Кровь и Корона

Глава 15: Ставки драконов

Северные скалы, острые и черные, возвышались над миром, как клыки исполинского, древнего зверя, вгрызающегося в само небо. Здесь, на самой вершине, где ветер выл так громко и пронзительно, что заглушал даже мысли, драконы собирались на свой великий, тайный совет. Они не любили собираться вместе все — слишком разные, слишком гордые, слишком древние, чтобы терпеть присутствие друг друга дольше необходимого. Каждый из них был как отдельная стихия, как отдельный мир, и их единство было хрупким, как лед на весеннем солнце. Но сейчас настал тот редкий, исключительный момент, когда даже эти бессмертные, могущественные существа чувствовали — мир стоит на грани, и от их решения зависит его судьба.

Перед ними, на вершине самой высокой скалы, лежал стол, вырезанный из цельного куска горного хрусталя, прозрачного и чистого, как слеза древнего бога. В его глубине, как в застывшей, вечной воде, пульсировала проекция мира — живая, дышащая, меняющаяся в реальном времени. Сотни огоньков — армии, города, отряды героев, караваны, корабли — двигались по карте, как фигуры на гигантской, невидимой доске для игры, и каждый огонек был чьей-то жизнью, чьей-то судьбой, чьим-то выбором.

Факлат, дракон огня, сидел во главе стола. Его человеческая форма была величественной и пугающей — высокий, статный мужчина с длинными, медными, как расплавленная медь, волосами и золотыми глазами, в которых, казалось, плясало вечное, неугасимое пламя. Он смотрел на проекцию с мрачной, тяжелой задумчивостью, и в его взгляде читалась вековая усталость.

— Они идут к нам, — сказал он, и его голос был подобен рокоту далекого вулкана, низкому и мощному. — Архимаг и его герои. Они хотят пройти испытания, получить благословение и найти корону.

— Глупцы, — усмехнулся дракон воздуха, чей облик был текучим, почти призрачным, сотканным из серебристого, переливающегося тумана. Его голос был похож на шелест ветра в листве, на свист далекой бури. — Они думают, что мы дадим им благословение просто так, как подаяние нищему. Они не понимают, что корона — это не дар. Это проклятие, которое они сами на себя навлекут.

— Не суди их так сурово, Вентур, — возразила драконица воды, и ее голос был мягок и текуч, как сама вода, как шепот ручья. Ее облик был плавным, переливающимся, как поверхность океана в лунном свете. — Они пытаются спасти свой мир, свой народ, свои семьи. Это достойно уважения.

— Достойно уважения? — переспросил дракон земли, и его голос был тяжелым, как каменная глыба, как грохот обвала. — Они убивают друг друга тысячелетиями. Они уничтожают леса, отравляют реки, сжигают поля, выкапывают из недр то, что должно было остаться нетронутым. И теперь они хотят, чтобы мы спасли их от тьмы, которую они сами создали, которую они сами взрастили?

— Ты говоришь так, будто сам не наблюдал за ними все эти века, — сказал Факлат, и его глаза, золотые и глубокие, сверкнули, как два солнца. — Мы все наблюдаем. Мы все делаем ставки. Мы все решаем, на чьей стороне встать, когда придет время.

Он провел рукой над столом, и проекция изменилась, отдалилась, показывая две огромные армии, движущиеся по разным направлениям. Одна, маленькая и уязвимая, двигалась к драконьим горам — отряд героев, возглавляемый Глеотхайном. Другая, огромная и темная, как сама ночь, надвигалась на крепость графа Варша.

— Южане, — сказал Факлат, указывая на отряд героев. — Архимаг, его ученики, пятеро избранных. Они идут за короной, чтобы остановить тьму. Они рискуют всем.

Он перевел взгляд на северную армию, где черные, полотняные знамена Королевы Демонов развевались над легионами тварей, как траурные ленты.

— А здесь — те, кто хочет уничтожить этот мир. Или, по крайней мере, переделать его по своему образу и подобию.

— Кто победит? — спросил молодой дракон, сидящий в конце стола. Его чешуя, еще не успевшая приобрести постоянный цвет, переливалась всеми оттенками радуги, как перламутр. — Люди или демоны?

Факлат усмехнулся, и его улыбка была холодной, как лед, как пламя, застывшее в вечности.

— Мы не знаем, — сказал он, и его голос был пуст. — Именно поэтому мы здесь. Мы наблюдаем. Мы делаем ставки. Боги, наши древние создатели и повелители, запрещают нам вмешиваться напрямую, но они не запрещают нам смотреть. И делать выбор.

— Им нужна корона, — сказал дракон земли. — Если они получат ее, они попросят у богов желание. Что, если они пожелают уничтожить драконов? Стереть нас с лица земли, как мы стерли их империи?

— Тогда мы вмешаемся, — ответил Факлат, и в его голосе зазвенела сталь. — Тогда мы напомним им, кто на самом деле хозяева этого мира. Но пока — мы будем наблюдать. Мы будем ждать.

Он посмотрел на проекцию, где отряд архимага, маленький и уязвимый, пробивался через демонические земли, через горы и пропасти, через тьму, которая сгущалась вокруг них, как кровь вокруг раны.

— У них есть шанс, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась странная, почти человеческая нотка. — Маленький, но есть. И если они смогут пройти испытания, если они докажут, что достойны… возможно, мы поможем им.

Внизу, среди скал, пронизываемого ледяным ветром и призрачным туманом, Хелвард чувствовал, как клятва на его запястье пульсирует в такт с его сердцем. Халлас был далеко — с Лавией, на южном фронте, на границе между жизнью и смертью. Хелвард чувствовал его страх, его решимость, его любовь — и это придавало ему сил, наполняло его, когда собственные силы были на исходе.

— Они близко, — сказал он, поднимая руку и всматриваясь в клубы тумана, которые стелились между скалами. — Я чувствую их. Демоны. Они знают, что мы идем.

Глеотхайн остановился и прислушался. Ветер приносил звуки, которые не принадлежали этому миру — глухие, низкие, пульсирующие, похожие на биение огромного, темного сердца.

— Демоны, — сказал он, и его голос был холоден. — Они знают, что мы идем за короной. Они будут пытаться остановить нас.

Из тумана начали появляться фигуры. Гоблины — низкорослые, кривые, с желтыми, хищными клыками и горящими красными глазами, которые светились в полумраке, как угли. Тролли — огромные, с толстой, каменной кожей, покрытой шрамами и мхом, и тяжелыми дубинами, вырванными из скал. Черные маги — их глаза горели зеленым, нечеловеческим огнем, а пальцы, тонкие и костлявые, уже плели заклинания, от которых воздух начинал искриться и гудеть.

— Будьте готовы, — сказал Глеотхайн, поднимая посох, и в его руке древнее дерево засветилось мягким, серебряным светом. — Это только начало.

Битва была жестокой. Роза сражалась с двумя клинками, ее движения были быстрыми, отточенными, смертоносными — она была танцем смерти в центре этого хаоса. Тельма рубила троллей, ее меч, тяжелый и широкий, сверкал в полумраке, оставляя за собой кровавые следы. Гасмель сражался своим молотом, круша врагов, как орехи, с глухим, мокрым звуком, от которого содрогались скалы. Алмерик и Сириль держались позади, читая молитвы, и их руки, воздетые к небу, светились мягким, золотым светом, защищая своих товарищей от магии демонов. Гертеймах стоял рядом с Глеотхайном, его глаза были закрыты, и он что-то тихо шептал — возможно, молитву, возможно, проклятие, возможно, обращался к мертвым, которые всегда были рядом.

Хелвард сражался рядом с Розой. Молнии срывались с его пальцев, ослепительные и голубые, разрывая врагов на части, превращая их в пепел и дым. Но даже он чувствовал, как силы покидают его, как усталость застилает глаза, как руки начинают дрожать.

— Их слишком много, — крикнул он, отступая под напором новой волны. — Мы не сможем прорваться!

— Мы должны, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Другого пути нет, Хелвард. Мы не можем отступить.

И в этот момент из тумана появились они. Существа, укутанные в темные, рваные ткани, с четырьмя зрачками в каждом глазу и шестью руками, которые заканчивались острыми, как лезвия, когтями. Они двигались быстро, неестественно, как пауки по стене, их тела были гибкими и изогнутыми. Их глаза, многозрачковые, сверкали в темноте, и в их взгляде не было ничего человеческого.

— Адерье, — прошептал Хелвард, и его голос сорвался. — Или их предки. Те самые, кто стоит за троном, кто создал эту тьму.

— Они не на стороне демонов, — сказал Глеотхайн, и его голос был тих, но в нем слышалась тревога. — Они на стороне равновесия. Они — хранители древнего знания. И они могут уничтожить нас всех, если увидят в нас угрозу.

Однако существа не атаковали. Они смотрели на отряд своими четырьмя зрачками, изучая, оценивая, взвешивая. Затем, так же внезапно, как появились, они исчезли в тумане, растворяясь, как дым.

— Они наблюдают, — сказал Глеотхайн. — Они ждут. Они решают, какую ставку сделать.

Отряд продолжил путь. Они сражались, падали, поднимались. Раненые, измотанные до предела, они шли вперед, потому что не могли остановиться.

И когда они уже почти потеряли надежду, когда тьма казалась бесконечной, из тумана появились всадники.

Впереди, на высокой, вороной лошади, ехал принц Бертель. Его лицо было изранено, покрыто свежими шрамами и копотью, но глаза горели той особой, стальной решимостью, которая бывает только у тех, кто прошел через ад. Рядом с ним ехал отряд рода Фольш — эльфы в черных, сияющих доспехах, холодные и молчаливые, как сама зима. И великаны из рода Татан, которые несли огромные, каменные щиты и копья, тяжелые, как стволы деревьев.

— Мы пришли за вами, — сказал Бертель, спрыгивая с лошади и подходя к Глеотхайну. — Отец приказал мне доставить вас к драконам живыми. Любой ценой.

Глеотхайн кивнул, опираясь на посох, который дрожал в его руке.

— У нас есть время на отдых?

— Нет, — ответил принц, и его голос был тверд. — Мы должны продолжать движение. Демоны перегруппировываются. Но у нас есть провизия и свежие лошади. Мы успеем.

Отряд остановился на короткий привал. Хелвард сидел у костра, глядя на огонь, который плясал перед его глазами, отбрасывая золотые блики на его лицо. Роза села рядом с ним, и в ее глазах, усталых и глубоких, отражалось пламя.

— Ты чувствуешь его? — спросила она. — Халласа?

— Да, — ответил Хелвард. — Он с ней. Они сражаются. Они выжили.

— Мы тоже сражаемся, — сказала она, и в ее голосе была та особая, стальная уверенность, которая не знает сомнений. — Мы не сдадимся, Хелвард. Мы не имеем права.

Хелвард кивнул, и в его глазах, в глубине усталости, зажглась искра надежды.

— Мы справимся, — сказал он.

Они поднялись и продолжили путь. Впереди ждали драконы. И испытания. И, возможно, спасение.

Глава 16: Та, что видит сквозь время

Лагерь спал. Костры догорали, выбрасывая в холодное, звездное небо последние, угасающие искры, которые гасли в ледяном дыхании северного ветра, не долетая до земли. Где-то вдалеке, в темноте скал, ухал филин, и его голос, глухой и тоскливый, разносился над лагерем, смешиваясь с шумом ветра, который носил обрывки разговоров стражников, стоящих на посту, и тихие стоны раненых в лазаретных палатках.

Я вышел из своей палатки, не в силах уснуть. Слишком много мыслей, слишком много образов роилось в моей голове, не давая покоя. Битва при перевале, драконы на севере, Халлас, который сейчас где-то там, рядом с Лавией, сражается за свою любовь и свою жизнь, и клятва, связывающая нас, через которую я чувствовал его так ясно, будто он стоял рядом. Его страх, его надежда, его любовь — все это было чуждо мне, как язык древней, забытой расы, но я привыкал к этому, учился принимать это как часть себя.

Я бродил между палатками, задумавшись о том, что нас ждет. О драконах, об испытаниях, о короне, которая, казалось, ускользала от нас, как вода сквозь пальцы. И о той тьме, той древней, всепоглощающей тьме, что ждала нас, если мы потерпим неудачу. Мои ноги, двигающиеся автоматически, сами вынесли меня к краю лагеря, туда, где тишина была глубже, а звезды — ярче.

И там я увидел ее.

Она стояла у самого обрыва, повернувшись ко мне спиной, и смотрела вдаль, туда, где горы сливались с небом в единую, черную стену. Я узнал ее сразу — та самая Адерье, которая была в отряде принца Бертеля. Странное, загадочное существо, которое никогда не снимало своего глубокого, темного капюшона, которое никогда не произносило ни слова, которое всегда держалось в тени, как часть пейзажа, как тень, забывшая свое тело.

Но сейчас она была без накидки.

Я замер, чувствуя, как дыхание перехватывает. Ее лицо открылось лунному свету, и я впервые увидел его. Прямые, четкие черты, сплюснутый, почти кошачий нос, который плавно переходил в тонкие, бледные губы. Уши были оттопыренными и зауженными, как у эльфа, но шире, грубее, словно природа не до конца решила, что именно она создает, и остановилась на полпути. Кожа была бледной, почти прозрачной, фарфоровой, и на ней не было ни единого изъяна — ни родинки, ни веснушки, ни шрама, словно она была вылеплена из самого лунного света.

Она смотрела на ночное небо, на звезды, мерцающие в бесконечной, черной глубине, и ее глаза — те самые, с четырьмя зрачками, расположенными крестообразно, — были устремлены вверх, в эту бесконечность. Из ее горла вырывались звуки. Они были похожи на пение — странное, мелодичное, тягучее, как течение древней, забытой реки, но в нем не было ни слов, ни смысла, ни той привычной структуры, что мы называем музыкой. Это был просто звук, чистый и древний, обращенный к звездам. Она пела, а потом замолкала, прислушиваясь, словно ожидала ответа от тех далеких, холодных огней.

Я хотел уйти, бесшумно, как тень, как меня учили в гильдии. Но в тот самый момент, когда я сделал шаг назад, она повернулась.

— Ты здесь, — сказала она, и ее голос был как шелест сухих, осенних листьев под ногами. — Я знала, что ты придешь. Я чувствовала тебя.

Я почувствовал, как по спине пробегает ледяной холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. В этом голосе не было угрозы, но было что-то чужое, нечеловеческое, что-то, что не укладывалось в рамки моего понимания. И в ее взгляде — четыре зрачка смотрели на меня одновременно, и я чувствовал, что они видят больше, чем я хотел бы показать, больше, чем я сам знал о себе.

— Я не хотел мешать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня все дрожало. — Я просто гулял. Не мог уснуть.

— Ты всегда гуляешь, когда не можешь уснуть, — ответила она, и в ее голосе появилась странная, почти человеческая мягкость, которая была еще более пугающей, чем ее холодная отстраненность. — Ты думаешь о брате. О том, что он сделал. О том, что он выбрал. О том, что ты сам должен сделать.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Откуда ты знаешь о нем?

— Я знаю многое, — сказала она, делая шаг ко мне. Ее движения были плавными, бесшумными, как движение воды. — Я вижу то, что скрыто от других, то, что лежит за пределами времени. И я знаю, кто ты, Хелвард. Я знаю, чья кровь течет в твоих жилах, какая древняя, проклятая сила спит в твоей душе.

Она остановилась в нескольких шагах от меня, и я увидел ее лицо в полном свете луны. В нем не было злобы, не было угрозы, только странное, древнее, всепонимающее спокойствие, которое было старше любого человека, любой цивилизации.

— Ты — наследник, — сказала она, и каждое ее слово падало в тишину, как камень в темную воду. — Потомок тех, кого император пытался подчинить себе. Тех, над кем он ставил свои бесчеловечные опыты, пытаясь создать идеальное оружие, которое могло бы победить даже богов.

Я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног, как реальность начинает расплываться, терять четкость.

— Что ты знаешь об этом? — спросил я, и мой голос был хриплым, как у человека, который только что увидел призрака.

— Все, — ответила она, и ее голос был тих, но тверд. — Империя Нетерас пала, но ее тени остались. Ее знания, ее проклятия, ее кровь. Тьма, которую создал император своими безумными экспериментами, не умерла. Она ждала. Она росла, питаясь ненавистью и страхом, которые люди производят в избытке. И теперь она вернулась, готовая поглотить все.

Она повернулась к звездам, и в ее голосе появилась странная, щемящая ностальгия, как у того, кто вспоминает мир, которого уже нет.

— Ты видел их, — сказала она. — Тех, кто напал на вас у скал. Тех, кто был похож на меня, но не был мной. Это дикие результаты изменений, неудачные эксперименты. Те, кто не выдержал силы крови, кто был сломлен ею. Они не говорили. Они не думали. Они только служили своей темной, бессмысленной цели.

— Ты — одна из них? — спросил я, и мой голос дрожал. — Ты тоже результат эксперимента?

— Я — результат другого эксперимента, — ответила она, и в ее голосе послышалась странная, печальная гордость. — Того, что был завершен. Того, что дал результат. Я — память империи. Я — страж, оставленный здесь, чтобы наблюдать. Я — та, кто видит нити времени, которые переплетаются и обрываются.

Она повернулась ко мне, и ее четыре зрачка встретились с моими глазами, пронзая меня насквозь.

— Ты боишься, — сказала она, и в ее голосе не было осуждения, только констатация факта. — Ты боишься того, что ты — наследник. Ты боишься, что станешь таким же, как император, что тьма, живущая в его крови, проснется в тебе. Но ты не станешь. Потому что ты выбрал другой путь.