Это мой ребенок, дракон!

На скулах у него темнела короткая щетина, а на лбу залегла складка, будто он уже успел о чем-то задуматься с самого утра и это что-то его не радовало. Рукава рубахи, закатанные до локтей, обнажали жилистые предплечья, перечеркнутые бледным старым шрамом — длинным, от запястья почти до сгиба.

Я поняла, что стою с открытым ртом и мокрыми руками, с которых капает вода прямо на передник, и что нужно срочно что-то сказать, но язык прилип к небу. Перед глазами мелькнуло, как он держал быка за рога, не напрягаясь, будто придерживал дверь на ветру, и как мимоходом бросил мне тогда: «Это моя работа, беречь свой народ».

Узнает ли он меня? Ту самую, с рынка, скрюченную, которую свекровь ударила клюкой под колени?

Но лорд смотрел на меня без узнавания, только с легким недоумением, и я наконец выдохнула.

— Доброе утро, господин, — голос мой прозвучал сипло, и я откашлялась. — Простите, что я… вот так. Я из агентства. Нянька. То есть няня. Новая. Меня направили к управляющему.

Слова посыпались, как горох из рваного мешка, и я мысленно выругала себя. Жаннетта Морель, няня с опытом и рекомендациями. Стоит перед хозяином поместья мокрая, грязная, заикается и плещется в поилке для лошадей на рассвете.

Дарклайт чуть склонил голову набок, разглядывая меня с тем выражением, какое бывает у человека, обнаружившего в кладовке что-то неожиданное — не опасное, но озадачивающее.

— Из агентства, — повторил он. Голос у него был низкий, спокойный и негромкий — из тех голосов, которым не нужно повышать тон, чтобы быть услышанным. — Рано вы.

— Я пешком шла. Хотела поспеть к началу дня, чтобы не доставлять лишних хлопот, — выпалила я и тут же пожалела, потому что это звучало так, будто я оправдываюсь. Впрочем, я и оправдывалась.

Его взгляд скользнул по моему мокрому подолу, по тяжелой шали на плечах, по каплям воды на камнях. Складка на лбу чуть разгладилась, и в уголке его рта мелькнуло что-то, отдаленно похожее на усмешку, хотя я не была уверена.

— Дорогу развезло? — спросил он ровно.

Я моргнула, не ожидая, что он догадается, и кивнула.

— Вода в поилке — для лошадей, — заметил он, и это явно не было упреком, скорее наблюдением. — Колодец с питьевой водой за углом, если понадобится.

Я спохватилась, полезла за пазуху и дрожащими руками вытащила бумаги, чуть помятые и теплые от тела.

— Вот, это мои рекомендации. Я новая няня для вашего сына.

Он взял бумаги, развернул, пробежал глазами. Читал быстро, но внимательно — я видела, как его зрачки двигаются по строчкам, и казалось, что сейчас он заметит между ними правду: что никакая я не Жаннетта, что рекомендации не мои, что я понятия не имею, как быть няней, и пришла сюда, потому что ребенок в этом доме снится мне по ночам.

— Жаннетта, — произнес он, поднимая глаза от бумаг.

Я не сразу поняла, что он обращается ко мне. Имя прозвучало чужим, как платье с чужого плеча, и я на мгновение замешкалась, прежде чем спохватиться и кивнуть. Пригладила волосы нервным жестом, будто это могло что-то исправить.

— Да, простите. Дорога была долгой, я немного не в себе.

Он смотрел на меня еще секунду, и мне показалось, что он видит насквозь — сквозь чужое имя, сквозь белый передник, сквозь все. Что сейчас скажет: «Ты лжешь», — и позовет стражу, и на этом мой побег закончится, не успев начаться.

Но дракон лишь вернул мне бумаги и негромко сказал:

— Пройдите на кухню, скажите Берте, что я велел вас накормить и напоить. Согрейтесь, обсохните, переоденьтесь. Поговорим после завтрака.

Я не успела даже кивнуть — он уже шагнул мимо меня к конюшне и через несколько мгновений скрылся за углом. Только воздух еще хранил его тепло, странное, неестественное, будто рядом со мной минуту назад стоял раскаленный камень.

Я выдохнула так, словно вовсе и не дышала раньше. Несколько секунд я еще стояла, стараясь угомонить бешеный стук сердца. Говорят, драконы слышат сердца людей. А если правда? Понял, что мне страшно? Решил отложить мой позор?

Толку стоять на холоде все равно не было, я пошла в ту сторону, куда указал лорд Дарклайт.

За низкой дверью с фонарем я действительно нашла кухню. Я сделала шаг и словно нырнула в жар и запахи, от которых у меня мгновенно свело желудок.

Помещение было просторным, с низким закопченным потолком, какие бывают в старинных домах, и огромной печью, занимавшей полстены.

На длинном дубовом столе громоздились горшки, миски, доски с нарезанным хлебом, кувшины, связки сушеных трав под потолком. У очага кипело, шкворчало, булькало — все одновременно и, казалось, само по себе.

Весь этот калейдоскоп вертелся вокруг женщины, которую невозможно было не заметить. Крупная, румяная, с засученными рукавами и длинным передником, который она использовала одновременно как полотенце, как прихватку и как оружие против зазевавшихся служек.

— Молоко! Где молоко? Я десять раз сказала — подогреть, не вскипятить! Если оно убежит, я из тебя самой молоко выжму!

Две девушки-помощницы сновали вокруг нее, как испуганные мышки, а поваренок с горящими ушами расставлял тарелки на подносе с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь.

Я остановилась у порога, не решаясь войти в этот вихрь. Наконец набралась духу:

— Простите… извините…

Никто не услышал. Или не обратил внимания. Толстушка пронеслась мимо меня к шкафу с такой скоростью, что я едва успела отступить, чтобы она меня не сбила.

— Извините! — повторила я громче.

Женщина наконец развернулась ко мне и окинула взглядом — быстрым, цепким, оценивающим, как покупательница на рынке, которая решает, стоит ли товар потраченного времени.

— Что принесла? — спросила она, кивнув на мою корзинку.

— Ничего, я не торговка. Я…

— Тогда чего пришла? Иди отсюдова, не подаем, сами нуждаемся.

— Я новая няня, — выпалила я. — Лорд велел обратиться к Берте, чтобы меня накормили.

Упоминание лорда подействовало, как волшебное слово. Женщина — видимо, та самая Берта — остановилась на полушаге, снова развернулась и посмотрела на меня совсем другими глазами. Не то чтобы ласковее, но внимательнее, как смотрят на человека, а не на досадную помеху.

— Лорд велел, — повторила она и вытерла руки о передник. — Садись тогда в углу и жди. Подам завтрак госпоже и господину, затем тобой займусь.

— Госпожа уехала, — обронила я и тут же прикусила язык, потому что на моих глазах женщина начала багроветь.

— Как уехала? — надвигалась она на меня, словно я была хоть как-то к этому причастна.

— Жена лорда в карете уехала, вот, грязью обдала по дороге, — я указала на пятна.

— Да что ж такое-то! — женщина всплеснула руками. — В ее духе! Уехать, никому не сказав, да еще грязью облить!

Берта махнула передником и скомандовала.

— Все равно подавайте завтрак как есть. Продукты уже перевели.

— А может, сами съедим, лорд-то все равно перекусит простой кашей с хлебом, — робко подал голос поваренок и тут же получил легкий подзатыльник.

— Мы хозяйские продукты не трогаем, у нас своя кладовая, у них своя. Уважать надо!

— А сами-то не уважаете, — буркнул мальчик, потирая затылок, — как о хозяйке говорите грубо.

— Я про еду, дурень деревенский. Еду нужно уважать. А хозяйка сегодня была, завтра нет! Что хочу, то и говорю. Кабы мне что за это было. Я на этой кухне выросла, так на ней и помру. А за то, что я стерву стервой назвала, так за правду лорд меня не выгонит.

— А вот стерва…

Берта снова дала мальчику подзатыльник.

— Это мне можно так говорить, понял? А тебе только госпожа, да хозяйка. Неси, говорю! Остывает!

За несколько минут кухарка разогнала всех, стол, только что ломившийся от еды, опустел, а Берта устало рухнула на табурет.

— В могилу меня сведут. Вон там каша в медном котелке стоит. Это для слуг.

Я благодарно кивнула и пошла к печке. Каша успела остыть, загустела, но запах был чудесный. Как давно я не ела кашу на молоке да еще и с изюмом? С сиротского приюта, не иначе.

Я поставила кастрюльку на еще теплую чугунную конфорку, помешала, нашла на полке простые глиняные плошки, в которых уж точно господам не подают.

— А вам каши положить? — спросила я между делом.

Берта обернулась, потерла поясницу и буркнула.

— Чай нам заваришь, нянька?

Я на всякий случай достала две плошки и, пока каша грелась, поставила кипятиться воду.

Чай я заварила из того, что нашла под потолком на крюках. По запаху определила мяту и ромашку, добавила щепотку сушеного чабреца из глиняного горшочка, что стоял ближе всего к печи.

— А чай-то сам положишь?

— Настоящий чай? — удивилась я. — Он дорогой. Его точно можно?

— Можно, можно, — махнула рукой Берта с усмешкой. — Мне кашу не клади, я чай попью и довольно.

Я осторожно взяла жестяную банку с надписью «чай», открыла, с интересом посмотрела на листья, положила несколько в заварочный чайник под пристальным взглядом кухарки. Она только усмехалась, а я не понимала, мало я положила или много. Но тут уже каша начала убегать.

Сняв кастрюльку с плиты, я положила себе половник каши, разлила заваренный чай по чашкам и села за стол.

На несколько минут на кухне повисла тишина. Я с таким удовольствием ела кашу. Это была не пресная однообразная масса, а что-то глубокое, наполненное вкусом. Нежное молоко, привкус сливочного масла, сладость сахара и изюма.

— Очень вкусно, — сказала я.

Берта хмыкнула.

— Хозяйке нашей скажи, она мою стряпню ругает, стерва.

Я промолчала, потому как не мое это было дело.

— И что в ней хозяин нашел. Видала, какой он у нас красавец? Любую мог заполучить…

— Не засматривалась, — честно призналась я. — Да и взгляд на него поднимать лишний раз боязно. Такая сила от него исходит, что спрятаться хочется.

— Ишь ты, — протянула Берта и подперла щеку кулаком. — А коли он на тебя внимание обратит, тоже прятаться будешь?

— Внимание? — я оторвала взгляд от плошки и непонимающе посмотрела на Берту.

— Как мужчина к женщине, соображаешь?

Я замерла с ложкой на полпути ко рту и уставилась на нее так испуганно, что каша упала обратно в плошку.

— Неужто лорд приставать может? — эта идея никак не укладывалась у меня в голове. — Нет… я людей чувствую. Не такой он. И с чего ему ко мне приставать?

Берта расхохоталась.

— Людей она чувствует. Ничего в мужчинах не смыслишь. Как мимо такой красавицы спокойно пройти? Вот ты глазки сделаешь, улыбнешься кротко, волосы поправишь, обронишь что, вот и…

Я выпрямилась и посмотрела на нее серьезно.

— Каша у вас очень вкусная, а вот разговоры аппетит портят. Я от мужчин подальше держусь, а красоты во мне нет ни на грош. Сама знаю.

Я сказала это, и внутри будто кто-то дернул за нить, и раскрылась старая рана. Воспоминания накрыли с головой.

Маленькая комната с низким потолком. Я стою перед осколком зеркала в двери шкафа и разглядываю себя. Глаза подведены угольком, волосы уложены вокруг головы, украшены цветами. На мне светлое чистое платье, которое мне дали при выходе из приюта. Я расшила его мелкими цветочками.

Вот-вот с рынка должен вернуться муж, и мне отчаянно хочется, чтобы он посмотрел на меня и увидел не прислугу, а жену.

Дверь хлопает. Тяжелые шаги, стук сапог. Я выбегаю, останавливаюсь, расправляю подол.

Рольф сидит за столом, навалившись грудью на столешницу. От него разит хмелем. Он поднимает голову, и его мутные глаза скользят по моему лицу, по фигуре и не задерживаются ни на чем. Рольф роняет голову на руки и всхрапывает.

А за спиной скрипучий смех свекрови: «Ты чего вырядилась так! Думала напугать его, чтоб протрезвел? Юродивую как ни наряжай, юродивой и останется. Ряженой.»

Я бегу наверх, падаю лицом в подушку и рыдаю.

— Эй, нянька! Как тебя по имени-то?

Вопрос Берты выдернул меня из воспоминаний. Растерявшись, я чуть было не назвала свое имя, кашлянула в последний момент и произнесла:

— Жаннетта.

В горле все еще стоял ком, так что я продолжила есть.

Берта, видимо, заметила что-то в моем лице, потому что хитрый прищур исчез, и она заговорила другим тоном — тише, мягче, насколько вообще могла быть мягкой женщина, которая пять минут назад грозилась выжать молоко из помощницы.

— Ты это… не бери в голову. Языком мелю, что помелом мету. А коли нервничаешь перед собеседованием, так спрашивай! Я тут с самого детства служу, все знаю.

Я робко улыбнулась, не зная, с чего начать. Вопросов было много.

— Расскажите мне про мальчика, — попросила я. — Что любит? Как кушает? Чему его учат?

Берта приподняла бровь:

— Откуда ты така? Хоть бы про выходные спросила, про довольствие, сколько комнат в поместье.

Я улыбнулась, закончив есть кашу, пожала плечами и пошла мыть за собой плошку, слушая ответ Берты.

— Мальчик как мальчик, — пожала она плечами, отхлебывая чай. — Эрик его зовут. Два года уж минуло. Ест плохо, привередливый страшно. Кашу ковыряет, хлеб крошит по столу. Ест только теплое, чуть холоднее или чуть горячее — все, не будет. Иногда всем домом пляшем, чтобы накормить.

Я вытерла плошку, поставила на место. Почему-то рассказ Берты вызывал во мне больше улыбку, чем тревогу.

— А играет во что? — спросила я, обернувшись.

— В земле любит ковыряться, как бандит. Книжки с картинками может листать, а потом не нравится что-то, и рвет их сразу. А настроение у него почти всегда плохое, — Берта вздохнула. — Кроме как с отцом, ни с кем толком не ладит. Лорд с ним и гуляет, как может, и укладывает на сон, только у него же самого дел столько, что иногда голодный весь день ходит. А мать… у нее с мальчиком сладу нет. Он словно и не любит ее, а разве может такое быть, чтобы ребенок свою мать родную не любил? Теперь слухи ползут, что мальчик юродивый.

У меня сжалось внутри так, будто кто-то стиснул ребра ладонью.

— А говорит? — голос мой стал совсем тихим.

— Почти нет. Все понимает, а говорить будто и не хочет. Лекарь сказал, здоров, просто характер. Драконья кровь, мол, — Берта покачала головой. — А я так думаю, что тут не в крови дело.

Я молча села за стол и начала пить чай. Он был очень вкусный, только перед глазами стояло воспоминание: мальчик с площади — насупленный, серьезный, с зелеными глазами.

— Берта, — сказала я, и сама удивилась тому, как ровно прозвучал мой голос. — Можно мне на него посмотреть? Одним глазком, чтобы он не видел?

Кухарка нахмурилась.

— Чудная ты, Жаннетта. Зачем тебе до собеседования-то? Может, лорд тебя за дверь выставит сразу.

Я не нашлась что ответить. Этого-то я и боялась, что не понравлюсь дракону, он отошлет меня, а я мальчика так и не увижу. А мне нужно на него посмотреть, чтобы почувствовать. Ведь должна быть причина, почему я слышу его плач ночами? Почему думаю, что это мой ребенок? Мой сын?

Берта еще несколько секунд разглядывала меня, потом шумно выдохнула и поднялась с табурета.

— Ладно, пойдем. Только тихо, как мышки. Они с лордом завтракают.

Она повела меня из кухни узким коридором для прислуги — полутемным, с низким потолком и стенами, обшитыми потемневшим деревом. Пахло воском и сухой пылью. Половицы были старые, скрипучие, и я ступала осторожно, по привычке нащупывая ногой те, что молчат, — годы жизни со свекровью научили ходить бесшумно.

По дороге Берта остановилась у маленькой двери и толкнула ее.

— Глянь. Каморка. Не против тут пока пожить? Пока нормальную комнату не подготовим. Раньше здесь швея наша жила, замуж вышла и съехала.

Я заглянула. Крошечная комнатка — кровать с матрасом под серым полотном, столик у стены, крючок для одежды и узкое окошко, в которое пробивался утренний свет.

— Очень уютно.

Я вежливо улыбнулась, а Берта посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Уж я этот взгляд от любого отличить могла.

Берта открыла было рот, но передумала говорить.

Мы прошли еще немного, и она остановилась у неприметной двери, обитой зеленым сукном, вровень со стеной. На уровне глаз было прорезано маленькое окошко с деревянной заслонкой. Берта осторожно сдвинула ее и кивнула мне.

— Столовая. Гляди, только молча.

Я привстала на цыпочки и прижалась лицом к прохладному дереву.

Столовая была просторная, но не парадная — длинный стол из темного дерева, камин с тлеющими углями, потемневшие картины в тяжелых рамах. Утренний свет падал из высоких окон с узорной расстекловкой и рисовал на каменном полу бледные ромбы.

За дальним концом стола сидел лорд Дарклайт в темном камзоле, застегнутом до горла. Перед ним стояла тарелка, к которой он почти не притрагивался. Он читал какое-то письмо, а другой рукой подносил ложку ко рту мальчика.

Малыш сидел на высоком деревянном стульчике с подставкой для ног.

Я посмотрела на них и мир замер.