Зарина и Швабра Истины

Глава 5

Замок назывался Элдарион — так мне сказал Фолди ещё в первый день, между делом, пока я отскребала тронный зал. Сердце королевства Аэлион. Звучит величественно. Пахнет, правда, по-прежнему мышами.

Утро началось с того, что меня разбудил стук в дверь. Громкий, настойчивый, королевский. Я натянула халат, протёрла глаза и открыла. На пороге стоял Архимаг Фолди. Бледный, взъерошенный, с безумными глазами.

— Зарина! Беда!

— Какая? — я зевнула. — Опять кто-то наследил в тронном зале? Я же повесила табличку.

— Хуже! Прибывает эльфийская делегация! Через час!

— И что?

Фолди схватился за голову.

— Ты не понимаешь! Эльфы — они… они любят пыль! Они считают её священной! Пыльца фей, древние наслоения, аура веков — для них это святыни! А ты… ты всё вымыла!

Я окинула взглядом свои руки, Фолди и чистый коридор за его спиной.

— То есть, — медленно проговорила я, — они приедут и расстроятся, что у нас чисто?

— Именно! — Фолди чуть не плакал. — Они могут объявить войну! Эльфы очень трепетно относятся к традициям. А традиция этого замка — вековая грязь. Ты уничтожила традицию!

Я вздохнула. Ну, конечно. В мире, где швабры состоят в профсоюзе, а зомби ходят в походы, эльфы просто обязаны были оказаться фанатами пыли.

— Бывает, — бросила я. — Разгребём. Где встречают делегацию?

— В тронном зале. Но ты туда не ходи! Умоляю! Спрячься! Я скажу, что ты… что ты уехала! Или заболела! Или умерла!

— Фолди, — я положила руку ему на плечо. — Успокойся. Я уборщица, а не диверсант. Я умею разговаривать с людьми. И с эльфами, наверное, тоже. Иди, готовь зал. Я скоро приду.

Фолди убежал, бормоча что-то про «конец дипломатических отношений» и «проклятие вечной чистоты».

Я закрыла дверь, умылась холодной водой из кувшина и потянулась было к старому синему халату, что висел на спинке стула. Три дня в нём — и ткань уже засалилась на локтях, а подол посерел от каменной пыли. Я вздохнула. Другой одежды нет. Придётся опять...

Три дня в одном халате — и локти залоснились, подол посерел. Дома я бы уже застирала: налила воды в таз, потёрла хозяйственным мылом, повесила сушиться на батарею. Квартирка-то была своя — мамина, в наследство досталась. Одна комната, кухня с окном во двор. Стены родные, а вот денег на них вечно не хватало: то трубу прорвёт, то холодильник загудит. Я и не покупала ничего нового — донашивала, застирывала, латала. Не от жадности. Просто привыкла, что новое — это «потом», а «потом» всё не наступало.

Здесь таза не было. И батареи. И мыла нормального.

Мой взгляд упал на свёрток, который я вчера бросила на сундук. Эльфийская ряса. Или плащ без капюшона. Или как там его. Я помялась, потом развернула. Ткань скользнула в руках, чистая, пахнущая травами. Карманы манили глубиной.

— А, ладно, — пробормотала я. — Всё равно никто не отличит.

Надела. Застегнула мелкие пуговицы. Глянула в осколок зеркала, пристроенный на стене. Тёмно-синяя, с прямым покроем, до колен. Вылитый мой рабочий халат, только благородный. Я поправила воротник и усмехнулась.

— Халат он и в Аэлионе халат. Пусть даже эльфийский.

Взяла швабру и двинулась в тронный зал.

Швабра, кстати, вернулась под утро. Вся в паутине, с блаженно притухшими сапфирами и запахом свежего дерева. На мой вопрос «как прошло свидание» она отрезала коротко: «Не твоё дело», и я не стала допытываться. У каждого своя личная жизнь.

В тронном зале уже собрались все. Король восседал на троне с лицом человека, который ждёт визита налоговой. Принц Элариан стоял рядом, наряженный в парадный костюм с золотым шитьём, и нервно теребил манжет. Фолди жался в углу и шептал защитные заклинания. Стража выстроилась вдоль стен, сверкая начищенными доспехами. Доспехи, кстати, я вчера лично протёрла от ржавчины. Бесплатно, между прочим. Из любви к порядку.

Я встала в сторонке, у колонны, и стала ждать.

Эльфы прибыли ровно в полдень.

Двери распахнулись, и в зал вплыли… да, именно вплыли, а не вошли. Трое эльфов. Высокие, стройные, с белыми волосами до пояса, в одеждах из переливающегося шёлка. У каждого — идеальное лицо, словно вырезанное из мрамора скучающим скульптором. Они двигались так, будто ступали по облакам, а не по каменному полу. И на их лицах застыло выражение глубочайшего, вселенского презрения ко всему сущему.

Главный эльф — видимо, посол — остановился в центре зала и обвёл помещение взглядом. Его ноздри дрогнули. Брови поползли вверх.

Самого Линдариэля я уже видела мельком — он наведывался в замок и раньше, ещё до меня, и считался тут чем-то вроде завсегдатая. А вот двое, что приплыли за ним, были при дворе впервые. Их-то лица и вытянулись сильнее всего.

— Что… что здесь произошло? — выдавил он голосом, в котором смешались ужас, отвращение и священный трепет. — Где пыль?

Король кашлянул.

— Уважаемый посол Линдариэль, мы… э-э-э… провели уборку.

— Уборку?! — эльф отшатнулся, как будто ему предложили съесть дохлую крысу. — Вы уничтожили вековые наслоения?! Пыльцу фей, которая оседала здесь со времён Первого Рассвета?! Ауру истории?!

— Ну, — король покосился на меня, — мы решили, что чистота — это…

— Чистота есть пустота! — перебил Линдариэль, и его голос зазвенел, как надтреснутый колокол. — А пустота суть погибель! Мы, Перворождённые, живём в ладу с естеством. Естество же не ведает чистоты. Лист падёт на землю и гниёт — и сие прекрасно. Паук плетёт паутину — и сие священно. Пыль оседает на вещах — и сие память веков. Вы же… вы стёрли всё! Уничтожили! Умертвили саму душу сих чертогов!

Он сделал драматическую паузу и прижал руку ко лбу. Двое других эльфов синхронно сделали то же самое. Видимо, этому их учили в эльфийских школах — падать в обморок от соприкосновения с реальностью.

Я отлипла от колонны и вышла вперёд.

— Прошу прощения, — громко объявила я.

Эльфы повернулись ко мне. Три пары идеальных глаз уставились на мою синюю рясу (халат, мысленно поправила я себя, халат), резиновые перчатки и швабру в руке.

— Кто это? — процедил Линдариэль таким тоном, будто увидел на ковре гусеницу.

— Я Зарина, — представилась я. Так, кто здесь все моет. Это я вымыла зал. И коридоры. И гобелены постирала. И паутину убрала.

Эльф побледнел. В прямом смысле — стал белее своих волос.

— Ты… ты стирала гобелены? Священные гобелены с историей Аэлиона?

— Там была кровь дракона и пятна от вина, — пояснила я. — Теперь они чистые. И видно, что на них нарисовано. Оказывается, там не только дракон, но и какие-то цветочки по краям. Красиво.

Линдариэль несколько раз беззвучно раскрыл и сжал рот, словно выброшенная на берег рыба. Из его горла вырвался сдавленный хрип.

— Цветочки… — прошептал он. — Она увидела цветочки…

Молодой эльф, тот, что стоял справа, вдруг выдохнул с благоговением:

— Воистину, она узрела цветочки на гобеленах. Никто из смертных не зрел их прежде. Сие есть… знамение.

— И паутину я убрала, — добавила я. — Там, в углах, жили пауки размером с мой кулак. Я их не убила, не волнуйтесь. Переселила в сад. Им там лучше — мух больше, воздух свежий. Чего им в замке задыхаться?

Второй эльф, тот, что стоял слева от посла, вдруг всхлипнул.

— Пауки… — выдавил он. — Священные пауки, которые жили здесь со времён Третьего Затмения… Она их переселила…

— В сад, — уточнила я. — Там розы, фонтанчик. Им понравится.

Третий эльф, самый молодой, вдруг шагнул вперёд. Он разглядывал меня не с презрением, а с любопытством.

— А правда, — полюбопытствовал он тихо, — что ты победила стражника шваброй за три удара?

— Правда, — подтвердила я. — Под колено, в горло, в затылок. Классика.

Эльф восхищённо выдохнул. Линдариэль метнул в него яростный взгляд, и тот отступил.

— Это… это возмутительно! — Линдариэль повысил голос. — Вы, люди, всегда были варварами! Но чтобы настолько! Уничтожить священную пыль! Переселить священных пауков! Увидеть цветочки на гобеленах! Это… это оскорбление эльфийской культуры!

— Послушайте, — я скрестила руки на груди. — Ваша культура — это жить в грязи и называть это гармонией? Ну, окей. Живите, как хотите. Но этот замок — не ваш лес. Тут живут люди. И они имеют право на чистоту. На то, чтобы не дышать пылью и не делить постель с пауками. Если вам нравится грязь — пожалуйста, вернитесь в свой лес и наслаждайтесь. А здесь — моя территория. И на моей территории будет чисто.

Линдариэль побагровел. Впервые на его идеальном лице проступили человеческие (точнее, эльфийские) эмоции.

— Ты… ты смеешь указывать нам?! Эльфам?! Перворождённым?!

— Я не указываю, — я пожала плечами. — Я информирую. В этом замке теперь действуют санитарные нормы. Хотите быть здесь гостями — соблюдайте. Ноги вытирайте. Пыль не разводите. И не обижайте пауков — они теперь в саду, им там хорошо.

Повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Король вжался в трон. Фолди, кажется, перестал дышать. Принц Элариан глядел на меня с таким выражением, будто я только что голыми руками задушила дракона.

Линдариэль медленно, очень медленно повернулся к королю.

— Ваше величество, — процедил он ледяным голосом. — Эта… женщина… оскорбила эльфийский народ. Мы требуем извинений. И немедленного восстановления священной грязи.

— Грязь не восстанавливается, — вставила я. — Она накапливается. Ждите лет пятьсот. Может, что-то нарастёт.

— Молчать! — взвизгнул Линдариэль.

— Сам молчать, — спокойно парировала я. — Ты в моём зале. Я тут полы мыла. Имею право голоса.

Эльф задохнулся от ярости. Он уже собирался открыть рот, чтобы выдать какую-то страшную угрозу (наверное, про «проклятие вечной чистоты»), но тут вперёд вышел принц Элариан.

— Уважаемый посол, — заговорил он мягко, но твёрдо. — Зарина — не просто уборщица. Она — Слуга Судеб. Та, что пришла с водой и деревом, согласно древнему пророчеству. Она спасёт Аэлион от Тьмы. И, возможно, её методы кажутся вам… непривычными. Но они работают. Замок стал чище. Воздух — свежее. Люди — счастливее. Разве это плохо?

Принц, я, моя швабра — Линдариэль растерянно окинул всех и всё, а на швабре задержался дольше всего.

— Это она — Слуга Судеб? — переспросил он недоверчиво.

— Да, — кивнул Элариан. — И она уже победила одного врага. Шваброй. За три удара.

Эльфы переглянулись. Молодой, тот, что спрашивал про драку, пялился на меня с откровенным восхищением. Второй всё ещё всхлипывал, вспоминая пауков. Линдариэль боролся с собой.

Наконец он выпрямился и произнёс:

— Хорошо. Мы… признаём твой статус, Слуга Судеб. Но мы не признаём твои методы. Эльфы не будут вытирать ноги. И мы не откажемся от священной пыли.

— Как хотите, — я пожала плечами. — Тогда вы будете жить в гостевом крыле. Там я ещё не убиралась. Там пыли — на пятьсот лет. И пауки. И плесень. И что-то зелёное в углу, что я даже определять не стала. Вам понравится.

Линдариэль хотел что-то возразить, но молодой эльф вдруг схватил его за рукав и что-то зашептал на ухо. Посол нахмурился, потом кивнул.

— Мы принимаем твоё предложение, — выдавил он сквозь зубы. — Гостевое крыло. Но мы требуем, чтобы туда никто не входил с тряпками.

— Договорились, — бросила я. — Живите в грязи сколько влезет.

Эльфы удалились в гостевое крыло — единственное место в замке, куда я ещё не добралась. И, судя по их довольным вздохам, доносившимся из-за двери, там было достаточно «священной грязи» для полного счастья.

— Только учтите — если оттуда полезут тараканы, я их тоже переселю. В ваш багаж.

Эльфы переглянулись. Молодой прыснул в кулак. Линдариэль метнул в него убийственный взгляд.

— Мы удаляемся, — прошипел он. — Но этот разговор не окончен, Слуга Судеб.

— Конечно, не окончен, — я улыбнулась. — У меня ещё обеденный зал не домыт. Заходите вечером, поболтаем.

Эльфы развернулись и выплыли из зала. Молодой на выходе обернулся и едва заметно мне подмигнул. Я подмигнула в ответ.

Двери закрылись. Король выдохнул. Фолди сполз по стене. Принц Элариан подошёл ко мне.

— Ты только что поставила на место эльфийского посла, — проронил он тихо. — Это… это было великолепно.

— Я просто не люблю, когда мне указывают, как делать мою работу, — я поправила швабру. — И когда грязь называют священной. Грязь — это грязь. Хоть человеческая, хоть эльфийская.

Принц покачал головой.

— Знаешь, Зарина, я начинаю думать, что пророчество действительно о тебе. Ты спасаешь мир. Просто… по-своему.

— Мир спасают не мечом, — отозвалась я. — Мир спасают шваброй. И здравым смыслом. Ладно, пойду проверю гостевое крыло. Надо убедиться, что эльфам хватит грязи для счастья.

Я пошла к выходу. Швабра в моей руке тихо фыркнула:

— Эльфы. Тысячу лет живут, а ума не нажили. Грязь священная, видите ли. Тьфу.

— Не ругайся, — велела я. — У них культура такая.

— Культура — это когда чисто, красиво и пахнет лавандой, — отрезала швабра. — А это не культура. Это свинство, прикрытое красивыми словами.

Спорить я не стала. Из-за двери гостевого крыла тянуло сыростью и чем-то прелым — эльфы уже обживали свою «священную грязь». Я принюхалась, прикинула, куда поползёт этот запах к утру, и пошла за тряпкой затыкать щель под дверью. На всякий случай.

Глава 6

Если вы думаете, что эльфы — это худшее, что может случиться с чистыми полами, то вы никогда не видели королевский пир.

Вечером того же дня, когда эльфы обживали гостевое крыло (и, судя по доносившимся оттуда вздохам «о, священная плесень!», были счастливы), король объявил праздник. По какому поводу? Да по любому. В Аэлионе, как я поняла, повод для пира находился всегда. День рождения кого-то из придворных. Годовщина победы над драконом. Четверг. Вторник. Наличие еды в кладовых.

Я стояла в углу обеденного зала, сжимая швабру, и смотрела на происходящее с ужасом, который испытывает только уборщица, видящая, как люди едят.

Зал был полон. Король восседал во главе стола. Рядом — принц Элариан, который выглядел так, будто его заставили прийти. Дальше — придворные, рыцари, какие-то лорды и леди в пышных нарядах. И орки. Да, орки тоже пришли. Грых, вожак оркской пятёрки, с которой я уже успела столкнуться в коридоре (они тогда чуть не разнесли мне ведро, но извинились и помогли собрать воду). Грых со своей пятёркой сидели в дальнем конце стола и уже успели что-то сломать — кажется, скамью.

На столе громоздились блюда. Жареный вепрь целиком, с яблоком во рту. Горы куриных ножек. Пироги с неизвестной начинкой. Фрукты. Сыр, который пах так, будто его забыли убрать в погреб ещё при прошлом короле. И кувшины с вином. Много кувшинов.

И все это ели. Руками.

Я наблюдала, как лорд с пышными усами рвёт вепря пальцами, и жир течёт по его рукавам. Как леди в бархатном платье обсасывает куриную косточку и бросает её под стол. Как рыцарь вытирает руки о скатерть — о белую, между прочим, скатерть, которую я вчера лично отстирывала от предыдущего пира!

— Они животные, — прошептала швабра у меня в руке. — Хуже орков. Орки хотя бы честные — они знают, что свиньи, и не притворяются. А эти делают вид, что благородные.

— Молчи, — прошипела я. — Я пытаюсь не заплакать.

— Зря. Лучше бы ты их шваброй. По рукам. Чтоб не тянулись к скатерти.

— Я не могу бить гостей короля. Пока что.

— Жаль.

Пир продолжался. Чем больше гости пили, тем хуже становилось. Кто-то опрокинул кувшин с вином, и красная лужа растеклась по столу. Кто-то запустил куриной ножкой в шута, но промахнулся и попал в гобелен на стене. Не в тот, знаменитый, с драконом (тот висел в тронном), а в другой — с единорогом и ланями. Но и его я вчера натирала щёткой, сбивая пыль веков. Теперь на нём красовалось жирное пятно от куриной ножки.

Я закрыла глаза. Досчитала до десяти. Открыла.

Грых, орк-вожак, поймал мой взгляд и радостно помахал костью. Я помахала в ответ. Орки, кстати, вели себя приличнее всех. Они хотя бы ели аккуратно и кости складывали в кучку.

Король заметил моё лицо и виновато улыбнулся.

— Зарина! Присоединяйся к пиру! Ты заслужила отдых!

— Спасибо, ваше величество, — процедила я сквозь зубы. — Я лучше постою. У меня аппетит пропал.

— Как знаешь! — он отсалютовал мне кубком и вернулся к вепрю.

Принц Элариан подошёл ко мне. В руках у него был кубок и кусок пирога на тарелке.

— Ты весь вечер стоишь в углу, — проронил он тихо. — Поешь хотя бы. Вот, пирог с яблоками. Вкусный.

Мой взгляд пробежал по пирогу, задержался на принце и упёрся в жирное пятно на гобелене.

— Элариан, — выдохнула я. — Ты знаешь, сколько времени я вчера стирала этот гобелен?

Принц проследил за моим взглядом. Увидел пятно. Побледнел.

— Я… я сейчас уберу, — пробормотал он и потянулся к гобелену рукавом.

— Не трогай! — рявкнула я. — Только хуже сделаешь. Жир надо солью присыпать и оставить впитываться. А потом стирать. Заново. Три часа.

Элариан отдёрнул руку и уставился на меня с виноватым видом пса, который нассал на ковёр.

— Прости. Я не знал.

— Все вы не знаете, — я вздохнула. — Ладно. Иди, ешь свой пирог. Я завтра всё уберу.

Принц отошёл, но пирог оставил на подоконнике рядом со мной. Я взяла его, откусила. Вкусный. С яблоками и корицей. Жаль, что его пекли, наверное, в печи, которую не чистили с прошлого века. Я мысленно добавила «чистка кухонной печи» в свой бесконечный список.

Пир тем временем достиг апогея. Кто-то затянул песню. Кто-то полез танцевать на стол. Кто-то упал со скамьи и уснул прямо на полу. Рыцарь, который кидался курицей, теперь пытался вызвать кого-то на дуэль, но его не слушали. Леди в бархате рыдала в углу — то ли от счастья, то ли от вина, то ли от того, что в её волосах запуталась кость.

Я смотрела на это и думала о доме. Там, в Москве, я пила чай из пластикового стаканчика в комнате без окон, и никто не замечал, живу я или нет. А здесь — шум, гам, идиотские выходки, и я часть этой нелепой, но живой жизни. Пусть даже в роли невидимки с тряпкой.

— У меня депрессия, — пожаловалась швабра. — Я хочу обратно в подсобку. Там хотя бы тихо и нет пьяных рыцарей.

— Потерпи, — велела я. — Скоро все нажрутся и уснут. Тогда мы начнём уборку.

— Ночью?!

— Ночью. Пока они спят. Утром они проснутся в чистом зале и будут думать, что это магия.

— Это и есть магия, — проворчала швабра. — Магия под названием «уборщица, которая пашет, пока все дрыхнут». Самое древнее колдовство в мире.

Я не стала спорить.

Пир закончился далеко за полночь.

Последнего гостя — того самого рыцаря с курицей — вынесли слуги. Король уснул прямо на троне, и его тоже унесли. Принц Элариан ушёл сам, шатаясь и бормоча что-то про «гобелен и соль». Грых с орками ушли последними, аккуратно собрав свои кости в мешок и вынеся его во двор. Я мысленно поставила Грыху плюсик.

Зал опустел. Я осталась одна. Ну, почти одна — со мной была швабра, ведро, тряпки и целое море грязи.

— Ну что, подруга, — бросила я, закатывая рукава. — Приступим.

— Я ненавижу свою жизнь, — отозвалась швабра.

— Зато у тебя есть профсоюз. У меня даже такого нет.

— Вступи. Я договорюсь.

— Подумаю. А пока — работаем.

Я налила в ведро воды (на этот раз из колодца, а не из фонтана с мухами), добавила щепотку соли для жира, каплю уксуса для запаха и принялась за стол. Швабра, ворча и матерясь на древне эльфийском, взялась за пол.

Мы работали до рассвета.

Я оттирала жир со стола, снимала пятна со скатерти, выковыривала кости из щелей. Швабра летала по залу, вылизывая каждый угол. Мы не разговаривали — берегли силы. Только иногда швабра роняла что-то вроде «это не пятно, это преступление против человечества» или «если я найду того, кто бросил кость под трон, я ему черенком по почкам».

Когда первые лучи солнца пробились сквозь витражи, зал сиял. Пол блестел. Стол был чистым. Скатерть — белой, без единого пятнышка. Гобелен с единорогом я сняла и замочила в солёной воде, повесив сушиться на внутреннем дворе. В зале пахло уксусом, мылом и победой.

Я села на чистую скамью, вытерла пот со лба и оглядела дело своих рук.

— Красота, — выдохнула я.

И не пошевелилась. Просто сидела и смотрела, как рассвет ползёт по витражам — сначала серый, потом розовый, потом золотой. Свет дробился в чистых стёклах и стекал на отмытый пол тёплыми пятнами. Хорошо. Тихо. Заслуженно.

В бизнес-центре я тоже так сидела иногда. После смены, когда уже никого нет и можно на минуту остановиться. Смотришь на чистый пол, на стёкла без разводов, на урны без крошек от печенья — и чувствуешь что-то. Не гордость, нет. Скорее пустоту. Потому что через два часа они все придут, и не заметят. Пройдут по мокрому полу. Кинут стакан мимо урны. Оставят следы и не обернутся.

Там люди оставляли после себя следы, но не оставляли себя. Просто существовали и мусорили, как существуют и мусорят. Безлично. Я убирала за тенями.

Здесь было иначе.

Я посмотрела на стол, который только что оттирала час. Жир от вепря — Грых ел его руками и хохотал так, что дрожали факелы. Пятно от вина — лорд с пышными усами опрокинул кувшин, и оно разлетелось брызгами. Куриная кость в щели — та самая, которой кидались в шута и попали в гобелен.

Я всё это убрала. Но пока убирала — видела их. Живых, шумных, невозможных. Грязных в самом человеческом смысле слова.

Глупо, наверное. Но когда я оттираю жир с этой скатерти, мне кажется, что я убираю не бардак. Что-то ещё. Чью-то неловкость. Чью-то одинокую радость, которую человек залил вином, потому что не знал, куда её деть. Принца, которому скучно на собственном пиру. Орков, которые сложили кости в мешок и вынесли во двор, потому что не хотели доставлять хлопот.

И своё заодно убираю. Три года бизнес-центра. Холодильник, который гудит. Тишину в квартире после смены.

Вот сижу на чистой скамье на рассвете, руки красные от воды, спина гудит, — и мне легче, чем было давно.

— Красота, — согласилась швабра, приземляясь рядом. — Но, если сегодня они снова устроят пир, я уволюсь.

— Ты не можешь уволиться. Ты артефакт.

— Тогда я сломаюсь. Притворюсь. Буду хромать и ронять насадку.

— Не выйдет. Я тебя знаю. Ты слишком гордая, чтобы плохо работать.

Швабра помолчала.

— Ты права, — признала она наконец. — Я лучшая швабра в этом мире. И я не опозорюсь перед этими свиньями.

— Вот и молодец. А теперь пошли спать. У нас есть пара часов до того, как они проснутся и всё испортят.

Я встала, взяла швабру и побрела в свою башню. В коридоре мне встретился слуга — молодой парнишка, который тащил кувшин с водой. Увидев меня, он замер и вытаращил глаза.

— Госпожа Зарина! Вы… вы что, всю ночь убирались?

— Да, — подтвердила я. — А что?

— Но… зачем? Ведь сегодня снова будет пир!

Я остановилась. Медленно повернулась к нему.

— Что ты сказал?

— Пир, — парнишка сглотнул. — Король объявил, что праздник будет три дня. Сегодня второй день.

Я закрыла глаза. Где-то в глубине души что-то хрустнуло.

— Я убью их, — прошептала швабра. — Я убью их всех. И начну с короля.

— Тише, — осадила я. — Мы профессионалы. Мы справимся.

— Как?!

Я открыла глаза и посмотрела на парнишку.

— Как тебя зовут?

— Том, госпожа.

— Том, беги на кухню. Скажи повару, что, если сегодня кто-то бросит кость под стол, я лично приду и вымою кухню. Всю. Включая печь. Понял?

Том побледнел, кивнул и убежал. Я повернулась к швабре.

— А мы идём спать. Вечером у нас второй раунд.

— Я хочу назад в бизнес-центр, — простонала швабра. — Там хотя бы айтишники крошки за собой убирали. Иногда.

— Поздно, — я усмехнулась. — Мы в Аэлионе. И мы его отмоем. Чего бы это ни стоило.

Швабра вздохнула так тяжело, что сапфиры на набалдашнике потускнели. Но ничего не добавила. Мы пошли спать.

Днём, когда я наконец выспалась после ночной уборки, я спустилась в подвал к гномам. Точнее, в их кузню — они обустроили её в старом винном погребе, и оттуда вечно валил дым и слышался перестук молотов.

В прошлый раз, когда я заходила к ним с ведром и мочалкой, они смотрели на моё жидкое мыло как на величайшее чудо. Особенно старый гном по имени Дорин — седой, с обожжёнными руками и вечно прищуренными глазами. Он тогда долго вертел флакон, нюхал, капал на палец, тёр и бормотал: «Жир, щёлочь, отдушка... Хитро. Очень хитро. Но можно лучше».

И вот теперь, когда я вошла в кузню, Дорин аж подпрыгнул от радости.

— Слуга Судеб! — заорал он, размахивая каким-то бруском. — Гляди! Мы сделали!

Он сунул мне в руки брусок. Тёмно-зелёный, с вкраплениями чего-то блестящего. Я поднесла к носу — пахло хвоей, дымом и чем-то свежим, вроде мяты.

— Мыло? — уточнила я.

— Не просто мыло! — Дорин аж задохнулся от возмущения. — Это гномье банное мыло! Состав: жир горного козла, щёлок из золы Белого Древа, эссенция хвойной смолы и капля толчёного лунного камня. Для блеска. Не просто моет — очищает ауру! И кожу! И даже совесть, если сильно тереть!