах крепости я чувствовал, как силы покидают меня, как усталость застилает глаза, как руки начинают дрожать. Лавия стояла рядом, и я видел, как она устала, как ее плечи опускаются, но она не сдавалась. Она стояла, как скала, как символ надежды для всех нас.

— Держись, — сказал я, и мой голос был тих, но тверд. — Мы продержимся. Мы не дадим им пройти.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах, сапфировых и усталых, зажглась искра надежды.

— Мы продержимся, — повторила она.

И мы продолжали сражаться. За себя. За друг друга. За мир, который мог быть спасен.

Глава 20: Клинки прошлого

Крепость стонала. Стены трещали под чудовищным напором осадных орудий, маги земли падали от истощения один за другим, их лица были бледны, как у мертвецов, жрецы Хитхел уже не успевали заживлять раны — слишком много было раненых, слишком много мертвых, слишком много боли. Воздух звенел от криков, лязга металла, воя демонов и стона умирающих. Твари лезли на стены, как муравьи на падаль, и каждый раз, когда мы сбрасывали одну волну, на ее место приходила другая, более многочисленная, более отчаянная.