Красный Легион

Команду. Это было опаснее. Отдельного человека можно сломать через его собственный страх. Группа способна начать делиться страхами, а потом однажды обнаружить, что у неё есть общий враг. Поэтому первое, чему Стрелецкая собиралась их научить, было не взаимодействие. Зависимость от неё.

— Завтра на площади будет много людей, — сказала она. — Они не знают ваших настоящих имён. Не знают, где вы живёте. Не знают, что вам снится. Не знают, чего вы боитесь. И знать не должны. Для них вы будете теми именами, которые вам дали. Для них Родина-Мать не бывает уставшей. Красный Богатырь не боится. Аврора не плачет. Гранит не сомневается. Ласточка никогда не опаздывает. Пламя контролирует огонь. Коллектив контролирует разум. Камертон слышит врага раньше, чем враг успевает подумать о нападении.

Павел едва заметно поморщился на последней фразе.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил Григорий.

— Смотрите на меня.

— Вы будете на площади?

— Я буду там, где должна быть.

Михаил поднял руку, будто всё ещё сидел на школьном уроке.

— А можно просто сделать так, чтобы ничего не пошло не так?

Иван усмехнулся.

— Богатырь, ты точно не из сказки?

Михаил повернулся к нему.

— А ты точно не из уголовного дела?

Нина засмеялась первой, потом Григорий. Даже Аркадий улыбнулся, Стрелецкая сохранила серьёзное лицо. Но позволила им закончить.

— Спать, — сказала она. — Подъём в пять.

Они начали расходиться, Валентина задержалась.

— Майор.

— Да?

— Они хорошие люди.

Стрелецкая посмотрела на пустеющий коридор. Пламя как раз поджёг кончик сигареты пальцем, хотя курить в помещении было запрещено. Нина украла её у него раньше, чем он сделал первую затяжку. Григорий пытался объяснить Нине, что от курения она ещё быстрее проголодается. Михаил что-то тихо говорил Аркадию. Павел стоял немного в стороне и слушал весь комплекс.

— Некоторые, — сказала Виктория.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Валентина нахмурилась.

— Если мы делаем из них героев, надо обращаться с ними как с героями.

Стрелецкая посмотрела ей прямо в глаза.

— Нет. Если мы делаем из них героев, надо сделать так, чтобы они выполняли работу героев. Это не одно и то же.

Руднева промолчала. Ушла. Виктория осталась одна, на стене напротив висела схема эвакуации. Под ней — красный телефон. Рядом — дверь в служебный коридор, ведущий к архиву. В кармане кителя у Стрелецкой лежала маленькая фотография: мальчик лет десяти с моделью самолёта в руках, щурящийся от солнца. Володя. Она носила снимок не из сентиментальности, по крайней мере, так говорила себе. Просто иногда напоминала себе, почему однажды решила никогда больше не стоять перед закрытой дверью без права её открыть.

Телефон зазвонил.

— Стрелецкая.

— Майор, Петров. Не спишь?

— Нет.

— Хорошо. Завтра чтобы без сюрпризов. На трибуне половина Политбюро. Если хоть один твой цирковой урод чихнёт не в ту сторону, у меня случится инфаркт, а тебя поставят руководить голубями на ВДНХ.

— Поняла.

— И ещё. Добрынцев. Следи особенно.

— Почему?

— Иволгин считает, что он может стать популярнее Рудневой. А Дроздов уже попросил отдельный ежемесячный отчёт по динамике его показателей.

— Это проблема?

Петров помолчал.

— Любая вещь, которую слишком сильно любит народ, рано или поздно становится проблемой для государства.

Связь оборвалась, Виктория медленно положила трубку. На следующее утро Москва была холодной, серой и идеально готовой к празднику. Красная площадь блестела после ночного дождя, на трибунах теснились приглашённые. Вдоль ограждений стояли школьники с флажками, военные колонны ждали команды. Операторы Центрального телевидения проверяли камеры. Диктор репетировал текст, в котором слово «впервые» встречалось семь раз за две минуты. Красный Легион ждал в проезде за Историческим музеем. Валентина держала молот на плече, серп висел в специальном креплении. Валентина выглядела настолько величественно, что даже охрана невольно старалась стоять ровнее.

Михаил выглядывал из-за колонны на детей.

— Они правда ради нас пришли?

— Ради праздника, — сказала Аврора.

— Значит, немного и ради нас.

Нина жевала бутерброд.

— Если будут давать конфеты, предупредите.

Гранит поправлял перчатку.

— Ты уже три съела.

— Я быстро ем.

— Ты всё быстро делаешь.

— Наконец-то кто-то понял.

Иван смотрел на кремлёвские стены.

— Интересно, сколько времени они горят.

— Волков, — раздался голос Стрелецкой в наушнике.

Иван поднял руки.

— Просто исторический интерес.

Коллектив закрыл глаза. Сеть включилась осторожно, только между членами группы. На секунду каждый почувствовал остальных: спокойную тяжесть Валентины, возбуждение Михаила, напряжённую пустоту Зои, голод Нины, тревогу Григория, удовольствие Ивана, усталость Аркадия и бесконечный поток звуков, в котором жил Павел. Потом Аркадий ослабил связь.

— Готовы, — сказал он.

В наушнике прозвучал голос Стрелецкой:

— Легион. Выход.

Они вышли, сначала толпа не поняла, что видит. Потом Родина-Мать поднялась в воздух. Красный плащ развернулся за ней, как знамя. Солнце на секунду пробилось сквозь низкие облака и ударило в золотой венок. Валентина подняла молот, площадь взорвалась криком.

Зоя выпустила в небо плазменные вспышки, складывающиеся в огромную красную звезду. Ласточка исчезла и за мгновение появилась на противоположном конце площади, оставив за собой шлейф поднятых флажков. Гранит поднял декоративную бронемашину и поставил её на постамент так легко, будто это была игрушка. Пламя создал стену огня, которая прошла по безопасному коридору и погасла ровно у самой трибуны. Аркадий синхронизировал движения группы. Камертон слышал всё: команды в наушниках, щелчки камер, детский смех, шёпот иностранных дипломатов и сердцебиение людей, впервые увидевших живых сверхлюдей.

А Михаил просто вышел к ограждению. Мальчик лет восьми протянул к нему руку.

— Красный Богатырь!

Это имя выкрикнул один ребёнок, потом другой. Потом десятки. Михаил почувствовал силу так резко, что едва не сделал шаг назад. Это было не похоже на адреналин. Скорее на то, будто миллионы невидимых рук одновременно положили ладони ему на спину и сказали: мы знаем, что ты сможешь. Он улыбнулся — не по команде Иволгина. По-настоящему. Поднял мальчика над ограждением одной рукой, ребёнок визжал от восторга. Фотографы щёлкали затворами. В этот момент родился Красный Богатырь, которого потом будет знать вся страна. Настоящим местом его рождения стали глаза людей.

Стрелецкая наблюдала из командного пункта под трибуной. Перед ней стояли мониторы, схемы, телефоны и кнопка аварийного отключения нескольких систем. Рядом Иволгин почти плакал от счастья.

— Посмотрите на них, — сказал он. — Они верят.

Виктория смотрела на показатели Добрынцева, которые росли прямо во время трансляции.

— Вижу.

— Это же чудо.

— Это ресурс.

Иволгин повернулся к ней.

— Вы удивительно умеете портить красивые слова.

— А вы удивительно умеете красивыми словами портить вещи.

Он рассмеялся, над площадью снова пролетела Родина-Мать. Где-то глубоко под землёй, в комплексе, который никто из людей на площади не видел, Громила поднял голову на звук телевизионной трансляции. Слова диктора и гимн ничего ему не говорили, ещё меньше он понимал, почему тысячи человеческих голосов одновременно кричат от восторга. Анна сидела у решётки его ангара после ночного дежурства.

— Слышишь? — спросила она.

Медведь повернул к ней морду.

— Герои родились.

Громила тихо выдохнул через металлические клапаны. Анна посмотрела на него и добавила:

— Бедные.

На Красной площади тем временем диктор произносил слова, которые через несколько часов напечатают все центральные газеты: «Сегодня советская наука подарила народу новых защитников, чья сила отныне навсегда поставлена на службу миру, труду и будущему». Фраза была красивой, почти всё в ней было неправдой.

На площади это прошло мимо общего внимания. Люди аплодировали, дети махали флажками. Михаил становился сильнее от каждой улыбки. Родина-Мать смотрела на толпу сверху и верила, что действительно сможет защитить всех этих людей. Аврора держала лицо для камер, Григорий думал о квартире для сестры, Нина считала секунды до конца церемонии, а Пламя ждал первой настоящей операции. Коллектив чувствовал общий восторг и впервые понимал, насколько огромной может быть одна эмоция, если её разделяют тысячи. Камертон слышал в этом восторге редкие голоса тех, кто шептал, что всё происходящее выглядит страшновато.

За бетонной стеной командного пункта Виктория Стрелецкая слушала доклады с пустыми руками — без серпа, молота и любой сверхспособности. Полёт был ей недоступен, её имя толпе оставалось неизвестным, а следующий день пройдёт без единой открытки с её лицом. И всё же именно её голос менял траекторию Валентины, гасил огонь Ивана, останавливал Нину и заставлял Михаила вернуть ребёнка за ограждение ради общей фотографии. Среди богов самым незаметным человеком оказывался тот, кто решал, куда им идти.

Внизу, под площадью, Стрелецкая сделала последнюю отметку в журнале первого публичного выхода: «Управляемость подразделения — удовлетворительная». Она подчеркнула слово один раз. Через десять лет именно с управляемостью возникнут проблемы.

***

Москва просыпалась под стук молотков. Рабочие висели на фасадах, как тёмные запятые на огромных красных полотнищах, натягивали тросы, ругались сквозь зубы и старались не смотреть вниз. На Кутузовском проспекте двое монтажников уже двадцать минут спорили, куда деть правую руку Родины-Матери: по макету она должна была держать серп над головой, но из-за балкона третьего этажа получалось так, будто героиня собиралась отрезать жильцам антенну.

— Ещё левее, — кричал снизу бригадир. — Левее, твою мать! Серп должен читаться!

— Я сейчас сам читаться перестану, — отвечал монтажник с люльки. — Тут ветер!

— Ветер у него. Родина ждёт, а у него ветер.

На плакате Валентина Руднева улыбалась той спокойной, невозможно надёжной улыбкой, которую художники доводили до совершенства десять лет. За её спиной развевался багровый плащ, золотой венок обрамлял светлые волосы, а серп и молот были нарисованы так, будто весили не несколько сотен килограммов, а были частью её тела. Внизу шла надпись: «КРАСНЫЙ ЛЕГИОН — ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА СТРАЖЕ МИРА». Ниже, под свежей тканью, ещё виднелся угол другого плаката. Там был мужчина в старой красно-золотой броне. Только плечо, часть подбородка и крупная буква «Б» из слова «БОГАТЫРЬ» — имени, которое вчера знала вся страна, а завтра следовало вспоминать с осторожностью.

— Закройте Добрынцева полностью, — сказал человек в сером пальто, стоявший рядом с бригадиром.

Бригадир узнал Иволгина лишь спустя мгновение. По телевизору тот появлялся редко, чаще оставался за кадром — среди людей, которые объясняли тем, кто появлялся, что именно надо говорить. Но чиновничья привычка произносить просьбы как уже подписанные распоряжения была узнаваема без титров.

— Так ткань не хватает, товарищ…

— Значит, добавьте ткань.

— Где я её возьму?

Иволгин посмотрел на него с искренним недоумением человека, которому никогда не приходилось отвечать на этот вопрос.

— В государстве.

Он развернулся и пошёл к машине. За его спиной рабочие снова начали ругаться, а Красный Богатырь медленно исчезал под белой голенью Родины-Матери. К семи утра Красная площадь уже была заполнена людьми, которым предстояло сделать вид, что она пуста. Военные регулировщики перекрывали въезды, кинооператоры тянули кабели. Солдаты переносили деревянные щиты, обозначавшие условные здания. Из кузова грузовика выгружали манекены для демонстрационной эвакуации, и один манекен выпал на брусчатку головой вниз. Пластиковый череп раскололся.

— Осторожнее, — раздражённо сказал помощник режиссёра. — У нас их по смете двадцать четыре.

Солдат поднял половину головы, заглянул внутрь и усмехнулся:

— Теперь двадцать три с половиной.

Шутка умерла без смеха. В последнее время шутки про сметы плохо работали рядом с людьми из органов. Иволгин шёл через площадь, одновременно читая папку и разговаривая по полевому телефону, который за ним тащил молодой капитан.

— Нет, формулировка «организованные антисоветские элементы» слишком старая. Это юбилей, нам нужна энергия. «Террористическое подполье». Да. Нет, «банда» не годится. Банда — это уголовники. Здесь должно быть ощущение угрозы государству. Вы понимаете разницу между хулиганом и историческим врагом? Вот и отлично.

Он прикрыл трубку ладонью и остановился у декорации мавзолея.

— Серп не видно.

Режиссёр поднял голову.

— Что?

— При заходе Родины-Матери с северной камеры серп перекрывается молотом. Получается просто женщина с молотом. Это уже не образ, а рабочая специальность.

— Она летит на скорости двести километров в час.

— Значит, пусть летит медленнее.

— Она командир боевого подразделения, а не актриса.

Иволгин посмотрел на режиссёра так, будто тот только что объявил себя неграмотным.

— Сегодня она актриса. Завтра, если понадобится, будет боевым подразделением. Не путайте графики.

На краю площади стоял крытый армейский грузовик. Тент был опущен, но из-под борта капало что-то тёмное. Один из санитаров вытер пятно тряпкой и бросил её в металлическое ведро. Иволгин заметил.

— Уберите машину.

— Это после ночной доставки, — сказал санитар.

— Мне всё равно, после чего это. В кадре кровь быть не должна.

— До начала съёмки два часа.

— Кровь не знает расписания. Уберите.

Санитар кивнул. Иволгин пошёл дальше, не спросив, чья кровь. В этом и заключалась его профессия: знать, какие вопросы не влияют на монтаж.

***

В казармах Красного Легиона завтрак начинался в семь тридцать и заканчивался в семь пятьдесят. В семь пятьдесят одна минута еда становилась нарушением дисциплины. Гранит ел за троих и выглядел при этом так, будто делал одолжение столовой. Перед ним стояли две миски каши, шесть варёных яиц, хлеб, масло и тарелка сероватой колбасы. Григорий Никитин разрезал яйцо ножом с такой осторожностью, словно боялся причинить ему боль. Напротив Аврора держала лист сценария юбилейного интервью. Она читала его уже четвёртый раз и каждый раз злилась в новом месте.

— «Я счастлива, что десять лет служу Родине рядом с лучшими людьми нашей страны», — произнесла она вслух. — Кто это пишет?

— Люди, которые счастливы вместо тебя, — сказал Пламя.

Он наливал чай. Вода закипала прямо в кружке от прикосновения его пальцев. Иван Волков любил такие маленькие демонстрации своей силы даже за завтраком, хотя рядом стоял исправный электрический кипятильник. Зоя зачеркнула слово «счастлива» и написала «горжусь». Через секунду к ней подошёл помощник Иволгина, посмотрел на исправление и красным карандашом вернул прежний вариант.

— Текст утверждён.

— Тогда зачем мне лист?

— Чтобы выучить.

Ласточка сидела на краю стола, болтая ногами. Перед ней лежал кусок хлеба. Стрелецкая вошла в столовую, и хлеб исчез. Движение ускользнуло от всех. Через мгновение хлеб снова лежал на тарелке, только на другом боку. Виктория Стрелецкая посмотрела на него, потом на Нину.

— Соловьёва.

— Товарищ майор?

— Если ты собираешься нарушать порядок, хотя бы не оставляй крошки.

Нина опустила глаза, на груди кителя лежала единственная крошка. Она смахнула её. Валентина уже была в полном комплекте формы, без оружия. Высокая, прямая, с волосами, собранными назад, Валентина выглядела так, словно собиралась на парад даже тогда, когда сидела за столом. Привычка держать спину давно перестала быть привычкой. Она стала частью скелета, Аркадий сидел отдельно. Аркадий Жуков смотрел в тарелку и слышал всех. Не слова, слова были самой простой частью.

Он слышал тяжёлую, ровную тревогу Гранита: Лида, Лида, Лида. Она шла под всеми мыслями Григория, как басовая партия под маршем. У Авроры мысли были горячими, но не яркими — злая усталость, застарелое желание хлопнуть дверью, фотография матери, которую она запретила себе вспоминать и потому вспоминала постоянно. У Валентины поверх военного порядка сегодня снова возникала Катя: пятнадцатилетняя девочка в школьной форме, фотографию которой привезли вчера. Нина была короткими вспышками: окно, улица, бежать, хлеб, мама, отец у кухонного стола, смешной ус Пламени, бежать, не бежать. В голове Ивана было удивительно спокойно. Только очень глубоко лежал Илья — настолько глубоко, что Иван сам делал вид, будто там ничего нет.

И все они чувствовали Аркадия. Не так, как он чувствовал их. Просто знали, что рядом сидит человек, который однажды уже доказал: тело может предать хозяина. После истории с Лаптевым никто не шутил про «залезть в голову» в его присутствии. Нина иногда смотрела на его руки с ненавистью, хотя руки здесь вообще были ни при чём. Григорий никогда не оставался с Коллективом и Лидой в одной комнате без необходимости. Валентина разговаривала с ним вежливо и держала ментальную связь настолько поверхностной, насколько позволял устав.

У Стрелецкой — стены. Аркадий мог бы попробовать заглянуть за них. Иногда хотелось — не из любопытства. Из профессиональной злости и привычки: десять лет ему объясняли, что чужая тайна существует только до тех пор, пока государству не понадобилось её открыть. Но список запретов лежал у него в кармане. Дроздов. Иволгин. Родионов. Члены Политбюро, сотрудники специального отдела. Стрелецкая — только при прямой угрозе. «Несанкционированное ментальное проникновение в сознание должностных лиц рассматривается как форма государственной измены».

Аркадий знал, как выглядит наказание за государственную измену. Знал и другое: в папке Веры каждый месяц появлялся новый лист наблюдения. Сестру не били, не пытали и не держали в подвале. В этом не было необходимости. Достаточно было того, что государство всегда знало, где она спит. Стрелецкая встала у торца стола. Разговоры прекратились.

— Сегодня генеральная репетиция парадной части и демонстрационная операция для ограниченного состава прессы, — сказала она. — Работаем по утверждённому сценарию. Родина-Мать — воздушный заход и командование на площадке. Гранит — остановка бронемашины и блокирование транспортного узла. Аврора — плазменный барьер. Ласточка — эвакуация. Коллектив — внутренняя координация. Пламя — заключительный огневой сектор. Икона — медицинская зона. Громила выходит последним.

— Объект настоящий? — спросила Зоя.

Стрелецкая посмотрела на неё.

— Объект опасен.

— Я спросила не это.

— Я услышала вопрос.

Иван ухмыльнулся.

— Значит, настоящий.

Григорий перестал есть.

— А после репетиции я могу к Лиде?

Виктория перевела взгляд на него. Даже люди, способные пережить очередь из автомата, иногда выглядели детьми, когда ждали ответа от человека с погонами.

— При соблюдении режима.

— Я всё соблюдаю.

— Тогда причин для беспокойства нет.

Григорий кивнул, хотя именно эта фраза всегда означала, что причины есть. Родина-Мать положила ладони на стол.

— Кто командует при отклонении от сценария?

— На поле — вы.

Валентина кивнула.

— Любые нестандартные решения согласовываете со мной по внутренней связи, — добавила Стрелецкая.

Валентина кивнула снова. Никакого противоречия она в этом не увидела. Пламя тихо фыркнул.

— Хорошо устроено. Она командует нами, вы командуете ею. А кто командует вами?

Стрелецкая повернула голову.

— Тот, кому вы не хотите задавать этот вопрос лично.

Иван улыбнулся шире.

— Вот за это я вас и уважаю.

— Мне не требуется ваше уважение.

— А моё хорошее настроение?

— Тем более.

Икона вошла последней. Анна выглядела так, будто за ночь успела постареть на несколько лет и потом частично вылечила себя из вежливости. На её белом халате была едва заметная розовая полоса, плохо отстиранная кровь.

— Опоздание на три минуты, — сказала Стрелецкая.

— Я закрывала грудную клетку капитану из третьего управления. Ему почему-то решили объяснить технику безопасности ломом.

— Жив?

— К сожалению для того, кто его бил.

Анна села, Иван посмотрел на неё с интересом.

— А можно было не лечить?

Анна подняла на него глаза.

— Тебя тоже можно.

На несколько секунд в столовой стало тихо. Потом Гранит вдруг рассмеялся: Нина прыснула в ладонь. Даже у Авроры дрогнули губы. Пламя смотрел на Икону ещё секунду, затем рассмеялся тоже.

— Вот это уже почти командный дух.

Стрелецкая сохранила серьёзное лицо.

— Через двадцать минут — индивидуальные собеседования.

***

С Родиной-Матерью разговор занял четыре минуты.

— Перед прессой вы принимаете решения самостоятельно, — сказала Виктория.

— Но согласовываю с вами.

— Если ситуация выходит за рамки сценария.

— Понимаю.

— Иволгин может попросить повторить некоторые элементы для камеры.

Валентина слегка нахмурилась.

— Если это не снижает безопасность.

— Не снижает.

— Тогда вопросов нет.

Стрелецкая смотрела на неё чуть дольше обычного. Валентина действительно не чувствовала унижения в этой конструкции. Для неё дисциплина была не поводком, а позвоночником. Если командование говорило: «Ты лидер», а затем: «Спроси разрешения», она не видела логической дыры. Государство существовало выше логики.

— Ещё одно, — сказала Виктория. — Иволгин хочет, чтобы сегодня вы чаще держали оружие перекрёстно. Серп слева, молот справа.

— Почему?

— Так лучше читается символика.

Валентина чуть помолчала.

— В бою удобнее наоборот.

— Сегодня не бой.

— Поняла.

С Авророй беседа была дольше, на столе лежало письмо. Зоя узнала почерк сразу и от этого разозлилась ещё до того, как увидела имя.

— Она снова пишет? — спросила она.

— Пишет регулярно.

— Тогда выбросьте.

— Елена Рябова пытается добиться личной встречи.

— Не моя проблема.

— Она ваша мать.

— Именно поэтому не моя проблема.

Стрелецкая подвинула письмо ближе.

— В последнее время она проявляет эмоциональную нестабильность. Выступает с вопросами. Пытается искать архивы. Общается с людьми, которых не следует считать надёжными.

— Вы хотите, чтобы я её остановила?

— Я хочу, чтобы вы понимали последствия контакта.

Зоя взяла письмо. Бумага дрожала у неё в пальцах совсем чуть-чуть.

— Последствия для кого?

— Для всех.

Аврора разорвала конверт пополам, потом ещё раз. Бросила куски в корзину и вышла. В коридоре остановилась, вернулась, наклонилась и быстро вытащила один клочок. На нём было всего три слова: «Зоя, пожалуйста, выслушай». Она спрятала его во внутренний карман, с Гранитом Стрелецкая говорила почти мягко.

— Лиде передадут паёк.

— Я сам хотел отвезти.

— После репетиции посмотрим.

— Она просила апельсины. У неё в отделении девчонка после операции, никогда не пробовала.

— Апельсины не входят в обычный паёк.

Григорий помолчал.

— Я могу отработать дополнительную тренировку.

— Вы торгуетесь со мной, Никитин?

— Прошу.

Стрелецкая взяла карандаш и сделала пометку.

— Два килограмма.

Лицо Гранита осветилось такой благодарностью, что Виктории на секунду стало неприятно: два килограмма апельсинов не должны были вызывать у человека, способного разломать танк, выражение спасённого мальчика. Она подавила мысль.

— При условии, что сегодня без конфликтов.

— Конечно.

С Ласточкой всё было проще.