Клеопатра и белая кобра

Глава 1. Тридцать девятый разлив Нила

«Если женщина выучила девять языков, чтобы говорить всё хорошо, — богам следует быть настороже».

Из записок придворного врача

Ночью дворец притворялся, что спит. Стража притворялась, что стоит, писцы — что дописали, Нил — что неурожай не его вина. Одна Клеопатра не притворялась вовсе: она лежала с открытыми глазами и честно считала лягушек.

Лягушек в дворцовом пруду было три. Одна фальшивила.

— Я тоже, — сказала она потолку.

Потолок молчал. Он молчал уже тридцать девять лет, и этим был надёжнее всех советников.

Она встала. Тридцать семь шагов от ложа до двери, двенадцать до ниши со светильником, сто четыре — вниз, в архив. Эти числа она знала лучше, чем лица иных родственников. Родственники, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывались либо врагами, либо долгами. Иногда — тем и другим сразу.

Она выросла среди интриг, как другие растут среди садов: к десяти годам отличала искренний комплимент от политического по запаху.

В архиве пахло пылью и мёдом: свитки промазывали мёдом, чтобы мыши не съели мудрость. Мудрость оставалась цела. Мыши, видимо, тоже были должны.

Клеопатра развернула отчёт о зернохранилищах. Цифры стояли сухие, как русло в тот год: «Зерна — мало. Крыс — много. Надежды — см. выше».

Она фыркнула. Это была её собственная приписка трёхмесячной давности. С тех пор не изменилось ничего, кроме того, что крысы научились открывать кувшины. Талантливое поколение растёт без присмотра.

Она села на пол между стеллажами и положила корону на свиток. Корона была тяжёлой — ровно на два маленьких предательства. Она давно заметила: золото весит ровно столько, сколько врёт.

На крыше было лучше. Звёзды стояли по местам, как прилежные писцы: астрономию ей в детстве преподавали не для красоты, а для выносливости — звёзды единственные не требуют ничего.

Внизу дышала Александрия — хлебом, солью, чужой бессонницей. Клеопатра любила этот город, как любят трудного ребёнка: без надежды, но навсегда. За портом уже выстраивались очереди за водой: Нил в тот год скупился, и она велела открыть зернохранилища на три месяца раньше, чем советовали жрецы. Жрецы обиделись. Люди были сыты. Арифметика, по её мнению, сходится.

Она читала Аристотеля в подлиннике и держала в уме три возражения на каждый его тезис; четвёртое возражение — собственное — она берегла для Рима.

С моря тянуло холодом. Она плотнее закуталась в шаль и перечислила завтра по памяти: посол, жрецы, пир в честь дня, в который её родили. День, когда ей будут улыбаться все, а она — в ответ, и никто — никто! — не спросит, как она.

Потому что, если спросят, она ответит. А своего ответа она боялась давно.

Она ругалась по-латыни, считала по-гречески, молилась по-египетски, а улыбалась на том языке, на котором с ней говорили. Иногда поздно ночью она пыталась вспомнить, на каком языке думала в детстве. Получался язык девочки, которая однажды боялась плакать в архиве: чтобы не потревожить свитки.

Когда она вернулась, на её подушке кто-то лежал.

Не муж, не любовник, не убийца. Те хотя бы объявляют о себе: муж — печатью, любовник — духами, убийца — скрипом. Этот лежал тихо, вежливо, свернувшись браслетом, и был белым, как молоко, которое решило стать царицей.

— Кобра, — сказала Клеопатра с уважением. — В моей постели. Если ты пришла меня укусить — встань в очередь. У меня расписание до осени.

Кобра подняла капюшон. На капюшоне был рисунок бледного золота, удивительно похожий на маленькую диадему. Глаза — две капли старого мёда: тёплые, но видящие насквозь. Размером — скромный браслет.

— Это твой окончательный облик? — спросила Клеопатра.

— Это то, что осталось после твоей вежливости, — ответила кобра. Голос у неё был сухой и спокойный — голос хорошего счетовода. — Я не кусаю. Я пришла жить к тебе.

Клеопатра не упала в обморок. Она слишком много видела, чтобы падать: брата-мужа, мешок с грязным бельём вместо триумфального ковра, римлян, которые называют себя друзьями. Говорящая кобра была, честно говоря, самым приятным сюрпризом месяца.

— Кто ты?

— Твой гнев.

Клеопатра моргнула. Села на край ложа, стянула волосы лентой — быстро, не глядя, как солдат стягивает повязку. Волосы были цвета мёда, оставленного на солнце; пальцы — тонкие, с мозолью на среднем пальце правой руки от тростникового пера: единственная царица, которая сама писала свои отчёты.

— Я не злюсь, — сказала она. — Я просто устала.

— Это и есть злость, — сказала кобра, — которой двадцать лет запрещали быть.

— А у гнева есть имя?

— Появится, — сказала кобра, — когда ты перестанешь меня бояться и назовёшь вслух. А пока — зови просто «ты».

Тишина. Фальшивая лягушка квакнула за окном. На этот раз это прозвучало как тост.

— Ошибаешься, — сказала наконец Клеопатра. — Я самая спокойная женщина отсюда до Мемфиса. Я улыбаюсь послам. Я улыбаюсь жрецам. Я улыбаюсь, когда мне рассказывают, будто меня привезли к Цезарю в ковре, хотя это был мешок с грязным бельём.

— В ковре? — кобра заинтересованно приподняла капюшон.

— В мешке. Я чихнула по дороге три раза и неделю пахла солдатской туникой. А теперь меня рисуют на стенах лежащей на шёлке. Шёлк! Переживу этот разлив — введу налог на дурные легенды.

Кобра рассмеялась. Смех у неё был тихий — шелест папируса.

— И ты не злишься?

— Я иронизирую, — достойно ответила Клеопатра. — Это злость, получившая хорошее образование.

— Нет, — сказала кобра. — Это злость, которая села в кресло и решила отдохнуть. А я пришла встать. Я белая от молчания, царица. Злость, когда кричит, — красная. Когда молчит — белеет.

— У тебя есть слабости? — спросила Клеопатра, чтобы не молчать.

— Одна. Мёд. Злость любит сладкое: всё детство ей не давали.

В тридцать девять её лицо было интересным, а не красивым, и Клеопатре это нравилось: красота требует, чтобы на неё смотрели, интересность — чтобы её слушали. Но сейчас впервые за долгие годы её смотрели. Без восхищения. Без страха.

Она рассмеялась — легко, как смеялась в детстве, ещё не зная, что смех тоже политический инструмент. И в тот же миг из глаза упала слеза. Одна. Прямо на лён.

— Это что? — спросила кобра.

— Роса.

— В спальне? Ночью?

— У меня свой климат, — Клеопатра вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Не записывай.

— Я не записываю, — сказала кобра. — Я запоминаю. Это моя работа.

Утром Хармиан вошла с подносом и застала госпожу беседующей с подушкой.

— Царица, — осторожно сказала Хармиан, ставя поднос, — ты с кем…

— С собой, — сказала Клеопатра. — Я побеждаю.

Хармиан кивнула с лицом человека, который служит царице двадцать лет и видел хуже. Например, как царица в шестнадцать спорила с картой Нила. Карта проиграла.

— Сегодня твой день, — сказала Хармиан. — Тридцать девять.

— Знаю, — сказала Клеопатра. — Я посчитала.

— И что пожелала себе?

— Подарок, — сказала Клеопатра. — Я подарила себе день без «да». Если кто-то попросит меня о чём-нибудь, запиши. Я подумаю об этом в следующий разлив. Кстати, передай повару: дочь Таис перестала есть. Я заметила.

— Как?

— Она снова рисует на песке. Сытый ребёнок рисует лодки. Голодный — хлеб. Пусть ей носят тёплые лепёшки с мёдом. И не говори, что это я. Скажи — от лягушек.

Хармиан приподняла брови.

— В полдень придёт римский посол.

— Пусть приходит, — сказала Клеопатра.

Белая кобра на её плече подняла капюшон. Хармиан посмотрела на плечо госпожи. Там никого не было. Но Хармиан знала: если плечо царицы стало легче, значит, на нём кто-то сидит.

— Мёду принести? — спросила она.

— Принеси, — сказала Клеопатра. — И инжира. Мне сегодня тридцать девять. Если не сейчас, то когда.

— И ещё, — сказала Хармиан у двери, — повар спрашивает, правда ли, что ты велела ввести налог на дурные легенды.

— Правда, — сказала Клеопатра. — Начните с ковра.

Кобра одобрительно зашипела. Это прозвучало как «наконец-то».

За окном квакнула четвёртая лягушка. Раньше она никогда не квакала: молчала весь год — и вот решилась. Клеопатра улыбнулась и пошла навстречу послу — учить его новому слову. Слово было короткое. Три буквы. И очень красивое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.