- -
- 100%
- +
Потом его автомат опустился к собственной ноге. Он понял раньше, чем выстрелил. «Нет». Очередь прошила колено. Он упал. Автомат повернулся ко второй ноге.
«Нет! Нет! Пожалуйста!» Шёпот смотрела его глазами на раненых, которые закрыли её собой. Она чувствовала их боль. Он тоже начал чувствовать. Иным путём, минуя перенос воспоминания.
Прямо сейчас. Челюсть, которой нет. Лёгкое, заполняющееся кровью. Пуля в печени. Разорванная мышца. Вся комната стала одним телом, которому нанесли несколько ран сразу. Стрелок завыл.
Шёпот заставляла его смотреть.
- Это ты, - сказала она.
Его губы повторили:
«Это ты». Потом она увидела его страх. Страх, что он больше никогда не увидит сына. Шёпот отпустила. Он рухнул рядом с автоматом и попытался отползти. Она не остановила.
Раненый с разбитой челюстью умер. Шёпот почувствовала момент смерти. Сначала тело перестало отвечать. Потом мысли стали медленнее. В них было удивление. Очень короткое. Потом ничего.
Но «ничего» не наступило полностью. Внутри Шёпота остался запах гаража. Синий велосипед. Рука отца. Лицо девушки по имени Таня. Всё это было чужим. И всё это теперь было внутри.
Она прижала ладони к вискам. «Где он?» Ответом стала тишина. «Где он?» Раненые смотрели. «Он был здесь». Самойлов наблюдал из медблока.
- Умер, - тихо сказал он.
Шёпот услышала. Повернулась в сторону стекла. «Куда?» Врач остался без ответа.
***
Серов видел достаточно.
- Связь с Москвой.
- Закрытый канал.
- Любой, который работает.
Оператор набрал номер. На другом конце ответил дежурный аппарат новой комиссии. Старые номера после смерти Дроздова менялись каждый день, потому что скомпрометированные линии оставались неизвестны всем. Система защищалась от утечки способом, который делал её похожей на человека, постоянно меняющего квартиру, но оставляющего записку с новым адресом на старой двери.
- Объект «Асбест». Код «Орфей-красный».
- Подтверждение.
Серов назвал две группы цифр. «Состояние?»
«Ш-1 в сознании. Массовое когнитивное заражение. Моторный контроль подтверждён. Одновременное удержание минимум одиннадцати носителей». Пауза. «Повторите последнее». Серов открыл рот.
И замолчал против воли. Шёпот нашла его снова. На этот раз не брала всё тело. Только речь. Его губы продолжили спокойно:
«Угроза локализована. Вмешательство излишне». Дежурный в Москве помолчал.
- Полковник Серов.
- Да.
Внутри Серов орал. «Подтвердите дополнительным кодом». Шёпот полезла глубже.
Он почувствовал её как холодную ладонь, проходящую сквозь память. Коды. Имена. Старые папки. Дроздов. Прометей. Красный Легион.
Москва. Шёпот остановилась на последнем. Москва была не словом. Москва была тысячами связанных ассоциаций: площадь, кабинет, парад, кровь на карте, страх перед начальством, метро, жена Серова в театре, очередь за колбасой, Кремль, мальчик с красным флажком, доклад, архивы, голос диктора. И ещё - чувство. Громкое. То самое, которое она слышала сквозь годы сна.
Миллионы людей. Седьмое ноября. Страх. Ярость. Правда, которая внезапно заговорила. Шёпот увидела незнакомых ей людей: мужчину, чья сила зависела от чужой веры, женщину в красном плаще, девочку, бегущую быстрее звука, мужчину, который входил в чужие головы. Последний показался знакомым.
Способом присутствия. Она коснулась памяти Серова о документах «Коллектива» и почувствовала далёкий, очень слабый след. Кто-то там когда-то делал то же, что она. Только маленько. Осторожно. С проводами. Она спросила его через рот Серова:
«Где остальные?» Дежурный в Москве замолчал. Серов почувствовал, как человек на другом конце понял, что говорит не он. Связь оборвалась. Шёпот отпустила речь. Серов ударил кулаком по столу. «Механический таймер».
Зимин поднял глаза. «Термический?» «Реакторный узел. Если не можем выжечь сектор, обрушим объект».
- Там люди.
- Я знаю.
- Она тоже услышит.
Серов посмотрел на него. «Не думайте о том, что будете делать».
Зимин рассмеялся.
- Вы сейчас приказали мне не думать о приказе.
- Да.
- Хороший план.
- Другого нет.
Серов пошёл сам.
***
Пока Шёпот держала бойцов и открывала камеры, её внимание оказалось занято десятками одновременных ощущений. Серову хватило этой перегрузки на несколько минут. Шахматы не делали его мысли невидимыми, они лишь не давали цели стать самым ярким сигналом раньше времени.
Механический таймер находился в старом технологическом отсеке, построенном ещё до последней реконструкции. Дверь обходилась без электронного замка. Только ключ. Серов шёл, считая шаги. Мысли о цели отступили. Думал о шахматах. Конь на f3.
Пешка на e5. Жена не любила шахматы. Жену - прочь из мыслей. Конь. Пешка. Ключ. Ключом оказалось другое.
Конь. Он открыл дверь. Внутри была рукоять аварийного сброса защиты и часовой механизм. Серов действовал по моторной памяти. Открыл защитный кожух. Повернул два фиксатора. Только когда механизм щёлкнул и стрелка пошла назад от семи минут, он позволил себе подумать:
«Готово». Шёпот почувствовала. Серов понял по тому, как одновременно остановились люди в коридоре.
- Поздно, - сказал он.
Его ноги стали чужими. Но таймер уже шёл.
***
Шёпот стояла в коридоре. Стояла плохо. Два бойца поддерживали её под локти. По собственной инициативе: один сам предложил. Она чувствовала его решение и не различала предложение и собственную мысль. Двери открывались одна за другой.
- Откройте, - сказала она.
И объект начал открывать себя. Операторы снимали блокировки. Охранники вводили коды. Техники поднимали решётки. Врачи доставали ключи от камер, о существовании которых некоторые узнали только сейчас.
Шёпот шла по «Асбесту» и впервые видела, что лежало рядом с ней все эти годы. В камере Б-17 сидел мужчина, кожа которого превратилась в костяной сад. Пластины росли из плеч наружу, из рёбер внутрь. Каждое дыхание двигало острую кость рядом с лёгким. Его держали на обезболивающих. На стене были царапины - он считал дни, потом перестал. Дверь открылась.
Он посмотрел на Шёпот. «Кто?» Она коснулась его сознания. Боль была постоянной. Такой постоянной, что мозг перестал воспринимать её как сигнал и сделал частью личности. Шёпот заплакала. Мужчина усмехнулся.
- Первый раз кто-то плачет раньше меня.
- Я слышу.
- Поздравляю.
Он попытался встать. Костная пластина под кожей сдвинулась. Боль ударила обоих. Шёпот согнулась.
- Хватит.
- С чем хватит?
- Больно.
- Поздно заметила.
В следующей камере женщина лежала в ванне с изолирующим раствором. Нервная система вырабатывала электрические импульсы такой силы, что обычное прикосновение обугливало кожу. Собственные нервы разрушались от каждого разряда. Она открыла глаза. «Опять переводят?»
- Нет, - сказал врач.
«Тогда что?»
- Открывают, - ответила Шёпот.
Женщина засмеялась. Первый раз за много лет. Разряд пробежал по жидкости. Лампы погасли. Врач отступил. «Осторожно».
Шёпот посмотрела на него.
- Ей больно.
- Я знаю.
- И держали.
Врач побледнел. «Я работаю здесь два года». Шёпот увидела его два года.
Первый день. Подпись о неразглашении. Страх. Зарплата. Рождение сына. Однажды он увеличил дозу обезболивающего этой женщине, хотя инструкция запрещала. Однажды остался безучастен, когда санитар ударил другого заключённого. Однажды украл бинты домой. Однажды плакал в туалете после смерти пациента.
Ни злодей. Ни хороший. Просто человек, в котором всё находилось одновременно. Шёпот пыталась понять, как с этим обращаться. Она знала только одно:
он слышал крик и мог уйти домой. Она - была лишена такой возможности.
- Почему вы уходили? - спросила она.
Врач растерялся.
- Куда?
- Домой.
- После смены.
- Когда они оставались?
Он молчал.
«Потому что… это работа». Шёпот повторила слово. «Работа». В памяти Серова оно встречалось часто. Очень удобное слово. В камере Г-4 старик попросил убить его.
Он умел менять плотность жидкости. Собственная кровь иногда становилась густой, как смола. Чтобы лишить его возможности использовать способность, его годами держали обезвоженным. Губы потрескались. Кожа была похожа на бумагу. Шёпот коснулась. Он вздрогнул.
- Уйди.
- Почему?
- Не лезь.
- Ты хочешь умереть.
- Да.
- Хватит.
- Тебя спросили?
Она растерялась.
- Я слышу.
- Это не значит, что ты решаешь.
Шёпот посмотрела на него. Фраза была непонятной. Если она чувствует его боль так же, как свою, как боль может принадлежать только ему?
- Я помогу.
- Нет.
- Тебе больно.
- Мне.
Он подчеркнул слово. «Не тебе». Шёпот отступила. Первый человек за день провёл границу словами. Она её не приняла. Но запомнила.
***
- Семь минут, - сказал Серов в командном пункте.
Зимин повернулся.
- Что?
- Теперь шесть сорок.
- Вы запустили?
- Да.
- Можно остановить?
- Из реакторного узла.
- А вы здесь.
- Потому что она привела.
Зимин понял. Серов стоял у стены, руки опущены. Глаза свободны.
Тело - нет. Шёпот держала его где-то издалека.
- Убейте меня, - сказал Серов.
- Полковник…
- Сейчас.
- Она возьмёт следующего.
- Возможно.
- Тогда смысл?
Серов усмехнулся. «Мне станет легче».
Зимин не поднял оружие. Серов попробовал сам. Шёпот отпустила правую руку на долю секунды. Он выхватил пистолет. Прижал под подбородок. Палец пошёл на спуск. Остановился.
Шёпот перехватила.
- Не полезешь, - сказал Серов.
Через громкоговоритель командного пункта ответил его собственный голос:
«Уже». Зимин побелел. Шёпот искала путь к реакторному узлу. Серов попытался закрыть память. Попытка провалилась. Коридор. Два поворота.
Лестница вниз. Старая дверь. Ключ. И вместе с этим - другое. 1972 год. Полигон под Свердловском. Серов ещё капитан.
Снег. Запах дизеля. Домик горит. Из подвала выводят мальчика лет пятнадцати. Кожа на руках прозрачная, под ней светятся сосуды. Экспериментальная серия. Нестабильный.
«Где мать?» - спрашивает мальчик. Офицер рядом говорит:
«Материал два уже списан». Мальчик не понимает. «Где мама?» Серов получает приказ. «Ликвидировать остатки». Мальчик смотрит прямо на него. «Хватит».
Серов стреляет. Один раз. Мальчик падает. Второй раз, потому что ещё движется. Шёпот пережила это как настоящее. Она почувствовала пулю в груди. Холод снега под спиной.
Страх мальчика. Решимость Серова. И самое страшное - облегчение после второго выстрела, потому что приказ выполнен и можно ехать домой. Шёпот закричала. Серов схватился за грудь. Но боль была только началом. Она вытащила другие смерти.
Случайно. Просто в ярости открыла всё сразу. Пулевое отверстие в животе мужчины на полигоне. Сломанные пальцы женщины на допросе. Ожог спины. Удушье противогазом. Человек, которого Серов видел в мешке и не спросил имя.
Парень в Афганистане, умерший у него на руках. Враг, которому он выстрелил в лицо. Солдат, погибший раньше, чем Серов добрался до него. Вина была лишь частью. Вся боль, которую его память когда-либо зарегистрировала. Серов упал. Начал царапать лицо. От столкновения рот наполнился кровью и крошкой зубов, на ближайшей поверхности остался веер мелких красных брызг.
«Уберите!» Зимин попытался подойти. Серов ударил его ногой против воли - мышцы дёрнулись от чужого воспоминания. «Уберите из меня!» Шёпот чувствовала каждую его боль вместе с ним. Сердце сбилось. Врач увидел на мониторе.
«Аритмия». Серов выгнулся. Глаза стали стеклянными. Последняя мысль оказалась простой и домашней: «Сахарницу закрыть».
Жена всегда ругалась. Сердце остановилось. Шёпот отпустила. Но Серов не ушёл полностью. Внутри неё осталась карта объекта. Голос жены. Запах табака.
Шахматная позиция. Мальчик на снегу. Слово «Москва». Она стояла среди чужих людей и впервые почувствовала настоящий ужас. «Он где?» Ответом стала тишина.
- Он умер, - сказал Зимин.
- Я слышу его.
- Это память.
- Он здесь.
- Нет.
- Здесь.
Шёпот ударила себя ладонью по груди. «Здесь». Зимин посмотрел на тело Серова. Потом на камеры.
- Господи, - сказал он.
- Вы ещё и мёртвых носите.
Слово «носите» в таком смысле было Шёпоту незнакомо. Но поняла. И ей стало страшнее смерти. Если человек умирает отдельно - он исчезает.
Если умирает внутри неё - часть остаётся. Мысль возникла очень просто. А что, если все станут одним?
***
До перегрузки оставалось четыре минуты. Шёпот увидела объект глазами сорока трёх человек. Это произошло с задержкой. Сначала она держала одного охранника у лестницы. Потом врача в третьем секторе. Потом женщину-электрика. Потом заключённого с костями.
Потом Зимина. Каждый новый человек давал новый угол. Коридоры перестали быть коридорами. Стали одной сложной формой, которую она воспринимала одновременно со всех сторон. Она видела себя сверху глазами камеры, которую смотрел оператор. Видела собственную спину глазами бойца. Видела лестницу из двух направлений.
Слышала сорок три дыхания. Чувствовала сорок три сердца. На секунду потеряла понимание, какое из них её. Её тело пошатнулось. Два человека подхватили. Через них она подхватила сама себя.
- Выход, - сказала она.
Слово повторилось десятками голосов. «Выход». Люди побежали. Россыпью. Кто-то добровольно.
Кто-то потому, что мышцы получили приказ. Кто-то остался у камер, отказываясь уходить без заключённых. Кто-то пытался спрятаться. Шёпот чувствовала каждого и не различала право прятаться и необходимость спасти. Она заставляла спрятавшихся выходить. «Не хочу!» - кричал молодой техник, цепляясь за батарею.
Его пальцы разжались сами.
- Там взорвётся.
- Не лезь в меня!
- Я спасаю.
- Отпусти.
- Ты умрёшь.
- Это моё!
Слово снова. Моё. Моя рука. Моя боль. Моя смерть.
Шёпот ненавидела его. Потому что «моё» означало дверь, которую можно закрыть перед чужой болью.
***
В аварийном тоннеле застрял мужчина из камеры Б-17. Костные пластины на плечах были слишком широкими. Он протиснулся наполовину. Одна пластина вошла в бетонный шов.
- Стойте, - сказал он.
Толпа сзади давила.
Шёпот приказала остановиться. Сорок человек замерли. До перегрузки - пятьдесят семь секунд.
- Назад, - сказал мужчина.
- Не успеем.
- Я сказал назад.
Шёпот попробовала повернуть его тело боком.
Кость внутри грудной клетки сдвинулась. Он заорал. Она тоже.
- Руки прочь.
- Надо выйти.
- Мне не выйти.
- Выйдешь.
- Нет.
- Да.
Она заставила двоих тянуть его за руки. Ещё двоих - толкать сзади. Костная пластина хрустнула.
Мужчина закричал. «Хватит!» Шёпот усилила. Она отказывалась отпускать. Отпустить означало позволить исчезнуть. Кость пробила кожу. Кровь ударила на стену. «ХВАТИТ!» Вместо ровной раны осталась мясная бахрома из кожи и мышц, быстро темневшая под слоем крови.
Люди тянули. Тело вышло рывком. Оставалось ещё кое-что. Большой костный нарост остался в проёме вместе с куском плеча. Мужчина упал. Кровь пошла слишком быстро. Шёпот схватила его руками трёх людей.
«Вставай». Он посмотрел на неё. Глаза уже мутнели.
- Дура.
- Вставай.
- Я просил.
- Не уходи.
- Я просил.
Он умер. И остался в ней запах дешёвых конфет, которые мать приносила в больницу, когда ему было шесть. Шёпот замерла. Двадцать семь секунд.
Зимин закричал: «БЕЖАТЬ!» На этот раз она позволила людям бежать самим.
***
«Асбест» умер без красивого взрыва. Сначала погас свет. Потом земля качнулась. В глубине объекта что-то тяжёлое сорвалось и ударило о бетон. Через секунду пришёл звук. Глухой удар, от которого воздух стал твёрдым.
Шёпот увидела огонь сразу тридцатью глазами. Он шёл по шахте. Один человек успел повернуться. Другой - нет. Третий подумал о дочери. Четвёртый ничего не подумал. Пятый почувствовал жар и умер раньше, чем понял.
Шёпот получила их смерти одновременно. Её тело находилось уже снаружи, у технического выхода, но она рухнула на промёрзшую землю так, будто огонь прошёл через неё. Люди вокруг падали. Кто-то обгорел. Кому-то сломало ногу ударной волной. Из тоннеля вылетела дверь. Ударила охранника в спину и переломила позвоночник.
Он умер через две минуты. Шёпот держала его всё это время, потому что боялась отпускать. Он просил. «Уберите это чувство». Она не отпускала. «Пожалуйста». Она не отпускала.
«Дай». Последнее слово не закончилось. Он остался в ней запахом машинного масла и песней, которую пела мать. Когда всё стихло, вокруг лежало тридцать четыре живых человека. Из них восемнадцать были ранены. Семеро были неспособны идти. Шёпот лежала на боку.
Снег касался лица. Снег был для неё новым ощущением. Сначала решила, что это боль. Потом поняла - холод. Подняла ладонь. Снежинки таяли на коже. Женщина с электричеством сидела рядом, завернутая в резиновое одеяло.
- Красиво? - спросила она.
Шёпот посмотрела.
- Что?
- Снег.
Шёпот подумала.
- Тихий.
- Бывает.
Они сидели среди дыма.
За спиной обрушивался объект, где десятилетиями людей превращали в номера. Шёпот закрыла глаза. Внутри были живые. Мёртвые. Серов. Мальчик на снегу. Мужчина с костями.
Охранник с песней. И далеко - огромное ощущение. Москва. Она повернула голову на запад. Все люди, которых она держала глубоко, повернули головы одновременно. Те, кто был свободен, заметили.
- Что там? - спросил врач Самойлов.
Шёпот открыла глаза.
- Громко.
- Где?
Она показала направление. Самойлов понял.
- Москва.
- Москва.
- Ты хочешь туда.
Она долго слушала.
Миллионы далёких эмоций были почти неслышны после бетона. Но теперь, проснувшись, она знала: всё происходило наяву.
- Там остальные.
- Какие остальные?
Шёпот посмотрела на него. «Все».
***
В Москве утро началось с уборки. На Красной площади меняли ещё две плиты. Бригадир ругался, что оттенок опять не тот. Рабочий, нашедший несколько дней назад значок Красного Богатыря, принёс его в кармане. Причина была проще: дома сын попросил показать. У телецентра снимали разбитое стекло.
В управлении переставляли кабинеты. В газетах слово «Триумф» всё ещё не печатали. Страна делала то, что умела лучше всего после катастрофы: оформляла последствия как текущую работу. Виктория Стрелецкая сидела в комнате для допросов. На столе лежал протокол. Следователь был молодой, уставший и уже начинал её ненавидеть.
- Эпизод двадцать три, - сказал он.
- Возвращение носителя К-17 на объект после попытки побега.
- Пишите фамилию.
- Здесь код.
- В архиве есть фамилия.
- У нас нет архива.
- Тогда запросите.
Он отложил ручку.
- Виктория Андреевна, мы третий час на одном листе.
- Значит, медленно пишете.
- Вы обвиняемая.
- Я заметила.
- Не ведите себя как начальник.
Стрелецкая посмотрела на него.
«Хорошо». Следователь вздохнул.
- Спасибо.
- Пожалуйста.
- Это сарказм?
- Нет.
- Ещё хуже.
Он продолжил. Разрушение «Асбеста» пока оставалось для Стрелецкой неизвестным. Ей пока не сообщили. Но в другом здании Иволгин уже получил короткую записку.
«Связь с объектом А-4 отсутствует. Код предыдущего сигнала: ОРФЕЙ». Он прочитал. Положил рядом с папкой «ФЕНИКС». Красным карандашом в документе было зачёркнуто «контроль поведения». Надписано:
«адаптационное сопровождение». Иволгин посмотрел на записку. «Что за „Орфей“?» Помощник пожал плечами.
- Старый код.
- Насколько старый?
- Шестьдесят девятый.
Иволгин перестал писать.
- Найдите человека, который помнит.
- Сейчас.
- Нет, после обеда через месяц.
Помощник ушёл быстрее.
***
Михаил Добрынцев стоял в очереди за хлебом. Это была идея Марии. Она сказала, что если он хочет снова научиться жить среди людей, полезно начать с места, где люди гарантированно не интересуются его внутренним миром. Очередь двигалась медленно. Михаил держал сетку с двумя бутылками молока. Женщина впереди обернулась. Посмотрела.
«Вы…» Сила пришла сразу. Лишь часть. Плечи стали легче. Рёбра перестали ныть. Женщина нахмурилась.
«Нет. Показалось». Сила ушла. Михаил вздохнул. Мария стояла рядом.
- Смешно.
- Очень.
- Я не спрашивал.
- А я ответила.
Мужчина позади узнал.
«Богатырь». Несколько человек повернулись.
- Это он, - сказал кто-то.
Кто-то: «Убийца». Кто-то: «Он же людей вытаскивал».
Кто-то: «Они всё сами устроили». Сила внутри Михаила дёрнулась, как лампа при плохом напряжении. Он не повернулся. Мария спросила:
- Не будешь выступать?
- Нет.
- Почему?
- Хлеб куплю.
- Важная операция.
- Сложнее некоторых.
В этот момент далеко за городом Шёпот впервые направила внимание к Москве. Михаил остался без ощущений. Аркадий почувствовал.
***
Аркадий Жуков сидел на кухне у Веры. На столе стоял чай. Вера резала колбасу слишком толстыми кусками. Раньше он автоматически знал бы, что она раздражена. Сейчас приходилось смотреть на лицо. Это оказалось сложнее телепатии.
- Ты опять молчишь, - сказала она.
- Учусь.
- Чему.
- Молчать.
«Очень полезный навык после того, как десять лет лез людям в головы». Он кивнул. «Да». Вера положила нож.
- Я не понимаю, как с тобой разговаривать.
- Я тоже.
- Ты знал обо мне всё.
Аркадий замер.
- Не всё.
- Что значит «не всё»?
- Я старался…
- Когда?
Он промолчал.
- До того, как решил стать хорошим, или после.
- Вера.
- Хватит так произносить моё имя.
Он опустил глаза. «Хорошо».
Тишина. Настоящая. Аркадий всё ещё не привык. Раньше комната всегда была заполнена фоном. Чужими эмоциями. Отрывками мыслей. Намерением встать раньше, чем человек вставал. Сейчас чайник просто шумел.
И вдруг в голове прозвучало: «Где?» Аркадий выронил чашку. Она разбилась. Вера вскочила. «Что?» Он смотрел в стену. «Где?»
Голос отсутствовал. Присутствие. Огромное и далёкое. На секунду Аркадий почувствовал снег. Дым. Десятки людей. И женщину, которая искала не его лично.
Искала всех. Он вскочил. «Ничего». Вера посмотрела. Аркадий закрыл глаза. Привычка солгать сработала быстрее решения. Он исправился.
- Нет. Дело в другом.
- Что?
- Кто-то меня услышал?
- Ты же отключился. «Я».
- Да.
Он смотрел на разбитую чашку. «Она». - Нет.
***
Валентина Руднева складывала вещи Кати в чемодан. Катя сидела на кровати и читала журнал.
- Это обязательно.
- Что?
- Ты сама складываешь.
Валентина остановилась.
- Мешаю.
- Нет. Странно.
- Почему?
- Обычно кто-то складывал за тебя.
- За меня тоже.
- Вот.
Валентина положила свитер.
Катя смотрела. «Когда вернёшься?» Раньше ответ был бы готов. «Скоро». Или «через два дня». Даже при полном отсутствии уверенности. Потому что мать должна была отвечать уверенно.