Красный Легион

Буквально, на уровне тела: мышцы Михаила теряли прежнюю мощь, раны заживали медленнее, старые травмы возвращались. Вчера народная вера делала его почти неуязвимым, а сегодня тот же народ, сам того не понимая, снимал с него броню. К 1983 году появились и другие трещины: в Норильске-16 группа прометеев подняла бунт и ушла в тайгу, затем к беглецам начали прибиваться люди из совершенно разных закрытых программ. Мария Соколова — Мороз — принесла с собой холод и ненависть. Артём Веденин, ведомственный «Стриж», умел отнимать движение у пули, машины или человеческого удара и превращать украденный импульс в собственную скорость. Бывший сапёр Виктор Мальцев, «Рубеж», ставил силовые плоскости, о которые ломались пули и броня. Выпускник авиационного института Лев Арсеньев, «Зенит», менял направление локальной гравитации. Павел Корнеев — бывший член Красного Легиона, когда-то представленный стране как «Камертон», — слышал мир через вибрацию и мог разрушать материю резонансом. Оксана Белова — «Темп» — управляла скоростью времени. Ирина Белова, «Фантом», проходила сквозь стены и исчезала вместе со всем, что удерживала в фазовом поле. Сергей Ракитин, «Урал», управлял железом и сталью. Бывшая военная связистка Лариса Чехова, «Импульс», чувствовала электрические и магнитные поля как нервную систему города. Самым опасным среди них считался химик Денис Круглов — «Распад»: он умел заставить сталь, бетон и человеческую ткань потерять внутреннюю связь и рассыпаться. Красивой подпольной армии из них так и не получилось. Они прятались, крали еду и медикаменты, спорили, иногда дрались друг с другом и понятия не имели, что делать со свободой, потому что жизнь без приказа оставалась для большинства совершенно неизученной.

Никакого общего названия они себе не дали. В бумагах КГБ проходили как «беглые носители», «утраченные активы» и «неконтролируемые прометеи», Иволгин предпочитал выражение «террористическая группа Добрынцева». Сами они чаще пользовались обычными именами. Позывные оставались привычкой старых объектов и операций — удобной, когда нужно крикнуть одно слово в рацию и успеть выжить. Позже рядом с ними появился Красный Богатырь — без плакатного блеска, в старой броне, с бородой и уменьшающейся силой. Роль лидера возникла сама: однажды во время очередного спора все вдруг стали ждать, что скажет Михаил. В МВД на это смотрели с завистью, причём завидовали прежде всего полномочиям, а чужие страдания мало кого интересовали.

Генерал Родионов считал несправедливым, что КГБ распоряжается лучшим оружием страны единолично. В 1984 году его люди украли часть технологии и создали «Зэк-48» — программу превращения заключённых в сверхлюдей. Если «Прометей» был государственным заводом, «Зэк-48» оказался подпольной автомастерской, где реактивный двигатель пытались собрать из украденных деталей, проволоки и чужой ненависти. Разряд, Кислота, Камнепад, Жара, Мутант, Гробовщик, Марево, Удав — каждому обещали, что хорошая служба однажды вернёт свободу.

Дату оставили без уточнений, а над всей системой по-прежнему стояла Виктория Стрелецкая — майор КГБ, обычный человек среди богов, лишённый силы поднять танк, пережить пулю или читать мысли, но годами заставлявшая тех, кто всё это умел, ждать её разрешения перед каждым шагом. Слабости она знала точно. Григорию достаточно было показать свежую фотографию Лиды. Зое — назвать новый адрес матери. Нине — напомнить, что Виктор и Тамара Соловьёвы находятся под круглосуточным «сопровождением». Валентине — сказать, в какой школе сегодня находится её дочь Катя. Иконе — показать мать, выходящую из магазина рядом с незнакомым мужчиной в штатском. Даже у Пламени существовал человек, к которому он был привязан сильнее, чем признавал: младший брат Илья. У самого Коллектива была Вера — младшая сестра, чьё спокойное существование вне проекта зависело от его послушания. Система не искала одну идеальную цепь. Она плела сеть.

Стрелецкая видела в себе профессионала, а образ злодея считала удобной сказкой для людей, которым требуется простой виновник. В её арифметике всё складывалось без противоречий: сверхлюди без контроля способны уничтожить обычных людей, более сильное государство однажды уничтожит слабое, а несколько сломанных судеб ради безопасности миллионов превращаются из садизма в расчёт. Виктория прожила внутри этой логики достаточно долго, чтобы кровь на полях вычислений стала для неё почти невидимой.

У Виктории оставалась одна старая личная рана, которую она годами держала отдельно от работы. В 1968 году её младший брат Володя уехал в пионерский лагерь и исчез. Она искала его до тех пор, пока жизнь сама не сформулировала главный урок: закрытые двери открываются обладателям правильного удостоверения, а громкий стук лишь утомляет охрану. Виктория получила такое удостоверение, и двери одна за другой начали поддаваться, только одна всё ещё оставалась закрытой. К осени 1985 года Красному Легиону исполнилось десять лет.

Москва готовилась праздновать, на улицах развешивали портреты Родины-Матери. В типографиях печатали юбилейные буклеты, школьники репетировали приветствия. Оркестры разучивали марши. Рабочие красили ограждения на Красной площади, чтобы ржавчина не попала в телевизионный кадр. Центральное телевидение готовило многочасовую праздничную трансляцию. В партийных кабинетах спорили, кто будет стоять ближе к мавзолею. В закрытых клубах составляли списки гостей на ночные приёмы. Страна ждала праздника. В одном из управлений КГБ к тому времени уже заказали дополнительные медицинские койки.

В другом согласовали резерв мешков для тел. Кто-то напечатал таблицу, где человеческие смерти были разбиты по категориям и округлены до удобных чисел. Документ прошёл несколько кабинетов, получил подписи, печати и аккуратную красную папку. Никто из подписавших не считал себя убийцей. Они считали себя людьми, которые заранее думают о последствиях. До седьмого ноября оставалось несколько недель. Красный Легион должен был снова выйти к народу. И впервые за десять лет почти никто из тех, кто выйдет на площадь, уже не был тем человеком, которого изображал его собственный плакат.

ПРОЛОГ

1975 год. Комплекс «Прометей-Гамма». Под Свердловском.

Телевизор «Рубин» показывал американца в обтягивающем костюме, который летел над нарисованным городом и улыбался так уверенно, будто всю жизнь точно знал, где находится камера. Изображение двоилось, плёнка была третьей или четвёртой копией, переведённой с какого-то западного показа, но генерал Петров смотрел внимательно. На столе перед ним лежали фотографии людей, способных делать почти всё, что происходило на экране, только без спецэффектов, страховки и привычки спрашивать разрешение у режиссёра.

В кабинете пахло табаком, армянским коньяком и вентиляцией из соседнего лабораторного корпуса. Последняя приносила слабый запах формалина, к нему здесь привыкали за неделю. Через месяц переставали замечать. Через год, если переводили на другой объект, иногда начинали скучать. Майор Виктория Стрелецкая стояла у стены, держа руки за спиной. Ей было тридцать с небольшим, но неподвижность делала её старше. Тёмные волосы были собраны так туго, что ни одна прядь не позволяла себе существовать отдельно от причёски. Китель сидел идеально, сапоги блестели. На левой ладони, там, где большой палец переходил в запястье, белел старый шрам.

Рядом с Петровым сидел Иволгин — человек, которого официально называли консультантом по идеологическому сопровождению специальных программ. Неофициально его работа заключалась в том, чтобы объяснять начальству, как превратить что угодно в повод для гордости. Танковую аварию — в подвиг экипажа. Провал урожая — в борьбу с погодными условиями. Секретный биологический эксперимент над детьми — в будущее человечества.

У окна стоял ещё один человек — полковник Дроздов. Он почти не участвовал в разговоре и оттого казался менее значительным, чем Петров. Ошибка была естественной. Дроздов вообще предпочитал выглядеть человеком, который просто присутствует при принятии решений, пока окружающие не обнаруживали, что решения почему-то совпали с тем, чего хотел он. Перед ним лежала тонкая папка без подписи. В ней уже были предварительные расчёты стоимости будущего подразделения, нормативы потерь и список ведомств, которым ни при каких обстоятельствах нельзя было давать прямой доступ к носителям «Прометея». В верхней части списка стояло МВД.

Сейчас Иволгин смотрел на американского героя и морщился.

— Плащ непрактичный, — сказал он.

Петров оторвался от экрана.

— Что?

— Плащ. В двигатель затянет. И трусы снаружи. Наш народ такое не поймёт.

— Наш народ и не такое понимал.

— Понимал, потому что мы объясняли.

Петров фыркнул, налил себе ещё коньяка и ткнул пальцем в экран. Американец поймал падающий автомобиль. Машина смялась в его руках, но люди внутри почему-то остались живы.

— Вот это они продают, — сказал генерал. — Мечту. Человек сильный, красивый, добрый. В одиночку решает все проблемы. Никому не подчиняется, но почему-то всегда делает правильно. Буржуазная сказка.

Иволгин кивнул.

— Очень удачная буржуазная сказка.

Петров посмотрел на него тяжело.

— Я не просил оценивать буржуазию.

— Я оцениваю технологию, товарищ генерал. У них герой существует только на экране, а дети уже хотят быть похожими на него. У нас герой существует в соседнем корпусе, но дети о нём не знают. Получается, мы проигрываем людям, которые нарисовали то, что мы реально умеем делать.

Петров снова посмотрел на экран, потом на фотографии. На верхней лежала Валентина Руднева, снятая после испытания на полигоне. На фотографии она стояла среди бетонных обломков в простой серой форме, без плаща, венка и золотой отделки, которые ещё не придумали. За её спиной лежал перевёрнутый БТР.

— Поэтому партия хочет команду, — сказал генерал. — Публичную. Чтобы не просто в подвалах работали. Чтобы народ видел.

Стрелецкая не шевельнулась.

— Публичность увеличивает риски утечки, товарищ генерал.

— Спасибо, майор. Именно за этим тебя позвали. Я бы сам не догадался.

— Тогда я должна понимать задачу.

Петров выключил телевизор. Американец исчез, оставив на выпуклом стекле серое пятно.

— Задача простая. Из того цирка, который учёные выращивали двадцать лет, сделать подразделение. Сильное, дисциплинированное и достаточно красивое, чтобы его можно было поставить перед камерой. Официально — герои Советского Союза нового типа. Неофициально — резерв особого назначения. Будут ловить наших беглецов, работать по террористам, ездить туда, куда обычную группу посылать дорого. Если понадобится, разгонят толпу. Если очень понадобится — войдут в чужую страну и выйдут до того, как кто-нибудь поймёт, кто это был.

Иволгин поднял палец.

— И обязательно должны нравиться детям.

Стрелецкая перевела на него взгляд.

— Зачем?

— Потому что взрослый гражданин верит газете из привычки. Ребёнок верит по-настоящему. Это гораздо ценнее.

Эта фраза покажется Виктории особенно интересной через несколько часов. Пока она просто запомнила её, Петров подвинул к ней стопку папок.

— Тридцать семь кандидатов. Десять более-менее стабильных. Из них соберёшь ядро. Руднева обязательна — наверху уже видели плёнку. Добрынцев тоже. Остальных выбирай сама. И ещё одно: командиром для публики будет Руднева. Народ любит простые картинки. Сильная женщина, Родина, мать, война, всё понятно. Но реально командовать будешь ты.

— Она знает?

— Узнает, когда потребуется.

Иволгин усмехнулся:

— Лучше, если не потребуется.

Стрелецкая взяла папки. Первая была подписана: «РУДНЕВА ВАЛЕНТИНА СЕРГЕЕВНА». Вторая: «ДОБРЫНЦЕВ МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ». Третья: «РЯБОВА ЗОЯ ВИКТОРОВНА». Потом Никитин, Соловьёва, Волков, Жуков, Корнеев. У некоторых на обложках стояли красные полосы, у некоторых — жёлтые. На нескольких чёрным карандашом было написано «не рекомендован к публичному использованию».

— А если никто не подойдёт? — спросила Виктория.

Петров пожал плечами.

— Тогда выберешь тех, кто подойдёт лучше остальных.

— А остальные?

Генерал посмотрел на неё так, будто вопрос был странным.

— Здесь дефицит помещений, майор. Не заставляй меня объяснять хозяйственные вещи.

Стрелецкая поняла, она всегда быстро понимала. Сектор-7 находился ещё на сорок метров ниже основного лабораторного комплекса. Лифт опускался туда почти минуту, и за это время Виктория успела прочитать первые четыре страницы досье Валентины Рудневой. Отец — фронтовик, мать — медсестра. Сталинград. Комсомол. Добровольное участие в программе взрослых носителей, показатели адаптации выдающиеся. Дочь — Екатерина, 1970 года рождения, живёт у бабушки, пока мать «на длительных сборах». Возле этой строки стояла маленькая синяя отметка отдела режима: «социально значимая связь, категория А». Психологический профиль: выраженная потребность в защите слабых, высокая лояльность коллективу, склонность принимать ответственность за окружающих.

Внизу её встретил молодой инженер с круглыми очками и лицом человека, который хотел бы когда-нибудь командовать хотя бы собственной лабораторией.

— Майор Стрелецкая? Техник второго ранга Раков. Нам сказали предоставить всё содействие.

— Тогда начните с того, что перестаньте говорить «нам сказали». Кто сказал?

Техник моргнул.

— Полковник Дроздов из управления, товарищ майор.

Виктория запомнила фамилию, за бронестеклом начинался полигон. Огромный зал был разделён бетонными стенами на сектора. Где-то гудели трансформаторы, где-то работала гидравлика. В дальнем отсеке что-то тяжёлое ударило по металлу, и пол под ногами едва заметно дрогнул.

— Начнём с Рудневой, — сказала Стрелецкая.

Валентина появилась через две минуты. Высокая, широкоплечая, с русыми волосами, собранными назад. На ней была обычная тренировочная форма без знаков различия. Никакого монументального образа, никакой Родины-Матери. Просто очень сильная женщина, которой надоело, что мужчины в белых халатах каждый день проверяют, насколько она сильная.

— Майор, — сказала она и кивнула.

Не «товарищ майор». Виктория отметила это, но не поправила.

— Задачу знаете?

— Поднять платформу, перенести, поставить в квадрат.

— Выполняйте.

За стеной включилась сирена. На рельсах выехала стальная платформа с бетонными блоками. Вес — сорок две тонны. Валентина подошла, присела, взялась за край и подняла конструкцию так буднично, будто передвигала стол. Металл под её пальцами промялся, она сделала несколько шагов. И тут сверху сорвалась лампа. Мелочь. Обычный промышленный светильник, килограммов двадцать. Он падал прямо на техника, стоявшего у пульта. Раков замер, хотя до него было метра четыре. Валентина бросила платформу. Сорок две тонны рухнули на бетон, зал содрогнулся. Руднева оказалась возле техника раньше лампы, поймала светильник одной рукой и осторожно положила на пол.

— Целы?

Раков кивнул. Начальник испытаний начал орать из динамика:

— Руднева! Вам приказали не отпускать платформу!

Валентина посмотрела на камеру.

— Под ней никого не было.

— Приказ есть приказ!

— А человек есть человек.

Стрелецкая сделала первую запись в блокноте: «Приоритет защиты гражданских выше формальной команды. Не ломать. Перенаправлять через понятие долга». Ей ещё предстояло узнать, что через десять лет эта строка вернётся почти дословно. Затем Валентина летала, разбивала бетон и выдерживала очередь из крупнокалиберного пулемёта в специальном тире, пули плющились о её кожу и падали на пол, а сама Руднева оставалась невозмутимой. После испытания она первым делом подошла к стрелку и спросила, всё ли у него в порядке со слухом после собственного оружия.

Иволгин, наблюдавший из соседней комнаты, был в восторге.

— Вот она, — сказал он. — Родина-Мать.

Стрелецкая повернулась.

— Что?

— Имя. Образ. Родина-Мать. Дадим ей венок из колосьев. Красный плащ. Белый с золотом костюм. Что-нибудь в руки.

— Автомат.

Иволгин посмотрел на неё с почти физической болью.

— Майор, автомат есть у каждого солдата. Она должна держать символ.

— Символом трудно убивать.

— Значит, сделаем символом то, чем удобно убивать.

Так серп и молот впервые появились не на государственном гербе, а в техническом задании оружейному цеху. Следующим был Михаил Добрынцев. Стрелецкая ожидала увидеть ещё одну гору мышц. В досье стояли фотографии, где он поднимал грузовик, ломал бронеплиту и выдерживал падение с высоты. Вживую Михаил оказался крупным, но не невероятным. Высокий мужчина с простым лицом, широкими ладонями и слишком добродушной улыбкой для этого места.

— Товарищ майор, — сказал он. — Можно вопрос?

— После испытания.

— Тогда у меня будет уже два.

— Начинайте.

Первый тест оказался посредственным. Михаил поднял шесть тонн, потом восемь, на десяти заметно напрягся. По документам должен был поднимать в три раза больше.

— Препарат? — спросила Стрелецкая.

Раков покачал головой.

— Не в препарате дело. С ним всегда так. Утром может танк сдвинуть, вечером шкаф попросит помочь нести.

— Причина?

— Психогенная корреляция. Мы ещё изучаем.

Иволгин, до этого скучавший, неожиданно оживился.

— А можно людей пустить?

Раков не понял.

— Каких людей?

— Любых. Солдат. Лаборантов. Только скажите им заранее, что сейчас выйдет самый сильный человек Советского Союза.

Стрелецкая посмотрела на Иволгина. Тот улыбнулся. Через пятнадцать минут на маленькую наблюдательную трибуну согнали два десятка срочников. Им показали короткую плёнку с лучшими испытаниями Добрынцева. Иволгин сам вышел перед ними и, не имея ещё официального имени, представил Михаила как «советского богатыря новой эпохи». Солдаты сначала хмыкали. Потом увидели, как Михаил поднял пятнадцать тонн. Перестали хмыкать. На двадцати кто-то тихо сказал: «Ни хрена себе». На двадцати пяти начали аплодировать.

Михаил будто вырос прямо у них на глазах. Плечи расправились, движения стали легче. Он подошёл к испытательной бронеплите, которую час назад не смог пробить полностью, и ударил. Стальной лист выгнулся наружу, крепления вырвало из бетонной рамы. Плита пролетела несколько метров и врезалась в стену. В помещении стало тихо.

— Ещё раз, — сказала Стрелецкая.

Ему дали более тяжёлую плиту, Иволгин попросил солдат скандировать. Они начали нестройно, смеясь:

— Бо-га-тырь! Бо-га-тырь!

На третьем повторе Михаил улыбнулся, на пятом расколол плиту. Стрелецкая почувствовала то редкое состояние, которое у неё заменяло удивление.

— Он зависит от свидетелей.

Раков кивнул.

— От отношения свидетелей. Если вокруг считают его слабым, показатели падают. Если уверены, что он герой, — растут. Мы проверяли внушением, ложными результатами, групповой реакцией. Всё подтверждается.

Иволгин смотрел на Михаила так, как бухгалтер смотрит на только что найденный источник бесплатного сырья.

— Плакаты, — сказал он.

— Что?

— Газеты. Радио. Кино. Детские книги. Если эта штука работает через веру, мы можем производить ему силу типографским способом.

Стрелецкая медленно перевела взгляд на него.

— И забирать тем же способом.

Иволгин улыбнулся ещё шире.

— Вот поэтому, майор, вы занимаетесь безопасностью, а я — культурой.

После испытания Михаил всё-таки задал свои вопросы.

— Первый: солдаты настоящие?

— Настоящие.

— Хорошо. Второй: а что будет с теми, кого не возьмут?

Стрелецкая чуть задержала ответ.

— Их распределят по другим направлениям программы.

Михаил кивнул, ему этого хватило. Тогда ещё хватило. Зоя Рябова вошла на полигон уже с нанесённой пудрой. Испытания здесь были вторичны: мать ещё раньше приучила её никогда не появляться перед незнакомыми людьми «неподготовленной». Ей было чуть за двадцать, но в некоторых выражениях лица оставалось что-то детское, особенно когда она думала, что на неё не смотрят.

— Аврора, — сказал Иволгин почти сразу.

— Испытание ещё не началось, — заметила Стрелецкая.

— Мне достаточно волос.

Зоя услышала.

— А если я провалю испытание?

Иволгин пожал плечами.

— Тогда имя достанется другой.

Плазма появилась между её ладонями через секунду. В дальнем конце ангара стоял списанный танк. Зоя выбросила руку. Бело-голубой сгусток прошёл через башню, будто броня была сделана из воска. Металл раскалился, потёк, пол под машиной задымился. Техники за стеклом невольно отшатнулись, Зоя смотрела не на танк. На Иволгина.

— Имя моё, — сказала она.

Он засмеялся. Стрелецкая записала: «Высокая потребность в признании. Чувствительна к образу матери и публичной оценке». Григорий Никитин не понравился Иволгину внешне.

— Слишком рабочий, — сказал он.

— Это плохо? — спросила Виктория.

— Для плаката? Нет. Для крупного плана — нос широкий.

Григорий услышал и хмыкнул.

— Могу сузить об дверь.

Он был огромным даже до активации способности. Когда кожа и мышцы начали уплотняться, тело стало напоминать вырубленную из гранита фигуру. В него стреляли резиновыми пулями, потом настоящими. Он прошёл через кирпичную стену, потом через бетонную. После третьего испытания спросил только одно:

— Квартиру сестре правда дадут?

Стрелецкая посмотрела в его досье, Лида Никитина. Младшая сестра, медицинское училище. Очередь на жильё.

— Если вы будете полезны программе, ваша семья будет обеспечена.

Григорий кивнул. С этого момента она уже знала, как им управлять. Нина Соловьёва исчезла раньше, чем инструктор успел произнести её фамилию полностью. Потом появилась на другом конце полигона с чужим яблоком в руке.

— Это было моё, — сказал техник.

Нина откусила.

— Было.

Она была маленькой, худой и постоянно голодной. Мир вокруг неё существовал слишком медленно. Когда обычный человек делал вдох, она успевала пройти по комнате, прочитать половину листа и вернуться. На испытании Нина разоружила четверых солдат до того, как первый понял, что пистолета в руке больше нет. Потом аккуратно разложила магазины на столе и спросила, можно ли ей наконец поесть.

— Ласточка, — сказал Иволгин.

— Почему?

— Быстрая. Маленькая. Народ любит птиц.

— А если мне не нравится?

— Народ всё равно любит птиц.

Нина показала ему средний палец так быстро, что он не был уверен, видел ли это. Стрелецкая видела. Промолчала. Иван Волков вошёл в огнеупорную камеру сам, без команды. Он был красив той хищной красотой, которая нравилась фотографам и настораживала людей, привыкших смотреть в глаза. Ему поставили задачу уничтожить три мишени и не повредить две фигуры заложников. Пламя вырвалось из его рук широкой волной.

Через несколько секунд горели все пять фигур.

— Вы уничтожили заложников, — сказала Стрелецкая через переговорное устройство.

Иван пожал плечами.

— Значит, террористам не достались.

— Задача была другой.

— Зато красиво.

Иволгин впервые за день не улыбался. Стрелецкая попросила открыть камеру и вошла внутрь лично. Пол ещё дымился.

— Вы понимаете, что можете не попасть в подразделение?

Иван улыбнулся.

— Попаду.

— Почему вы так уверены?

— Потому что вам нужен человек, который сделает то, что остальные будут потом вспоминать по ночам.

Стрелецкая смотрела на него несколько секунд, он оказался умнее, чем ей хотелось. В блокноте появилась запись: «Садистические черты выражены. Высокая эффективность. Нуждается не в запугивании, а в дозированном доступе к санкционированному насилию. Никогда не позволять самостоятельно выбирать цель». Аркадий Жуков, будущий Коллектив, сначала показался противоположностью Волкова. Он почти не смотрел людям в глаза. Говорил тихо. Извинялся, когда случайно слышал лишнее. В досье отдельно значилась младшая сестра Вера — единственный близкий человек, которого Аркадий регулярно просил не втягивать в проект.

Его способность оказалась гораздо хуже формулировки «телепатическая связь». Аркадий мог соединять несколько сознаний в единую сеть, передавать ощущения и мысли, координировать группу без слов. А если уходил глубже — перехватывал моторный приоритет. Не внушал человеку желание поднять руку. Просто поднимал её вместо него.