Это мой ребенок, дракон!

Я заметила знакомую цветочницу у соседнего ряда и помахала ей. Женщина натянула улыбку и тут же опустила глаза. В груди неприятно кольнуло. Похоже, она теперь считает меня сумасшедшей. И как мне доказать обратное? Да никак…

Окинув площадь взглядом, я поняла, что многие косятся на меня, кто-то хихикает. Раньше я этого не замечала или не хотела замечать?

И вдруг среди редких прохожих я увидела знакомое лицо. Вчерашняя нянька медленно брела через площадь с узлом вещей в руках, растерянно оглядываясь по сторонам, словно не знала, куда идти дальше.

Я оглянулась на свой прилавок, поколебалась всего секунду и все-таки решилась. Терять уже было нечего.

— Здравствуйте, подсказать вам чего? — окликнула я няню, подходя ближе.

Женщина оказалась полноватой, ухоженной, с мягкими руками и гладкой кожей, слишком нежной для здешнего ветра. Щеки у нее порозовели от холода, а кончик носа заметно покраснел, и она все время куталась в шаль, явно не привыкшая к сырому морозному воздуху. Дорогая ткань ее плаща выбивалась из деревенской обстановки, а на лице было такое выражение, будто она собиралась в погреб с припасами, а попала в нужник.

Она остановилась передо мной, раздраженно поправляя узел с вещами.

— Дилижансы до столицы откуда отходят?

— От фонтана, — я махнула рукой в нужном направлении, — только они раз в день отправляются, на рассвете.

Женщина тихо выругалась себе под нос.

— Надо было подруг слушать и не ехать в эту глушь! Даже за большие деньги.

Я поколебалась секунду и все же спросила:

— Вы у лорда работаете? В поместье?

— Работала, — буркнула она. — У них няньки долго не держатся. Хозяйка стерва, хозяин злой, ребенок дикий. Где здесь можно переночевать?

По голосу было слышно, что настроение у нее хуже некуда.

Я указала рукой на противоположный край площади. Там, между кузницей и лавкой сапожника, стояло единственное в нашей деревушке пристанище для путников — низкое, потемневшее от времени здание с перекошенной вывеской и маленькими мутными окнами.

— Это таверна, в ней комнаты сдают.

Нянька проследила за моим жестом, скривила нос.

— Вот же занесло…

Шмыгнув носом, она поплелась в сторону таверны, а я закусила губу. Отчаянно хотелось с ней поговорить, расспросить про мальчика, но прилавок оставить нельзя. Если свекровь сама не увидит, так ей доложат о моем отсутствии, тогда мне достанется. Может запереть в доме и неделю не выпускать.

Ничего не оставалось, как вернуться к товарам. И вовремя.

Соседка, что торговала сушеными грибами, уже лезла под платок, которым я накрыла мешочки с травами.

— Эй! — возмутилась я. — Вы что, воровать у нас удумали?

Та аж вздрогнула, отдернув руку, затем презрительно скривилась:

— Почудилось тебе, болезная. На кой мне нужны травы старой ведьмы? — она специально говорила громко, обращалась не ко мне, а к торговцам, что слышали наш разговор. — Дурная ты, вот и воровство мерещится.

— Я не дурная! — возмутилась я в голос, чем вызвала немало удивления. — Я знаю, что видела!

— Да ты имени-то своего не знаешь, имя мужа только на могилке вспоминаешь! Буйная какая стала, смотрите! Чай, весна скоро.

Я сжала кулаки и хотела было ответить, но мысль о могиле мужа подала мне идею. Скажу свекрови вечером, что хочу цветы положить на могилку да прибрать. Она наверняка меня отпустит, а я на обратном пути забегу в таверну, поговорю с нянькой и разузнаю все.

Эта мысль мне так понравилась, что я махнула рукой на торговку.

День на площади пролетел быстро. Из-за ветров, прилетавших с берега холодного моря, на улице было зябко и неуютно. Люди спешили быстрей дойти до укрытия и не глазели на рыночный товар.

Собравшись чуть раньше обычного, мы со свекровью отправились домой. Все складывалось удачно.

Старуха завалилась в кресло у печи, грея больные колени, и ворчала на погоду, будто та могла ее услышать.

— Матушка, — начала я как можно тише, — тоскливо мне стало. Дозвольте на могилку к мужу сходить. Давно не была.

Свекровь подняла на меня мутный взгляд, и я приготовилась к отказу — да еще к удару клюкой для верности. Но, подумав, она лишь поджала губы и махнула рукой.

— Иди. И зимнецветов нарви по дороге, нечего с пустыми руками являться.

Зимнецветы в конце зимы. Ну конечно.

Я накинула платок, выскользнула за дверь и, едва завернув за угол, припустила в сторону площади. Странно, что раньше у меня голова кружилась, стоило на несколько ступенек подняться, а сейчас я почти бежала по дороге, и легко было! Ни тошноты, ни мошек перед глазами. Может, это знак, что я все правильно делаю?

Таверна встретила меня запахом прогорклого масла, дыма и горелой свинины. Внутри было темно и пусто: несколько мужчин у дальней стены, хозяин за стойкой, да у окна, за кривоногим столом, сидели две женщины.

Одну я узнала сразу — нянька. Она уже переоделась в шерстяное платье и выглядела спокойнее и веселее, чем утром. Возможно, роль сыграл настой пенного корня, который она попивала из огромной кружки.

Рядом с ней сидела незнакомка — молодая и круглолицая девица, с тревожными бегающими глазами. Перед ней тоже стояла кружка с золотистым пенным, к которому она то и дело прикладывалась. Платье на ней было лавандового цвета, такое новое и яркое, что резало глаз. Сразу ясно, что приезжая.

Я подошла и остановилась у края стола:

— Можно присесть к вам? Неохота одной…

Нянька подняла голову, узнала меня и слегка нахмурилась.

— А, это ты. Торговка травами? Садись давай, а то мужики уже пьяные, приставать будут!

Она с охотой подвинулась. Я села на край скамьи и сцепила руки под столом, чтобы не было видно, как они дрожат от напряжения.

Круглолицая покосилась на меня без особого интереса и снова приложилась к кружке. Нянька кивнула на нее:

— Вот, уже новую няню лорду из агентства прислали. Подлость какая! Я у них еще работала, а они мне уже замену искали. Не удивлюсь, Жаннетта, что и тебе уже ищут.

— Так я ж не вышла к ним еще, — воскликнула круглолицая и покачала головой.

— А я о чем говорю! Выйти не успеешь, уже вышвырнут на улицу.

— Что у них там происходит такого, что прислугу, как перчатки меняют? — спросила та, кого, видимо, звали Жаннеттой.

Нянька фыркнула и откинулась на спинку.

— Что там? — повторила она. — Хозяйке ребенок как пятое колесо. Она его на руки берет, только когда гости приходят — показать, какая заботливая мать. А стоит гостям уехать, сразу: заберите, голова болит. Она его таскала на прием в ратуше, — продолжила нянька. — Малышу двух лет нет, а она его в парадное одевает и волочет. Он плакал, и она его трясла, чтобы замолчал. При людях улыбается, а как отвернутся — сует мне и уходит. Ей бы в столицу, на балы, она по ним с ума сходит. А хозяин ни в какую.

— Ну хоть хозяин хороший? — робко спросила Жаннетта.

— Хозяин… — нянька помедлила. — Он мужчина сильный, суровый. Если что не так, то смотрит так, что поджилки трясутся. Не терпит никакой халтуры, спуску рабочим не дает, а в сыне души не чает. Гуляет с ним, играет. Может оттого няньки-то не приживаются, что лучше отца няньки у мальчика и быть не может, только лорд-дракон вечно занят, то совет, то поместье. А мальчик тем временем кроме отца тоже никого не принимает, как дикарь.

Она замолчала, и что-то в ее лице изменилось. Не злость, не раздражение — что-то похожее на жалость.

— Как это, как дикарь? — спросила я, хотя внутри все сжалось.

— Слабоумный, что ли? — уточнила Жаннетта.

Нянька отмахнулась.

— Драконий сын, одно слово. Не говорит почти, руки отталкивает. Улыбаешься ему, говоришь как можно ласковее, а он отвернется и делает вид, что не слышит. Берешь на руки — вырывается. Укусить может. — Она покачала головой. — А если что, так и вовсе начинает орать, как резаный. Тут прибегает отец из кабинета и скандал — отчего дитя плачет, чего не углядели за ним.

— Кошмар, — выдохнула Жаннетта и допила эль одним длинным глотком. — Я не хочу туда идти. Мне бы какую девочку на воспитание, постарше или чудесных мальчиков, которые по двору гоняют, да грамоту учат. А драконий сын — не мое.

— Так и не иди! Намучаешься только.

— Придется аванс возвращать, а я его уже… — она неопределенно покрутила рукой, — потратила немного. Да и деньги-то нужны. У меня мать болеет.

Они замолчали. В тишине было слышно, как потрескивает огонь в очаге, как изрядно опьяневшие мужики шепчутся о чем-то.

— Я могу пойти вместо вас, — сказала я неожиданно для себя.

Обе повернулись ко мне.

— Чего? — переспросила круглолицая.

— Месяц. Я отработаю за вас месяц. Вы не вернете аванс, а я… — я судорожно искала слова, — мне нужно уйти из дома.

Круглолицая заморгала, явно не понимая подвоха. Нянька прищурилась.

— Зачем тебе это?

Я хотела соврать. Придумать что-нибудь складное: мол, работу ищу, или еще что. Но врать я никогда не умела, и свекровь этим пользовалась — по моему лицу все читалось, как по открытой книге.

— Свекровь допекла, — выпалила я на одном дыхании. — Готова сбежать куда угодно.

— А муж что же?

— Вдова я! Сил моих уже нет жить с ней. За человека не держит, клюкой тыкает, сплю на сене, ем пресную кашу. А пожить хочется. Для вас поместье может быть мукой, а для меня рай и отдых. Посплю хоть на постели…

Нянька смотрела на меня долгую секунду, потом кивнула. Медленно, понимающе:

— Бедная ты. У меня тоже свекровь была, — сказала она негромко. — Двенадцать лет под одной крышей. Полы заставляла мыть на коленях, хотя щетка рядом стояла. Еду отбирала: мне — жирное, тебе — корки. Мужу моему при мне говорила, что он мог бы получше найти. Не свекровь — свекобра!

— Точно, — прошептала я, и впервые за долгое время что-то похожее на улыбку шевельнулось в уголках губ.

— Ну и зачем мне страдать, если можно не страдать? — вдруг оживилась круглолицая. Она полезла в свой узел, порылась и вытащила сложенные бумаги. — Вот. Рекомендация от агентства. Там написано все, что нужно: опыт, навыки, рекомендации. Только представиться тебе придется мной. И смотри, не проболтайся. А коли проболтаешься, так я скажу, что ты документы украла, ясно?

— Ясно, — сказала я тихо и взяла документы, стараясь унять дрожь в пальцах, — спасибо!

— Да ладно, — отмахнулась круглолицая. — Тебе спасибо. Вернусь домой, при матери побуду, работу другую поищу.

Я спрятала бумаги за пазуху, поближе к телу, туда, где колотилось сердце.

Жаннетта. Теперь меня зовут Жаннетта, и я няня мальчика. Осталось только сбежать из дома незаметно.

Я вышла из таверны в густые сумерки. Ветер с моря утих, но холод никуда не делся — забирался под платок, щипал уши.

Плотнее закутавшись в платок, я понеслась к кладбищу. Цветов у дороги, конечно, не было, рано еще. Но свекровь проверять не будет. Она редко бывала на могиле сына, я и припомнить не могла, когда. На праздник почтения разве что.

Впервые я задумалась, отчего она так спокойна. Редко вспоминает единственного сына, не плачет ночами. Я с тех пор, как увидела малыша, дышать без него не могу. А она есть, спит, треплет языком с торговками, как ни в чем не бывало.

Если б не могила мужа, я бы и вовсе засомневалась, был ли он когда-нибудь или это просто сны.

Деревенское кладбище лежало за низкой каменной стеной на краю деревни, там, где заканчивались огороды и начинался пологий склон к реке. Место было тихое, продуваемое и вечно сырое — даже летом. Я толкнула скрипучую калитку и вошла.

Могилы стояли тесно. Деревянные резные доски, потемневшие от дождей, некоторые совсем вросли в землю. У богатых — каменные плиты с именами, у бедных — просто холмики с табличками, которые размывало каждую весну.

Я остановилась у таблички с именем Рольф Грау.

Холмик еще не успел осесть, но уже зарос жесткой бурой травой. Табличка выцвела, буквы едва читались.

Я присела на корточки, выдернула пару сорных стеблей, подровняла холмик руками, утрамбовала землю у основания таблички, чтобы не заваливалась. Руки сразу стали грязными, но это было даже кстати.

И все это время я ждала, что почувствую хоть что-нибудь. Горе, тоску, благодарность — что угодно, что полагается чувствовать жене на могиле мужа.

Ничего.

Я смотрела на его имя и не могла вспомнить лица. Всплывали куски: тяжелые руки с широкими ногтями, щетина на подбородке, запах — кислый, хмельной, как из бочки с забродившим суслом. Кажется, он много пил.

Вместо памяти лишь обрывки.

Темная кухня. Рольф сидит за столом, перед ним пустой кувшин и опрокинутая кружка. Лужа на столе. Я стою у двери и боюсь войти, потому что он смотрит мимо меня стеклянным взглядом, а это значит — лучше не подходить, лучше не говорить, лучше вообще не дышать. Свекровь за моей спиной подталкивает вперед: «Чего встала, подай мужу ужин!» И он поднимает голову, и в его глазах нет ничего — ни зла, ни любви, ни даже узнавания. Пустота. Как будто я — мебель.

Я моргнула, и видение растаяло.

— Прости, Рольф, — сказала я зачем-то. — Я тебя не помню. Но если у нас с тобой был сын, то приди ко мне во сне, расскажи про него.

Ветер шевельнул бурую траву на холмике, будто ответил. А может, просто ветер.

Я вышла с кладбища, аккуратно притворив калитку, и побрела домой. Теперь торопиться было некуда — пусть свекровь думает, что я долго сидела у могилы и горевала.

Сама я на ходу думала о завтрашнем дне.

Документы за пазухой грели душу. Жаннетта Морель, няня с рекомендациями и опытом.

Завтра мне нужно уйти, чтобы свекровь не хватилась сразу, не побежала искать, не подняла шум. Значит, нужен повод.

В дом я вернулась так поздно, что свет уже не горел. Свекровь дремала у камина, закутавшись в одеяло, но, услышав меня, встрепенулась. На столе стояла ее пустая плошка, тщательно выскобленная.

— Ты долго, — буркнула она, не повернув головы. — Я есть хотела, ждать не стала. Каши не осталось, сама виновата.

Раньше меня бы это задело. Бывало, от обиды щипало в глазах, и я отворачивалась к стене, чтобы свекровь не заметила. Но сегодня внутри было тихо и спокойно.

— Ничего, матушка, — сказала я ровным голосом. — Я у могилки посидела, яблоко нашла в кармане, перекусила.

— Яблоко она нашла, — передразнила свекровь. — Откуда яблоко-то? Купила небось?! Я тут горбачусь, спину ломаю, а ты за моей спиной…

— Дичку! Дичка эта, старая.

Свекровь сплюнула и отмахнулась.

— Посуду помой, совсем порядку в доме нет.

Я молча собрала ее плошку, ложку, кастрюльку, кружку из-под отвара и вышла во двор. Вода в кадке подернулась тонкой коркой льда. Я разбила ее кулаком, сполоснула посуду и тщательно вытерла тряпкой. Руки покраснели, но я почти не чувствовала холода.

Я вернулась и поставила чистую посуду на полку. Свекровь уже легла в кровать и храпела там.

Я прокралась к лестнице на цыпочках, ступая по тем половицам, которые не скрипят — за три года я выучила каждую. Третья от стены, потом сразу пятая, потом у самой стенки до лестницы. Наверх — пропуская вторую ступеньку и предпоследнюю.

Я разделась до нижнего платья, забралась на мешок, подтянула лоскутное одеяло к подбородку и продолжила размышлять, как быть.

В том виде, что я на базаре торгую, в особняк идти нельзя. На порог не пустят. А в летнем платье я и половину дороги не пройду, замерзну.

Купить новое не на что, украсть грешно.

Что, если соврать, что меня обокрали? Нет, врать в глаза я не умела.

Я так и не успела ничего придумать — на меня накатил тяжелый сон.