Красный Легион

На первой демонстрации Аркадий связал четверых солдат. Они одновременно подняли оружие, одновременно повернулись, одновременно поразили мишени. Потом инструктор неожиданно приказал одному опустить винтовку. Солдат попытался. Не смог. Его лицо изменилось, руки продолжали держать оружие, потому что Аркадий ещё не отпустил.

— Жуков, снять контроль, — сказала Стрелецкая.

Аркадий посмотрел на солдата.

— Он сопротивляется.

— Я вижу.

— Интересно, что сознательное усилие почти не влияет на моторный контур.

— Снять.

Только тогда оружие опустилось. В следующую секунду один из солдат вспомнил, как в детстве утонул его брат. Воспоминание ударило по сети. Второй увидел этот образ, третий почувствовал чужую вину, четвёртый начал плакать, сам не понимая почему. Аркадий разорвал связь и сел на пол.

— Извините, — сказал он.

Стрелецкая присела напротив.

— За что?

Аркадий помолчал.

— За память. Не за контроль. Контроль был заданием.

Ответ понравился ей меньше, чем если бы он просто испугался собственной силы.

— Чужая голова — не казарма, Жуков.

— Если от человека зависит группа, иногда казарма.

Виктория посмотрела на него внимательнее и сделала запись: «Высокая рационализация вмешательства. Способен отделять моральную оценку от выполнения функции. Перспективен как внутренний контур дисциплины. Контроль: сестра Вера + фармакология». Павла Корнеева вывели последним из основного списка.

— Камертон, — сказал Иволгин ещё до начала.

— Слишком просто, — заметил Петров, который к этому времени спустился на полигон.

— Поэтому запомнят.

Павел стоял посреди пустого сектора и смотрел в пол.

— Сколько человек за стеной? — спросила Стрелецкая.

— Девять.

Раков проверил список.

— Восемь.

Павел поднял голову.

— Девять. Один в вентиляционной шахте. Курит. Думает, что никто не знает.

Через минуту из технического люка вытащили красного от стыда электрика с сигаретой. Петров рассмеялся.

— Полезный парень.

Павел повернул голову в его сторону.

— Вы только что сказали себе, что с таким можно наконец узнать, кто таскает коньяк из вашего кабинета.

Смех оборвался.

— Он мысли читает? — спросил генерал.

— Нет, — ответил Павел. — Вы пробормотали.

— Я ничего не пробормотал.

— Для вас — нет.

Стрелецкая увидела проблему мгновенно. Человек, который слышит слишком много, рано или поздно услышит то, чего не должен.

— А сейчас? — спросила она. — Что слышите?

Павел закрыл глаза.

— В соседнем секторе кто-то плачет. Двумя этажами выше работает центрифуга. В лифте застряла монета под кнопкой. У товарища генерала учащённый пульс. У вас нормальный.

— Ещё.

Он нахмурился.

— Внизу…

Секунду молчал.

— Внизу животное.

Раков напрягся.

— Там нет животных.

Павел посмотрел на него.

— Тогда объясните ему это.

Громилу держали в отдельном ангаре. На дверь были нанесены три предупреждающих знака, два замка и табличка «Объект №7. Вход только с инженерным сопровождением». Внутри пахло машинным маслом, мокрой шерстью и металлом. Кузнец встретил комиссию сам. Геннадий Павлов был невысоким, крепким мужчиной с руками хирурга и манерами владельца дорогого автомобиля.

— Прошу, — сказал он. — Только за жёлтую линию не заходить. Он иногда путает людей с угрозами.

— Иногда? — переспросил Иволгин.

— Когда бодрствует.

В дальнем конце ангара лежал медведь — вернее, то, что государство решило от него оставить. Огромная туша была наполовину закрыта бронёй, вдоль позвоночника металл входил прямо в живую плоть, окружённый толстыми рубцами и местами ещё мокнущими швами, а на груди гидравлические цилиндры двигались вместе с дыханием, каждый раз натягивая кожу вокруг креплений. Одна передняя лапа почти полностью состояла из механизмов. Там, где сталь соединялась с костью, виднелась воспалённая красная ткань, из клапанов на спине выходил пар, пахло маслом, шерстью, гноем и старой кровью. Голова оставалась узнаваемо медвежьей, только вокруг черепа проходил стальной обруч с электродами, в нескольких местах вдавленный в кожу до постоянно незаживающих ран. Громила поднял морду, Иволгин перестал улыбаться.

— Это на парад нельзя.

Кузнец оскорбился.

— Почему?

— Дети обосрутся.

— Значит, запомнят.

Петров хохотнул, Стрелецкая смотрела на медведя. Тот смотрел на людей — не бессмысленно. Последовательно. Сначала Петров, потом Кузнец. Потом охрана, потом она.

— Он понимает речь?

— Команды, — ответил Кузнец. — Базовые конструкции. Вперёд, назад, цель, стоп, охрана. Всё остальное ему ни к чему.

Громила тихо зарычал.

— Вот видите? — Кузнец улыбнулся. — Реагирует.

— На что?

Инженер замялся. Из боковой двери вошла девушка в белом медицинском халате. Анна Свиридова несла металлический лоток с ампулами. В досье она проходила под кодовым именем Икона — регенератор, целитель, медицинский актив особой ценности. В основной публичный состав её пока не включали: начальство ещё решало, что выгоднее — показывать народу ангела, который лечит, или держать его в подвале, где он лечит тех, кого нельзя показывать народу. Громила перестал рычать, просто сразу. Кузнец нахмурился, Анна тоже остановилась.

Медведь медленно поднялся, цепь на задней лапе натянулась. Охрана вскинула автоматы.

— Не стрелять, — сказала Стрелецкая.

Громила сделал шаг к девушке, Кузнец потянулся к пульту.

— Я его отключу.

— Руки убрали.

— Товарищ майор, это моя машина.

Виктория посмотрела на него.

— Ещё раз назовёте собственность КГБ своей — будете чинить радиоприёмники в Воркуте.

Кузнец убрал руку, Анна подошла к жёлтой линии.

— Не надо, — сказал охранник.

Она перешагнула, Громила оказался совсем рядом. Огромный. Тяжёлый. Его дыхание выходило паром между металлических пластин. На морде были старые рубцы. Один глаз живой, второй — оптический модуль с тусклым красным огоньком. Анна подняла руку — не коснулась. Просто держала ладонь перед его носом, Громила вдохнул. И лёг. В ангаре стало так тихо, что Павел Корнеев, оставшийся у двери, услышал, как у Кузнеца скрипнули зубы. Стрелецкая сделала запись. «Объект №7: выраженная реакция на Свиридову. Возможный дополнительный канал управления».

Анна заметила, что она пишет.

— Его не надо через меня управлять.

Виктория подняла глаза.

— Это решать не вам.

— А кому?

— Государству.

Анна посмотрела на медведя.

— Он про государство не знает.

— Значит, ему проще.

Это был первый разговор Стрелецкой и Иконы. Ни одна из них потом его не забудет. К вечеру кандидатов собрали в малом актовом зале. В обычной жизни там читали лекции по технике безопасности. На стене висел портрет генерального секретаря, под ним — красное полотнище с лозунгом «НАУКА СЛУЖИТ НАРОДУ». Кто-то из сотрудников приклеил одну букву неровно, поэтому слово «служит» слегка сползало вправо. Перед сценой поставили восемь стульев.

Валентина села первой, Михаил рядом, а Зоя выбрала место ближе к проходу. Гранит долго устраивался, потому что стул был рассчитан на обычного человека и жалобно скрипел под ним. Нина вообще не села — ходила вдоль стены. Иван развалился так, будто собрание организовали в его честь. Аркадий держал руки между коленями. Павел время от времени поворачивал голову к потолку, слушая трубы. Стрелецкая вышла перед ними. Иволгин сидел в первом ряду с папкой эскизов.

— С сегодняшнего дня вы переводитесь в новое подразделение, — сказала Виктория. — Его официальное название — Красный Легион. Подразделение двойного назначения. Публичная деятельность и специальные операции. Для гражданского населения вы будете героями. Для меня — сотрудниками, выполняющими задачу.

Иван поднял руку.

— Зарплата геройская или сотрудническая?

Нина прыснула. Стрелецкая даже не посмотрела в его сторону.

— Денежное довольствие согласно категории.

— Значит, сотрудническая.

— Волков.

— Молчу.

— Командование на поле получает Руднева. Официально и фактически в рамках боевой обстановки. Общий оперативный контроль — мой. Приказы управления имеют приоритет над внутренней иерархией подразделения. Самовольное применение способностей запрещено. Контакты с прессой только по согласованию. Личные отношения с гражданскими — по уведомлению. Передвижение за пределами объектов — по разрешению. Любые попытки скрыть применение силы будут рассматриваться как нарушение режима секретности.

Михаил поднял руку уже после того, как она закончила.

— А в чём тогда публичная часть?

— Будете улыбаться.

Нина засмеялась вслух, даже Валентина едва заметно улыбнулась. Стрелецкая позволила им несколько секунд.

— Теперь имена, — сказал Иволгин и вскочил так радостно, будто наконец наступила единственная часть проекта, которую он считал настоящей. — Руднева — Родина-Мать. Это уже утверждено. Добрынцев — Красный Богатырь. Рябова — Аврора. Никитин — Гранит. Соловьёва — Ласточка. Волков — Пламя. Жуков — Коллектив. Корнеев — Камертон.

Павел поднял бровь.

— Камертон?

— Коротко, понятно, красиво.

— Я не повторяю звуки.

— Народ не интересуют технические нюансы.

— Меня интересуют.

— Поэтому вы не работаете в идеологическом отделе.

Иволгин начал раскладывать эскизы, на одном Родина-Мать держала красное знамя. На другом — огромный меч. На третьем художник уже пририсовал серп и молот, причём оба были такого размера, что нормальный человек не смог бы поднять даже один. Валентина долго смотрела на рисунок.

— Это очень… буквально.

— Буквальность прекрасно читается на расстоянии, — сказал Иволгин.

— Серп неудобен в бою.

— Сделаем удобный.

— Тогда это будет не серп.

— На плакате будет серп.

Михаил наклонился к ней.

— Могли дать хлеб и соль.

— Хлебом хуже пробивать танк.

— Зато гостеприимно.

Валентина впервые за день рассмеялась по-настоящему, Стрелецкая наблюдала. И делала выводы. За следующие три недели она узнала о них больше, чем многие родственники успевали узнать за жизнь. Затем к психологам пришли люди из режима и превратили выводы в таблицу.

Григорий Никитин выполнял приказ, если считал, что от этого зависит благополучие сестры. Поэтому Лиде улучшили общежитие, ускорили очередь на жильё и сделали так, чтобы Гранит знал, кому именно за это благодарить. Зоя Рябова нуждалась в признании матери и одновременно ненавидела эту нужду. Значит, Елена Рябова становилась рычагом и наградой одновременно. У Нины Соловьёвой были родители — Виктор и Тамара. Обычные люди, жившие в обычной рязанской квартире и искренне считавшие, что дочь работает в закрытом спортивном подразделении. Им поменяли окна, провели телефон и поселили в соседнем подъезде двух сотрудников наблюдения. Нина однажды спросила, зачем. Стрелецкая ответила: «Для безопасности семьи». После этого Ласточка больше никогда не спрашивала, чьей именно.

У Валентины существовал рычаг сильнее долга — пятилетняя Катя. Дочери разрешали видеть мать редко, зато каждую неделю в дело подкладывали свежую фотографию: детский сад, новая куртка, выпавший зуб, рисунок самолёта. Валентине говорили, что это забота государства о семье героя. На обороте фотографий стоял служебный штамп отдела режима. Родина-Мать никогда не спрашивала, зачем ребёнку героя нужен служебный штамп.

Мать Анны Свиридовой, Софья Андреевна, жила одна. Ей неожиданно начали бесплатно привозить дефицитные лекарства и продукты. Вместе с продуктами приходил очень вежливый капитан, который всегда спрашивал, когда Анна приедет в следующий раз. У Ивана Волкова был младший брат Илья. Пламя говорил, что ему плевать на семью, пока однажды на стол перед ним не положили фотографию Ильи у входа в институт, снятую тем же утром. Иван перестал улыбаться и выполнил приказ. Аркадию Жукову разрешили держать Веру вне программы: младшая сестра считалась «неперспективной», но её карточка всё равно лежала в сейфе рядом с его собственной. Павлу Корнееву дали акустически изолированный отсек и одновременно перевели его мать в ведомственную клинику, адрес которой Павлу не сообщали. Для Михаила Добрынцева государство заботилось о матери так демонстративно, что забота постепенно перестала отличаться от наблюдения.

Так появился контур «Гарантия». Родственников не держали в одной камере — это было бы слишком просто. Их жизнь распределяли по учреждениям, квартирам, школам, больницам и людям, которые не знали всей схемы. В каждом региональном управлении лежал свой конверт. Куратор ежедневно подтверждал отмену крайних мер. Если подтверждения не было, цепочка шла дальше без него. Легионер мог за секунду убить Стрелецкую, Иволгина и половину здания. Он не мог за секунду узнать, в каком городе сегодня находится тот, ради кого он всё ещё подчиняется.

Аркадий стал второй половиной системы. На тренировках Коллектив учился входить в знакомое сознание почти мгновенно. Один раз Нина решила проверить, успеет ли выйти из контакта скоростью. Не успела: мысль о рывке возникла раньше самого рывка, и Аркадий остановил её правую ногу ещё до того, как подошва оторвалась от пола. Для Нины прошла субъективная минута, в течение которой собственное тело оставалось неподвижной камерой.

Первым человеком, который попытался проверить угрозу всерьёз, стал резервный носитель Алексей Лаптев. После очередного наказания он сломал охраннику челюсть и потребовал отпустить отца. Отец уже сидел в соседней комнате. Стрелецкая приказала Коллективу взять моторный контроль. Аркадий взял. Лаптев остался в сознании, когда его собственная рука подняла табельный пистолет. Он кричал Аркадию остановиться. Аркадий не остановился, пока не прозвучала команда. Выстрел убил отца Лаптева.

После этого Аркадия вырвало в туалете. Потом он вернулся и подписал протокол: «Метод эффективен. Сопротивление носителя не препятствует выполнению сложной моторной команды». Через несколько месяцев он уже не уходил в туалет. Через год сам предлагал на особо важных операциях заранее держать родственников в зоне ведомственного контроля. Он объяснял себе, что один страшный пример предотвращает десятки смертей. Так люди обычно и становятся удобными палачами: не в тот момент, когда впервые делают ужасное, а в тот, когда находят для него аккуратную формулировку.

Нина по-прежнему плохо переносила запертые пространства и бездействие. Ей выделили отдельные часы на скоростном полигоне. Когда нарушала режим — часы отменяли, бытовой поводок работал лучше, пока не требовался настоящий. Аркадию предоставили комнату с экранированными стенами, где он мог несколько часов никого не чувствовать. Комната стала привилегией, Вера — гарантией. Павел впервые за годы уснул в почти полной тишине. На следующий день Стрелецкая спокойно объяснила, что и тишина, и адрес клиники его матери зависят от дисциплины.

Пламени чаще всего ничего не требовалось обещать. Ему требовалось разрешать. Виктория быстро поняла, что Иван Волков будет лоялен любому, кто регулярно показывает пальцем на человека и говорит: «Можно». Но даже для него в сейфе лежала фотография Ильи — на случай, если однажды удовольствие перестанет совпадать с приказом. Сложнее всего были Валентина и Михаил. Валентина считала служение обязанностью, а потому Стрелецкая обычно говорила: «Если не вы — погибнут другие». Когда этого было недостаточно, существовала Катя.

Михаилу долго не требовалось даже этого, он искренне хотел спасать людей. Стрелецкой оставалось только решать, кого ему показывать в качестве тех, кого надо спасать, а кого — в качестве тех, от кого надо спасать. Так называлась её работа. В конце третьей недели один из молодых офицеров, наблюдая тренировку, сказал про Стрелецкую:

— Сокольник.

Он имел в виду, что она натаскивает сверхлюдей, как ловчих птиц: кормит, лечит, выпускает на добычу и всегда следит, чтобы птица вернулась на перчатку. Прозвище услышала Нина, через сутки его знали все. Виктория не запретила, запрещённые прозвища живут дольше. Первую совместную боевую тренировку решили провести без камер. Полигон имитировал городской квартал: несколько бетонных домов, автобус, железнодорожная платформа, манекены гражданских и группа солдат в защитном снаряжении. Задача Легиона — взять укреплённое здание, эвакуировать «заложников» и нейтрализовать условного прометея.

Условным прометеем был настоящий человек, его звали Сергей. Псевдонима ему не дали, потому что до публичной программы он не дошёл. Способность позволяла создавать короткие ударные импульсы руками. Для Легиона — слишком слабо. Для обычного человека — достаточно, чтобы раздробить грудную клетку. Сергею сказали, что это шанс попасть в резерв команды. Стрелецкой сказали, что после тренировки его переведут на медицинские исследования. Она не спросила, знает ли об этом Сергей.

Тренировка началась чисто и почти красиво: Аркадий связал группу, Нина за секунды проверила первый этаж, Григорий проломил вход, Зоя расплавила укреплённую дверь, оставив фигуры заложников целыми, Павел определил Сергея по дыханию через две стены, Валентина поднялась над макетом квартала и взяла крышу под контроль, а Михаил пошёл впереди Григория, потому что солдаты-наблюдатели верили в него сильнее любой брони. Потом случился сбой: Сергей понял правду. Источник предупреждения так и остался неизвестным — возможно, он услышал разговор, увидел носилки возле служебного выхода или просто оказался достаточно сообразительным, чтобы сложить детали самому.

Когда Ласточка вошла в помещение, он ударил импульсом по несущей стене. Бетон треснул. Нина успела уйти, но следующий удар пришёлся в колонну. Верхний этаж начал складываться.

— Выход! — приказала Стрелецкая в связь. — Объект живым!

Сергей бежал не к выходу, а к окну, за которым стояли техники. Он кричал:

— Я не в морг! Слышите?! Я не в морг!

Валентина пробила крышу сверху и вошла в здание через облако пыли. Она могла ударить Сергея так, что от него осталось бы пятно. Вместо этого схватила падающую балку, которая должна была раздавить двух солдат. Гранит подхватил другую, Аврора рассеяла плазмой кусок арматуры. Ласточка за несколько мгновений вынесла людей из опасной зоны. Михаил добрался до Сергея, тот ударил его в грудь. Добрынцев пролетел через перегородку, солдаты на улице увидели это. Кто-то крикнул:

— Богатырь, вставай!

Михаил поднялся, стал сильнее. Сергей ударил снова. Михаил принял импульс, шагнул вперёд, схватил его за запястья и прижал к стене.

— Всё, — сказал он. — Всё. Я тебя не убью.

Сергей посмотрел на него так, будто услышал плохую шутку.

— Не ты.

Михаил не понял.

— Что?

— Не ты меня убьёшь.

Секунду спустя Пламя вошёл в комнату.

— Объект взят, — сказал Михаил. — Не надо.

Иван посмотрел на Сергея, потом в сторону камеры. Стрелецкая сказала в микрофон:

— Волков, отставить.

Пламя улыбнулся и опустил руку. Сергей выжил, на двадцать три минуты. После тренировки его увели Санитары. Михаил видел, как на запястья мужчине надевают ремни, и спросил Стрелецкую:

— Куда его?

— На обследование.

— Он говорил про морг.

— У него истерика.

— Можно я потом узнаю, что с ним?

Виктория посмотрела на него. В тот момент она могла сказать правду. Не всю. Хотя бы достаточно, чтобы Михаил начал задавать правильные вопросы на десять лет раньше.

— Если состояние будет представлять оперативный интерес, вам сообщат.

Он кивнул. Снова поверил. В ту же ночь Сергей оказался в морге №3. Он был ещё жив, когда санитар поставил подпись в строке «приём материала». К утру от него остались органы в промаркированных контейнерах, несколько образцов тканей и пакет личных вещей, который никто не собирался возвращать семье. Стрелецкая подписала итоговый протокол учений в 23:40. «Поставленная задача выполнена. Взаимодействие группы удовлетворительное. Необходима дополнительная работа по дисциплине применения силы». Про Сергея в итоговом протоколе было одно слово: «списан».

Через два дня начались съёмки, Иволгин превратил полигон в киностудию. Привезли костюмеров, художников, парикмахеров, военных консультантов и человека из министерства лёгкой промышленности, который должен был решить, можно ли потом выпускать детские копии формы. Родине-Матери принесли первый комплект доспеха: красный, белый, золотой. На голову — венок из металлических колосьев. Валентина надела его, посмотрела в зеркало и сказала:

— Я похожа на памятник самой себе.

— Именно, — восторженно ответил Иволгин.

Молот сделали весом почти в триста килограммов. Для Валентины — лёгкий. Первый серп оказался плохо сбалансирован и при пробном взмахе снёс кусок декорации вместе с прожектором.

— Прекрасно, — сказал Иволгин. — Оставляем.

— Я чуть человека не убила.

— Зато в кадре великолепно.

Красному Богатырю выдали тяжёлый красный плащ и доспех, стилизованный под былинный. Михаил крутился перед зеркалом с явным удовольствием.

— Маме понравится.

— Маме нельзя рассказывать детали проекта, — напомнила Стрелецкая.

— Я про картинку.

— Картинку можно.

Когда его вывели к группе статистов-пионеров для рекламной фотографии, произошло то, чего Иволгин ждал. Дети смотрели на Михаила широко раскрытыми глазами. Один мальчик попросил согнуть железный прут, Михаил согнул. Девочка спросила, может ли он поднять машину. Он поднял автомобиль съёмочной группы за бампер. Дети закричали от восторга, Михаил засмеялся. И стал ещё сильнее. Стрелецкая наблюдала за показателями на переносном приборе. Иволгин тихо сказал:

— Видите? Нам не нужен реактор. Нам нужна любовь.

— Любовь ненадёжна.

— Зато ненависть тоже работает.

— В обратную сторону.

Они посмотрели друг на друга. Оба уже понимали, что когда-нибудь это пригодится. Зоя перед камерой была безупречна. Елена Рябова лично приехала на съёмку и десять минут спорила с гримёром о том, под каким углом дочери лучше поворачивать лицо. Зоя молчала, когда мать уходила, улыбка исчезла мгновенно. Григорий плохо знал, куда девать руки, поэтому фотограф поставил его позади остальных и попросил скрестить их на груди. Получилось настолько убедительно, что позу потом повторяли на сотнях плакатов.

Ласточку невозможно было заставить стоять неподвижно. В итоге её сфотографировали на выдержке, и вокруг тела появился лёгкий смазанный след. Иволгин объявил это художественным открытием. Иван попросил сделать фотографию с настоящим огнём. Ему разрешили, декораторы потом два часа тушили занавес. Коллектив выглядел слишком обычным, поэтому ему придумали металлический обруч на голове, который не выполнял никакой функции, зато объяснял зрителю, что человек связан с разумом. Камертон долго спорил из-за псевдонима, а затем перестал. Он уже понял, что здесь бессмысленно спорить с тем, что предназначено не для тебя.

Икону в общий кадр не поставили.

— Почему? — спросила Анна.

Иволгин ответил честно:

— Вы слишком религиозно выглядите.

— Вы сами назвали меня Иконой.

— Внутренний позывной — одно. Государственная атеистическая политика — другое.

Она рассмеялась.

— У вас даже лицемерие по инструкции.

Иволгин нисколько не обиделся.

— Именно поэтому оно работает.

Громилу решили показать позже, когда пропагандисты поймут, как объяснить народу кибернетического медведя, не вызывая массовых детских кошмаров. Кузнец предложил назвать его «Мишкой». Иволгин сказал, что за такое название лично отдаст инженера медведю без цепи. Первое публичное появление назначили на ноябрь. Не полноценную боевую операцию. Парад и показательное выступление. Без риска, насколько вообще можно употреблять выражение «без риска» рядом с восемью сверхлюдьми, несколькими тысячами зрителей и человеком, который мог за минуту превратить трибуну в крематорий.

Накануне Стрелецкая собрала Легион ночью. Они стояли в пустом зале уже в форме. Родина-Мать с серпом и молотом, Красный Богатырь в новом доспехе. Аврора с золотыми элементами на красной форме. Гранит, похожий на движущуюся стену. Ласточка, которой пришлось трижды приказать перестать ходить кругами. Пламя с выражением человека, который хотел бы, чтобы завтра что-нибудь пошло не так. Аркадий и Камертон — двое, чьи способности хуже всех сочетались с государственной тайной. Виктория смотрела на них и впервые увидела не кандидатов.