Эксперименты на туалетной бумаге

Эксперименты на туалетной бумаге

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Мягкая, как попка младенца……………………………………………………….4

Глава 2. Лысина, нос и Моана………….…………………………………………………..22

Глава 3. Повиновение ведет к повышению ………...………………………………….….36

Глава 4. Друг познаётся в беде, которую я ему устрою………………………………… 48

Глава 5. Тоска зелёная .…………………………………………………………………….53

Глава 6. 23-19………………………..……………………………………………………….60

Глава 7. Ключ ко всему………………………………………………………………..…….68

Глава 8. Спасательная операция «Белый носок»………………………………..…………73

Глава 9. Извините, у нас сегодня корпоратив……………………………………….….80

Глава 10. Человек, который держит поводок………………………………………………90

Глава 11. Чистый лист……………………………………………………………………….97

Глава 12. Эпилог. Семен Семеныч…………………………………………………………100

«Нет ничего более пугающего и одновременно

более вдохновляющего, чем чистый лист бумаги».

— Маргарет Этвуд

Глава 1. Мягкая, как попка младенца.

Будильник сдох. Не метафорически — он просто сдох, потому что я забыл его зарядить. Или потому что он, как и я, устал просыпаться в этом мире. Телефон показывал 10:47 и девять пропущенных от Паши. Девять. Паша — это мой «лучший друг» и по совместительству ассистент бренд-менеджера. Бренд-менеджер — это я. Зовут Виктор Зимин. Или как говорят зумеры Виктор Зимин Михайлович. Тридцать четыре года. Живу один в съёмной бетонной коробке, где из мебели — матрас, стул Eames (поддельный, но на это плевать, потому что настоящий стул Eames не сделает тебя счастливее, я проверял) и гора коробок из-под пиццы, которую я не выношу из принципа. Принцип такой: мне лень.

Телевизора у меня нет. Я избавился от него три года назад, когда понял, что он не показывает ничего, кроме плохих новостей и хорошей рекламы вещей, которые мне не нужны. С тех пор в квартире тихо. Только холодильник гудит, трубы иногда воют, да мои собственные мысли ходят кругами, как звери в зоопарке.

В окно било солнце. Белое, плоское, как бумага формата А4. Солнце в Москве — это просто ещё один источник раздражения. Оно ничего не греет, но всё выставляет в неприглядном свете. В моём случае — в очень неприглядном.

Я сел на матрасе и потянулся за телефоном. Пропущенные от Паши. Ещё от кадровика. Ещё от кого-то, кого я не сохранил и кто, вероятно, ошибся номером. Или жизнью.

Телефон зажужжал снова. Паша. Десятый раз.

— Алло, — сказал я голосом, который обычно используют, чтобы сообщить о смерти любимого хомячка.

— Витя, блядь! — Паша звучал так, будто его хомячок только что воскрес и требует назад свои деньги. — Ты где? Ты вообще в курсе, что Аркадий Борисович тебя искал? Лично! С утра! Он сказал: «Где Зимин?» И я не знал, что ответить!

— Надо было сказать, что я умер.

— Я сказал, что ты на встрече с поставщиками.

— Поставщиками чего? Смысла жизни?

— Целлюлозы, Витя. Целлюлозы.

Целлюлоза. Моя жизнь крутится вокруг целлюлозы. Древесной массы, которую прессуют, сушат, режут на аккуратные прямоугольники, тиснят узорчиком и продают людям, чтобы они её… ну, вы поняли. Я работаю в компании «Чистый Лист». И если вам кажется, что это название звучит как метафора второго шанса, то нет. Это просто туалетная бумага. Миллионы рулонов. Каждый месяц.

Моя мама говорила: «Сынок, ты всего добьёшься». Я не уточнял, что речь идёт о трёх миллионах рулонов в месяц. «Скажи мне, мама, сколько стоит моя жизнь?» (пропеть).

Я встал с матраса и побрёл в ванную. По пути наступил на коробку от пиццы. Коробка предательски хрустнула. Я посмотрел на неё сверху вниз.

— Сама такая, — сказал я ей.

В ванной я чистил зубы и смотрел на рулон, стоящий на стиральной машине. Обычный белый рулон. Три слоя. Тиснение «Волна». Я смотрю на этот рулон каждое утро. Я беру его в руки каждый день. Я трачу на него деньги, время и — теперь уже — карьеру. И я даже не помню, когда впервые задумался о туалетной бумаге как о чём-то отдельном от всего остального мира. Как о явлении. Как о неизбежности.

А потом я вспомнил. Момент, когда всё началось.

Мне было двенадцать лет. Я стоял в очереди в супермаркете «Перекрёсток» с мамой. Мы покупали продукты на неделю, тележка была забита пакетами молока, куриными грудками и овощами, и вдруг мама говорит: «Сынок, сбегай, возьми четыре рулона. Только не бери дешёвую, она как наждачка. Бери нормальную. Ту, где на упаковке написано "нежная забота". И посмотри, чтобы слоя было три».

Я побежал в отдел бытовой химии, схватил упаковку и понёс обратно. И вот тут я посмотрел на эту упаковку. Серьёзно посмотрел. Четыре рулона в пластиковой обёртке. На упаковке — счастливая женщина прижимает рулон к щеке. Её глаза закрыты, на лице — выражение полного блаженства. Как будто она только что встретила любовь всей своей жизни, и этой любовью оказался рулон туалетной бумаги. Снизу надпись: «Мягкая как попка младенца».

Я замер. Я стоял в супермаркете с упаковкой туалетной бумаги в руках и перечитывал эти слова снова и снова. Мягкая как попка младенца. Тогда я не понял, что меня смутило, теперь понимаю. Кто-то сидел в офисе и придумывал это. Серьёзный взрослый человек в галстуке или юбке-карандаше смотрел в монитор и печатал: «Мягкая как попка младенца». А потом его коллеги смотрели на это, кивали и говорили: «Да, да, это то, что нужно. Запускаем в печать».

И ведь это работало! Моя мама, женщина с двумя высшими образованиями, брала эту бумагу и клала в тележку, потому что на ней было написано про попку младенца. И никто не смеялся. Никто не вызывал санитаров. Все делали вид, что это нормально — сравнивать товар для гигиены с частью тела новорождённого.

В тот момент я впервые задумался о туалетной бумаге не как о бытовой мелочи, а как о великой загадке цивилизации. Мы пользуемся ей каждый день. Мы не можем без неё жить — в прямом смысле: попробуйте представить свою жизнь без туалетной бумаги. Представили? Вот именно. А теперь представьте, что вы пытаетесь объяснить эту потребность человеку из XV века. «Смотри, это мягкая бумага, которую ты используешь после того, как сходил в туалет». — «А зачем тебе бумага? У тебя что, нет лопуха?»

И вот тут — внимание — ты понимаешь, что лопух был не такой уж плохой идеей.

Как человечество пришло к рулону (справка, которую никто не просил):

Знаете, как люди подтирались до изобретения туалетной бумаги? А я знаю. Это моя работа — знать такие вещи. Потому что когда ты продаёшь людям комфорт, ты должен понимать, от какого ада ты их спасаешь.

Древние римляне, эти гении акведуков и философии, подтирались губкой на палке. Губка крепилась к палке, и этой палкой — внимание — пользовались все посетители общественного туалета. По очереди. Это был такой коллективизм, который не снился даже коммунистам. Одна губка на всех. После использования её ополаскивали в уксусе — и передавали следующему. Представьте себе этот момент: ты сидишь в туалете, вокруг ещё десять мужиков обсуждают политику и урожай оливок, а тебе протягивают губку на палке, которой только что пользовался вон тот лысый сенатор. И ты должен взять её и сделать своё дело. А потом передать дальше. Древний Рим пал не из-за варваров. Древний Рим пал, потому что кто-то забыл помыть губку.

А вот в деревнях на Руси использовали лопух. Обыкновенный лопух. Растёт везде, листья широкие, текстура приятная, биоразлагаемость стопроцентная. Мой прадед рассказывал, что в его детстве лучший лопух рос за баней. Его специально сажали, как сейчас сажают петрушку или укроп. «Сходи, внучок, нарви лопухов к обеду» — звучит как начало русской народной сказки, но это была реальность. И, честно говоря, я иногда думаю, что лопух был вершиной цивилизации. Экологично, бесплатно, никакой рекламы с медвежатами. Лопух просто делал свою работу и не пытался тебе ничего продать.

А потом появилась туалетная бумага. Первое промышленное производство началось в 1857 году в Америке. Продавали её как «лечебные листы». Лечебные! Я в ахере, люди реально думали, что кусок бумаги их лечит. Хотя, если посмотреть на современную рекламу, люди до сих пор в это верят. И вот с 1857 года человечество катится по наклонной — всё мягче, всё белее, всё ароматизированнее.

Когда я уже работал в «Чистом Листе» — это было на втором году моей карьеры, когда цинизм ещё не пропитал меня до костей, а только начал пускать метастазы, — меня отправили на конференцию «Гигиена будущего». Там собрались все крупные игроки: Zewa, Familia, Lotus, наш «Чистый Лист» и ещё десяток компаний, названия которых вы никогда не слышали, но их бумагой вы наверняка пользовались в торговом центре или в аэропорту — той самой, серой и тонкой, которая рвётся от одного взгляда.

В перерыве между докладами показывали рекламные ролики разных брендов. Я сидел с чашкой кофе и смотрел, как один за другим на экране появляются шедевры маркетингового безумия. Вот ролик Zewa: солнечная кухня, идеальная семья — мама, папа, ребёнок лет пяти. На столе — завтрак: круассаны, свежевыжатый сок и открытая банка шоколадной пасты. Ребёнок ест бутерброд, перемазывается шоколадом по самые уши. Мама смеётся, отрывает кусок туалетной бумаги, протягивает ребёнку. Тот вытирает губы, комкает бумагу и не глядя бросает на стол. Камера наезжает. Скомканная бумага со следами шоколадной пасты лежит на белой скатерти. И выглядит это — я не шучу — один в один как использованный по назначению подтирочный материал. Складки, коричневые разводы, всё такое реалистичное, что я поперхнулся кофе.

— Пиздец, — прошептал я, — они сняли рекламу какашки. Это буквально следы дерьма на столе. На кухонном столе! Рядом с круассанами!

Сидевший рядом коллега из отдела продаж покосился на меня и сказал: «Ты чего? Это же просто шоколад». — «Да, конечно, — ответил я. — Шоколад. На туалетной бумаге. На кухонном столе. В рекламе, которую увидит вся страна. Кто это утвердил? Кто посмотрел на скомканную бумагу с коричневыми разводами и сказал: "Да, это то, что заставит людей купить наш продукт"?»

Но самое страшное — это работало. Люди смотрели эту рекламу и думали: «О, какая мягкая бумага, какая заботливая мама, какой счастливый ребёнок». Никто не думал: «Почему на столе лежит предмет, который визуально неотличим от того, что я только что смыл в унитаз?» Никто. Маркетинг победил здравый смысл. Маркетинг всегда побеждает здравый смысл.

Следующий ролик — Familia. Пушистый щенок лабрадора тащит рулон по коридору, разматывая его, как серпантин на Новый год. Голос за кадром: «Мягкая как попка младенца!» О, опять эта попка младенца. Она преследует меня с двенадцати лет. Где они берут этих младенцев? У них есть специальный полигон для тестирования? Лаборатория, где серьёзные люди в халатах прикладывают бумагу к младенческим ягодицам и записывают показатели мягкости в журнал?

А потом был Lotus. Там вообще медвежата гуляли по лесу, и голос за кадром сообщал, что эта бумага «заботится о природе». Медвежата. В рекламе туалетной бумаги. Видимо, нам намекают: купи эту бумагу — и медвежата будут счастливы. Хотя на самом деле если ты купишь эту бумагу, медвежатам придётся искать новый лес, потому что старый уже пошёл на рулоны.

Я сидел в зале, смотрел на всё это и думал: «Я часть этой индустрии. Я — один из тех людей, которые заставляют вас верить, что рулон туалетной бумаги сделает вашу жизнь лучше». И знаете что? Это работает.

Кстати, о детстве. Когда я был совсем мелким, мы играли в мумию. Ну, знаете: обматываешь друга туалетной бумагой с ног до головы, и он ходит как египетский фараон. У кого бумага порвалась — тот проиграл. Моим родителям было плевать, что мы переводим рулон за рулоном, — видимо, они подсознательно инвестировали в мою будущую карьеру.

Я помню, как стоял в коридоре, полностью обмотанный белой бумагой, и чувствовал себя бессмертным. Туалетная бумага была моими доспехами. Она пахла ромашкой и делала меня неуязвимым для дворовых собак и хулиганов. Хотя хулиганы всё равно меня побили — бумага, знаете ли, не лучшая защита от кулаков. Но это был важный урок: туалетная бумага не спасёт тебя от жестокого мира. Она может только сделать его немного мягче.

Туалетная бумага вообще сопровождает нас с детства. Сначала ты играешь с ней в мумию. Потом ты делаешь из неё поделки в детский сад — помните эти бумажные цветы на проволоке? Потом ты прячешь за ней шпаргалки в школе. Потом ты идёшь с ней в армию, и там она становится валютой — один рулон равен пачке сигарет, а четыре - увольнительной на выходные. Потом ты покупаешь её для своей первой съёмной квартиры и чувствуешь себя взрослым. Потом ты стоишь с упаковкой в двадцать рулонов перед красивой кассиршей и делаешь вид, что это не твоё. А потом ты работаешь в компании, которая её производит, и понимаешь: туалетная бумага была с тобой всю жизнь. Она — молчаливый свидетель твоего пути. Она видела всё. Она знает твои секреты.

И она никогда о них не расскажет. Потому что она — профессионал.

И все таки вопрос. Почему, когда ты покупаешь упаковку в двадцать рулонов, тебе всегда стыдно? Почему? Это же просто гигиена. Все пользуются туалетной бумагой. Все. Президент, премьер-министр, Папа Римский, твоя мама, та самая кассирша, её бабушка, учительница младших классов, олимпийские чемпионы — все. Но когда ты ставишь эту огромную упаковку на ленту перед красивой девушкой с уставшими глазами и бейджиком «Катя», тебе кажется, что она сейчас скажет: «Ого, двадцать рулонов. Планируете большую неделю острых крылышек?»

Нет, Катя. Я не планирую большую неделю. Я просто хочу купить бумагу и забыть о ней на полгода, потому что я интроверт и ненавижу ходить в магазин. Но я не могу ей это сказать. Поэтому я просто отвожу глаза и делаю лицо «я вообще не знаю, как эта штука оказалась в моей корзине, наверное, это заговор».

Хотя на самом деле Кате плевать. Она пробивает мои двадцать рулонов и уже забыла о них через секунду. Потому что до меня был мужик, который купил три банки пива, презервативы и детскую книжку «Колобок». Вот это сочетание. Вот где загадка для психиатра. А мои рулоны — это просто рулоны.

Но был момент, когда туалетная бумага стала главным героем мировой повестки. Ковид-19. Помните ковид? Все помнят ковид. Люди скупали туалетную бумагу как сумасшедшие. Не еду, не лекарства, не воду — туалетную бумагу. Полки пустые, а в тележках — горы рулонов. Кто-то дрался за последнюю упаковку в «Ашане». В Америке кто-то перепродавал бумагу на чёрном рынке по цене акций Apple. В новостях показывали репортажи: «Человечество охватила паника — люди запасаются туалетной бумагой!»

И знаете, что я чувствовал в тот момент? Я чувствовал себя королём. Нет, я чувствовал себя Богом. Потому что я работал в «Чистом Листе». А «Чистый Лист» в тот момент был не компанией — это был ковчег. Мы были на коне. Нет, мы были на белом единороге, который скачет по радуге из целлюлозы.

Наш гендиректор Аркадий Борисович выходил из своего кабинета и смотрел на нас так, как смотрит полководец на армию перед решающим сражением. Продажи взлетели до небес. Мы работали в три смены. Заводы гудели как улей, только вместо мёда — рулоны. Я помню, как Паша бегал по офису с криком: «Мы сделали это! Мы стали нужными!» Я тогда подумал: человечеству понадобилась пандемия, чтобы оценить нашу работу. Спасибо, коронавирус. Ты — лучший маркетолог в истории.

А потом ковид кончился. И люди перестали скупать бумагу в панике. И продажи снова стали просто продажами. И мы снова стали просто менеджерами, а не жрецами культа гигиены. Но я запомнил тот момент. Момент, когда туалетная бумага была важнее золота. Момент, когда я мог сказать: «Я работаю в фирме по производству туалетной бумаги» — и девушка на свидании не кривила нос, а говорила: «Ого, серьёзно? А у вас есть скидки?»

Я опомнился. Зубная паста капала с подбородка на футболку. Я стоял в ванной и смотрел на рулон уже минут пять. Пора было ехать в офис.

Таксист слушал радио «Шансон», где кто-то страдал о тюрьме, маме и тумане. Три главных ингредиента русского культурного кода. Я закрыл глаза и попытался представить, что я не я, а человек с интересной жизнью. Например, шпион. Или гонщик. Или шпион-гонщик. Но воображения хватило только до образа шпиона, который внедрился в корпорацию по производству туалетной бумаги и теперь не может выбраться, потому что никто не верит, что это задание государственной важности.

— Приехали, — сказал таксист. — С вас четыреста.

Я дал пятьсот. Он посмотрел на купюру, на меня, на купюру и сказал:

— Спасибо, брат.

Не брат ты мне, ты наверняка вместо бумаги используешь кумган, подумал я. Я человек, который переплачивает, потому что ненавидит ждать сдачу.

Офис «Чистого Листа» находился в бизнес-центре с гордым названием «Флагман». Здание было стеклянным и отражало небо так усердно, будто извинялось за то, что стоит на земле. Внутри пахло кондиционированным воздухом, амбициями и лёгким привкусом отчаяния. Идеальное место для человека, который продаёт людям иллюзию чистоты.

На проходной сидел охранник Семёныч. В свои шестьдесят четыре он носил усы такой формы, будто они тоже служили в охране, и обладал уникальной способностью смотреть на человека так, словно тот уже что-то украл, просто пока не знает об этом. Но сейчас он не смотрел ни на кого. Он сидел, уткнувшись в телефон, и из динамика доносился характерный голос нейросетевого диктора — тот самый, слишком ровный и слишком бодрый одновременно, каким ИИ озвучивает рилсы в Tik-Tok.

Я прислушался. На экране мелькали криво анимированные персонажи, созданные, судя по всему, в каком-то бесплатном генераторе. У одного было шесть пальцев на руке, у второго глаза съехали к переносице, третий вообще напоминал ожившую картофелину в пиджаке. Но они говорили. Вернее, разыгрывали сценку.

— Семёныч, — позвал я.

Он поднял палец: «Подожди». На экране нейросетевой мужик с тремя бровями рассказывал анекдот нейросетевой женщине, у которой причёска меняла цвет каждые две секунды.

— ...и тогда она говорит: «Доктор, а это точно поможет?» А доктор ей: «Женщина, это не поможет, это — диагноз!»

Механический смех за кадром. Семёныч хмыкнул и наконец поднял глаза.

— Виктор Михалыч! — он выключил телефон и убрал его в карман форменной куртки. — Извините, увлёкся.

— Семёныч, что это было?

— Рилсы, — сказал он с гордостью. — Там один парень старые анекдоты через нейросеть оживляет. Представляете? Берёт анекдот семидесятых годов, загоняет в ИИ, и тот делает мультик. Кривой, правда, — персонажи все страшные, как моя первая жена, — но смешно.

— И много вы их смотрите?

— Да я теперь на дежурстве только этим и спасаюсь. Раньше «Спорт-Экспресс» читал, но «Спартак» всё равно играет как Бузова с тремя подписчиками, так что разницы никакой. А тут — душа радуется.

Я стоял и смотрел на Семёныча. Шестьдесят четыре года. Ветеран охраны. Сидит на проходной бизнес-центра «Флагман» и смотрит нейросетевые рилсы с анекдотами, которым полвека. Будущее наступило, и оно выглядит именно так.

— Слушайте, — сказал он вдруг потирая руки. — Хотите анекдот? Старый, ещё от моего деда. Но в тему.

— В тему чего?

— А вот слушайте. Как-то раз жена закрыла мужа в туалете и уехала в командировку на два дня. Приезжает, открывает дверь, а муж сидит на полу — бледный, осунувшийся, еле живой. Она всплеснула руками: «Ой, бедненький, как же ты тут два дня просидел? Наверное, проголодался? Я сейчас котлет нажарю, всё сделаю, ты только скажи, что тебе приготовить...» А муж поднимает на неё мутные глаза и тихо так, с надеждой, говорит: «Сделай... и говна побольше».

Семёныч замолчал и посмотрел на меня с выражением триумфатора.

Я молчал. Пауза затянулась.

— Поняли? — не выдержал Семёныч. — Он два дня в туалете просидел, без еды, а там... ну, в общем, у него был только один источник... э-э-э...

— Я понял, Семёныч, — сказал я ледяным голосом. — Я всё понял.

— А чего не смеётесь? Анекдот отличный! Профессиональный!

— Семёныч, у нас нет профессионального юмора. У нас есть профессиональное выгорание. И этот анекдот только что ускорил его на полгода.

Семёныч нахмурился. Он явно не ожидал, что анекдот про котлеты с говном не вызовет у меня бурю оваций.

— Ладно, — сказал он, — не зашёл. Бывает. Давайте второй! Этот точно зайдёт. Свежий, сегодня в рилсах увидел. Значит, ситуация...

— Семёныч, может, не надо?

— Надо, Виктор Михалыч, надо! У вас лицо серое. Вам смех нужен. Терапия. Значит, так: муж сидит в туалете, тужится. Старается, бедняга, изо всех сил. Жена в этот момент проходит мимо по коридору и, не заметив, что там кто-то есть, выключает свет. В туалете — кромешная тьма. И вдруг из темноты раздаётся истошный, душераздирающий крик мужа! Такой крик, что жена в ужасе роняет всё, что держала в руках, бежит обратно и включает свет. Врывается в туалет, смотрит — муж сидит живой, но белый как полотно, пот со лба вытирает и с облегчением выдыхает: «А-а-а, это ты свет выключила... А я уж думал, у меня глаза лопнули».

Семёныч заржал сам, не дожидаясь моей реакции. Ржал он так, будто внутри него завели маленький дизельный генератор. Слёзы выступили на глазах, он снял фуражку и вытирал лоб тыльной стороной ладони.

— А? Каково? Глаза лопнули! От натуги! Понимаете?

Я стоял и смотрел на него. Где-то глубоко внутри, под слоями цинизма, утренней желчи и нежелания жить, что-то шевельнулось. Уголок моего рта дрогнул.

— Семёныч, — сказал я медленно. — Это тупо.

— Тупо, — согласился он, всё ещё смеясь. — Но вы улыбаетесь.

— Я не улыбаюсь. У меня нервный тик.

— Нервный тик от смеха, — парировал Семёныч. — Считайте, сеанс терапии прошёл успешно. Будете должны четыреста рублей.

— За что?

— За два анекдота. Первый — говно, второй — глаза. С вас четыреста.

— Первый анекдот действительно был говно, — сказал я. — В прямом смысле.

— Вот видите! Уже шутите. Значит, лечение работает.

Я махнул рукой и пошёл к лифтам. В спину мне донеслось:

— Как жизнь-то, Виктор Михалыч?

— Как туалетная бумага, Семёныч, — ответил я, не оборачиваясь. — Белая, мягкая и катится в одном направлении.

— Это вы в прошлый раз говорили. Придумайте новое!

— Завтра. Если после ваших анекдотов психика восстановится.

Семёныч заржал снова. Я зашёл в лифт. Двери закрылись.

И только в лифте я понял, что улыбаюсь. Нет, серьёзно. Этот безумный старик с его нейросетевыми анекдотами про глаза, лопнувшие от натуги, только что сделал для моего настроения больше, чем все мотивационные плакаты «Чистого Листа» вместе взятые.

Лифт поднял меня на седьмой этаж. Двери открылись с тем особенным звуком «дзынь», который в дорогих бизнес-центрах заменяет человеческое «пошёл вон». Я шагнул в open space.

Это был мир, спроектированный людьми, которые никогда в нём не работали. Белые столы. Белые стены. Белые потолки с вентиляцией, которая гудела так, будто здание дышало через астматический ингалятор. Всё было залито холодным люминесцентным светом — тем самым, при котором любой человек выглядит так, будто он только что вышел из морга, но уже хочет обратно.

На стенах висели мотивационные плакаты. «Мы — одна команда!» — гласил один, и под этим слоганом была фотография гребной лодки с восемью гребцами. Я всегда задавался вопросом: почему именно гребля? Почему не футбол? Не баскетбол? Ответ прост: в гребле ты сидишь спиной к тому месту, куда плывёшь. Идеальная метафора корпоративной жизни.

Второй плакат гласил: «Чистота — залог успеха!» Этот был моим любимым. Под слоганом — фотография нашего флагманского продукта, рулона «Чистый Лист Премиум», и подпись мелким шрифтом: «Исследования показывают, что 9 из 10 человек чувствуют себя увереннее, когда используют качественную туалетную бумагу». Какие исследования? Кто их проводил? Где эти девять человек? Я работаю здесь восемь лет и до сих пор не знаю ответов. Но цифра «9 из 10» звучит убедительно, а правда — это то, во что люди готовы поверить за небольшую плату.

Я прошёл мимо рядов столов. Менеджеры сидели, уткнувшись в мониторы, с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, осознавших, что их диплом магистра экономики теперь используется для того, чтобы решать, какой оттенок голубого лучше продаст рулоны в Северо-Западном федеральном округе. Кто-то переписывался в чате. Кто-то играл в «Камни в ряд». Кто-то просто смотрел в стену и, кажется, медитировал. Я понимал их всех. Особенно последнего.

У кофемашины стояла Леночка, HR-директор. Она была в чём-то бежевом и бесформенном, напоминающем мешок для йоги. В одной руке она держала стаканчик с соевым латте, в другой — телефон, на экране которого был открыт гороскоп. Леночка верила в чакры, астрологию, ретриты и тимбилдинг. Именно в таком порядке.