Все сказки не нашего времени
- -
- 100%
- +
Я увидел Петра и Машу, гуляющих по китайскому рынку. В принципе, ничего странного в этом не было: эти мои знакомые часто бывают в Китае, у них совместное с китайцами предприятие. Неприятно поразило меня во сне, что Маша держит на руках палевую кошку и ласково так ей говорит: «Смотри, лапочка, это тоже мышки, только летучие, Правда, интересно?» Мамашка, действительно, с интересом тянется к уложенным в ряд тушкам летучих мышей. И тут я замечаю, что из кошкиного черепа к мышам тянется чёрная туманная лета и как бы засасывается в голову одной из мышей. Потом кошка переводит взгляд на соседнюю клетку со странным животным, похожим на вставшую на задние лапы еловую шишку, и пристально смотрит на него. Я с непонятным страхом замечаю, что из уха летучей мыши вылезает черная полупрозрачная лента, и зверёк-шишка заглатывает её, задерживает в себе на несколько минут, а потом «переправляет в рот Мамашке. Никто ничего не замечает. «Пошли, – торопит жену Петя, – опоздаем в аэропорт».
Мой сон продолжается. Теперь Мамашка лежит у Петра на шее. Они без багажа; похоже, сами не улетают, а просто кого-то встречают. Маша разглядывает табло и говорит мужу: «Зря спешили – опаздывает на час. Пошли в кафе». Когда они идут вдоль стоек регистрации, от ближайшей из них с обозначением «Рейс № 3422 на Милан» отходят два молодых китайца, только что сдавших свой багаж. Мамашка издает звучный мяв, в течение которого изо рта у неё вылезает чёрная лента и впитывается в головы проходящих мимо китайцев. Тут я просыпаюсь, и мне почему-то страшно.
Через пару дней мы узнали, что в Италии зафиксирован первый случай заболевания. Двое китайских туристов проехали почти по всей Италии, с севера на юг, начиная от Милана, и были госпитализированы лишь в Риме. Инфекция, начавшись в Милане, постепенно захватывает и другие города северной Италии; вчера сообщили о первых случаях во Флоренции. Мне и самому странно думать, что виной всему мой приезд сюда – но что прикажете делать с необычными обстоятельствами моего побега из России и с моим «провидческим» (?) сном. Я намерен серьёзно с этим разобраться, используя все возможности своей работы. Разумеется, пока не будет собрано достаточно убедительных данных, я не могу обратиться к официальным лицам.
Боюсь, моя первоначальная демонизация кошек в корне ошибочна и, возможно, была инициирована самой Мамашкой с целью упрятать меня в психушку. Эта враждебная сущность, которая может манипулировать сознанием и поведением людей и животных, в том числе и на генном уровне, представляет смертельную угрозу для человечества. Назовём эту сущность «чужие». Необходимо понять, что она собой представляет, откуда взялась, насколько распространена, как её обнаруживать и как с ней бороться. Я уверен, что мой случай – не единичный, точно так же как Мамашка – не единственный живой контейнер для реализации чужих. Скорее всего, таких «Мамашек» много, и не исключено, что чужие уже давно действуют на Земле. Значит, моя задача – отыскать другие доказательства этой деятельности и представить их совокупность в таком виде, чтобы человечество, наконец «проснулось» и начало защищаться.
Этот блокнот и результаты моих изысканий будут храниться в надёжном месте. Кроме меня, о нём знает лишь один человек, никак со мной не связанный, кроме добровольного обещания хранить тайну места – и немедленно сообщить о нём в полицию в случае моей смерти».
*****
«Вечерняя Флоренция» от 15 марта 2020 года.
Сегодня ранним утром на площади Синьории, точнее, в лоджии Ланци рядом со львом Медичи был обнаружен труп мужчины средних лет. Событие не только чрезвычайно редкое для нашего города, но и загадочное, поскольку мотив ограбления полностью исключён. Как сообщил наш источник в квестуре, человек был не просто умерщвлён, но и подвергался пыткам перед смертью. Более того, днём к нашим карабинерам прибыла целая делегация из квестуры Рима, которая находится здесь до сего времени. Поскольку скандальное событие и его неожиданный резонанс скрыть не удалось, на завтра назначена пресс-конференция с участием шефа квестуры и мэра Флоренции. Жители города вправе знать, что произошло, и какие меры им следует предпринять, чтобы защитить себя и своих близких.
Навестить Марию
МОСКВА, XXI ВЕК
– Привет, Аля, я здесь.
– Здорово! Когда прилетел?
– Только что домой ввалился. Увидимся завтра?
– Конечно. В двенадцать уже проснёшься?
– Постараюсь. Спокойной ночи!
– Подожди! Нашёл?
– Скорее нет, чем да.
– Интригуешь?
– Скорее да, чем нет. Давай не по телефону, и на свежую голову. Жду завтра. Целую.
– И тебя тоже, интриган. Я же не засну – от любопытства.
– А я засну – просто с ног валюсь. Пока! До завтра!
ПРАГА, XVI ВЕК
Комната с низким потолком и без окон тускло освещена свечами. За длинным столом сидят шестеро, по трое справа и слева от стоящего в торце. Он продолжает негромко:
– Друзья мои, терпеть больше нельзя. Разве вы этого не понимаете? Сегодня они нападают на наших торговцев и ремесленников в городе, а завтра придут в гетто. Мы беззащитны. Если мужчины будут сопротивляться, они убьют мужчин, а потом всех остальных. Я давал клятву защищать свой народ, свою общину. Я не могу поступить иначе.
– Это чёрная магия, рабби. Я против, – возражает старик, сидящий слева.
– Это последняя зашита, которую оставили нам наши предки. Разве не пришёл её час, я вас спрашиваю? Разве не должны мы спасти наших детей? Разве жизнь наших женщин и стариков ничего не стоит?
– Они вынуждают нас уйти, рабби, только и всего, – примирительно говорит мужчина справа. – Лучше покинем город.
– Нет, – резко отвечает председательствующий. – Я не покину этот город, где родилось семь колен моих предков. И спрошу вас, многоуважаемый Иегуди, куда вы собираетесь идти? Где вас встретят с распростёртыми объятиями? Наш народ избран – и проклят. Если мы начнём покидать свои очаги – рано или поздно мы уйдём отовсюду. Все мы, все евреи.
Долгое молчание. Рабби Лёв грустно улыбается и говорит:
– Мне понадобится помощь двоих из вас. Кто? – Поднимается молодой священник, почти юноша, потом ещё один. – Спасибо Исаак, спасибо Иегуди, – кланяется каждому рабби. – Приходите на задний двор синагоги сегодня вечером, как только стемнеет.
МОСКВА, XXI ВЕК
Я просыпаюсь в 9 утра; есть еще время понежиться в постели до прихода Альки. Тем более, что сегодня, 24 июля, мамин день рождения – ей бы исполнился 71 год. Не так уж много, но и не мало: мои дедушка и бабушка не дожили и до тридцати. Это со стороны мамы. Они были «врачами-убийцами» и не додержались до 5 марта того самого, 1953 года. Только и успели, что родить мою маму и прожить с ней почти три года до приезда чёрного воронка по их душу. Позже, когда ненадолго открылись архивы КГБ, мама смогла увидеть дела своих родителей. И даже тайком снять с них копии – помог её школьный приятель, служивший в Лубянской канцелярии.
Дедушка, Лев Павлович, типичный представитель титульной нации, повторил судьбу множества других представителей. Дал показания, что он японский и английский шпион, в чём и расписался на последнем протоколе допроса. Но никого не заложил – этого он не смог. С фотографии на меня смотрит типичный русский доктор: чеховская бородка, растерянный взгляд близоруких глаз. Он не был слабым – те умирали после первых же допросов, но и не сильным – те умирали, так ничего и не подписав. Он был просто хорошим человеком и врачом, а потому был обработан по полной программе, осуждён как шпион и расстрелян в подвале Лубянки…
А вот с бабушкой, Марией Исааковной, история тёмная. В её деле остался только входной формуляр: фотография (с неё на меня в упор смотрит гневная красавица, а потом поворачивается гордым профилем), фамилия-имя-отчество, род занятий, даты рождения и ареста. И больше ничего. Мамины знакомые из Мемориала объяснили ей, что так редко, но бывает. Например, когда на первом же допросе арестант набрасывается на следователя, и набрасывается успешно – так, что ослеплённый болью садист инстинктивно выхватывает оружие и убивает подследственного. Да, бабушка всё поняла сразу и не стала плясать под их дудку. Так и вижу, как она в броске впивается в глотку, в нужное место – она знает куда. Врач, всё-таки…
Других моих деда и бабку расстреляли еще раньше, в 1949 году, почти сразу после рождения их сына, моего отца. Впрочем, об этом я знаю только со слов мамы, потому что с отцом незнаком – не довелось ещё встретиться. Они с мамой подружились в детдоме. Потом полюбили друг друга, стали жить вместе, но, когда в 1980 зашёл вопрос о моём появлении на свет, отец закричал «В такой стране рожать детей нельзя!» – и хлопнул дверью. К счастью, мама решила, что всё-таки можно. И вот я тут, сорокалетний балбес, а её уже нет…
Я встаю и снимаю с полки её любимого «Графа Монте-Кристо». Вынимаю закладку – мамину фотографию. Она молодая и улыбается мне. На обороте маминой рукой написано целое послание:
«Дорогой сынок! С днём рождения! Вот твои первые стихи – ты их выдал сегодня утром, а я записала:
Туша огромного здания припала к площади каменной.
Ввысь напрягаются лапы – колонны, облизаны тьмой.
Из переулков сумеречных к колоннам выходят люди,
Из каменной, мглистой ночи – как комарьё на огонь.
Расти сильным, умным и весёлым!
Мама. 12 января 1987 г.»
Я вновь удивляюсь – что за странные стихи для семилетнего пацана, и вновь вспоминаю тот день, точнее, предыдущий вечер…
ПРАГА, XVI ВЕК
Трое людей копошились на глиняном холме, к которому выходила задняя сторона синагоги, освещенная двумя чадящими факелами. Они спустились с корзинами, наполненными глиной, и высыпали их на кучу у стены.
– Достаточно, – сказал рабби Лёв. – Теперь отойдите в сторону и подождите. Пока я сам.
Он наклонился над кучей и стал формовать что-то с помощью деревянной лопатки. Постепенно проявились контуры гигантской лежащей фигуры. Рабби огладил её ладонями и выпрямился. Потом подошёл к стоящей сбоку скамье, обмыл руки в тазике, вытер их насухо и взял с края скамьи тяжёлый том с кабалистическими знаками на окладе.
– Идите сюда, – подозвал он помощников. Те приблизились. – Сейчас я буду читать из этой книги. Вы не вмешивайтесь, что бы ни увидели. Потом придёт очередь Исаака, потом Иегуди. Каждому надо обойти вокруг этого… существа, какую бы форму оно ни приняло. Сделав круг, отходите в сторону. Это всё, что от вас потребуется. И запомните: с того момента, как я начну читать – ни слова, ни звука. Разомкнёте уста только когда я скажу. Вы поняли? Вы согласны?
– Да, рабби, я согласен, – ответил каждый.
МОСКВА, XX ВЕК
В школу я пошёл шестилеткой. Я начал читать с четырёх лет, а когда через два года принялся за «Первых людей на Луне» Уэллса, мама решила, что сынок катастрофически перерастает детский сад, и от греха подальше записала меня в школу. Вообще, в вопросах воспитания и планирования моей детской карьеры она руководствовалась только здравым смыслом, как сама его понимала. При этом не забывала советоваться со мной. Вот и сейчас мы решили, что первоклассник имеет право сам выбрать подарок на свой день рождения. «Только в пределах разумного», напомнила мама. И вечером накануне моего дня рождения мы поехали на троллейбусе в Детский Мир.
Так я впервые попал на Лубянскую площадь, тогда площадь Дзержинского. Зимой в шесть вечера уже совсем темно, и хорошо освещалось только здание Детского Мира с сияющими высоченными окнами-витринами, да еще огромный шпилеобразный памятник в середине площади. «Это кто?» – спросил я маму. «Дзержинский, – кратко ответила она, – пошли скорее за подарком, а то не успеешь выбрать, магазин закроется». И я почти побежал к сияющим окнам, в весёлое царство игрушек. А на следующее утро выдал это странное мрачноватое произведение.
Став постарше, я иногда перечитывал мой первый стих, сохранённый мамой, и удивлялся: конечно, здание Детского Мира в целом приземистое и может напоминать тушу гигантского зверя наподобие древнего ящера – но оно было сверкающим и весёлым – откуда же у стиха такой темный, зловещий колорит? Ответ я получил через несколько лет, в перестроечный период, который совпал с моим пубертатным.
Тогда я постоянно приставал к маме с разговорами о сталинском терроре. Однажды она сказала: «Знаешь, Севка, ты меня удивил в восемьдесят седьмом, когда мы ездили за твоим подарком. Ты на Лубянку и не смотрел, даже не оглядывался, тащил меня в Детский Мир. А ведь на следующее утро сказал именно про Лубянку. Только надо было не «из переулков сумеречных», а «из подвалов каменных». Хотя нет: люди в воронках слетались сюда по ночам со всего города, по улицам и переулкам, а из подвалов они уже не выходили… Действительно, «как комарьё на огонь». Вороньё-комарьё… Главное, атмосфера передана великолепно! Именно «туша» и именно «припала» – сейчас кинется и сожрёт! Она и сжирала… Вот ответь, откуда ты, малявка, всё это знал? Каким органом чувствовал? Просто мистика какая-то!» «Не такая уж и малявка, – обиделся я. – К тому времени малявка уже «Остров доктора Моро» осилила». Тут мы почему-то расхохотались, прямо до слёз.
Отсмеявшись и смахнув слезинки, мама погладила меня по макушке (других нежностей я ей уже не позволял) и скомандовала: «Ну, хватит! Пошли ужинать, докторёнок». Это детское прозвище она мне дала сама, потому что была врачом, как и её родители. Наверное, хотела, чтобы я продолжил семейную традицию, хотя никогда об этом не говорила. Но я стал лишь доктором наук, физико-математических.
ПРАГА, XVI ВЕК
Рабби начал читать на древнем рокочущем языке. Вскоре чудовище зашевелилось. Исаак и Иегуди молча отпрянули. Не прекращая читать, рабби Лёв обошёл вокруг оживающего тела, которое пыталось отлепиться от земли. Сделав полный круг, рабби позвал: «Исаак, обойди его». Юный священник приблизился, и чем ближе он подходил, тем светлее становилось вокруг: это засветилось красным глиняное тело. Поверхность потекла, как расплавленный металл, внутри что-то бугрилось и переливалось из одной формы в другую. Когда Исаак завершил круг, красный гигант сел, полыхая жаром.
Лёв положил книгу назад на скамью, движением руки отослал Исаака и подозвал второго помощника: «Иегуди, обойди его». Преодолевая волны жара, Иегуди приблизился. Чем ближе он подходил, тем холоднее и темнее становилось вокруг. Члены гиганта остывали, но приобретали подвижность. Он начал подниматься, а когда Иегуди завершил свой круг, встал в полный рост. Рабби отослал Иегуди и сам стал перед гигантом.
МОСКВА, XXI ВЕК
Алька с порога кинулась мне на шею. Я, конечно, обнял и поцеловал, но удивился столь горячему приёму:
– Ты чего? Всего неделю не виделись.
– Боялась, что ты там останешься. С отцом.
– Нет, дорогая. Во-первых, оставаться не входило в мои планы, а во-вторых, с отцом я даже не виделся.
– Странно. Ты мог выбрать Париж или Мадрид. Сам говорил, в этом году там тоже конференции по твоей тематике, а Прага, извини, всё-таки не Париж. Значит, ехал к отцу.
– Ну, Прага, в своём роде ничуть не хуже Парижа. Сказочный город! А выбрал я Прагу не столько из-за отца, сколько из-за кошмара. Я же тебе рассказывал: много лет один и тот же кошмар, эти блуждания по тёмному средневековому городу. Факелы, стражники, погоня. Брр! Надо было с этим что-то делать. Надо было найти это место наяву, при свете дня.
– Помню, конечно. Но почему ты решил, что именно Прага, а не средневековый Париж, к примеру?
– Потому что кошмары начались после того, как мама мне сказала, что отец эмигрировал в Чехословакию. Живёт с новой семьёй в Праге, имеет двоих сыновей. Она узнала случайно, от общего знакомого. А потом стала получать письма из Праги. Она их складывала в пакет не вскрывая. Я её понимал: мама не прощала предательства, такой уж была человек. Я ещё удивлялся про себя – чего ж не выкинет? Оказалось, хранила для меня. Перед смертью дала мне этот пакет и сказала, что я должен решить сам, буду ли общаться со своим отцом и братьями. Она была ещё и очень справедливым человеком…
– Так ты решил не общаться?
– Да ничего я не успел решить. Закрутился. Сначала на конференции, а потом в городе со мной случилась странная история.
ПРАГА, XVI ВЕК
Рабби Лёв начертал знак на чреве гиганта и заговорил:
– Я, твой создатель, нарекаю тебя Големом. Ты, Голем, будешь слушать только мои приказы и исполнять их в точности. Если я умру, ты рассыпишься в прах, не причинив вреда никому из живущих. Ты меня понял, Голем?
Гигант медленно кивнул и вновь уставился на маленького человека, только что установившего непреложную власть над ним.
– Патрулируй гетто, Голем. Если увидишь, что к нам проникли чужаки, замышляющие зло – изгони их. Если зло будет сотворено – сокруши их. Если житель гетто укажет тебе на чужака, обижающего его, накажи обидчика, но никого не трогай сверх необходимого. Ты меня понял, Голем?
Гигант кивнул.
ПРАГА, XХI ВЕК
Три полных дня я крутился на конференции, а если и выбирался в город, только со своими коллегами – мы обычно садились в открытом кафе, заказывали пиво и «вепрево колено», и в такой непринуждённой обстановке продолжали обсуждать свои профессиональные проблемы. Четвертый день был занят только до половины; после официального закрытия конференции и прощального обеда кто-то спешил уехать, а кто-то – и я в том числе – отправился бродить по городу.
Как обычный турист, я начал со Старого Места. Конечно, Староместная площадь производила потрясающее впечатление, несмотря на толпы туристов, стекающихся сюда из боковых улочек. Но это было явно не то место из моего сна. Так что, полюбовавшись на двухголовую церковь «Марии у тына» и знаменитые астрономические часы, я направился через Карлов Мост к Замковой Горе, где надеялся найти то самое место, которое мучало меня в кошмарах.
Да, здесь место казалось похожим, но бродя среди величественных средневековых соборов и дворцов я ощущал только восторг. Возможно, не хватало темноты, безлюдности, стражников с пиками и чадящих факелов… Несколько разочарованный, я спустился к Влтаве и по другому мосту вернулся на правый берег, по карте немного выше/севернее Староместной площади. Уже смеркалось, и я решил вернуться туда в надежде, что толпа поредеет. Забегая вперёд, отмечу, что надежды мои не оправдались: ярко освещенная ночная площадь просто кипела от гуляющих, глазеющих и сидящих в многочисленных открытых кафе. Но эта неудача меня уже мало затронула, потому что раньше, как только перешёл реку, я очутился в Еврейском квартале, где и познакомился с Марией.
Еврейский квартал тоже относится к достопримечательностям Праги, но осматривать его я не собирался. Только заглянул в сувенирную лавочку рядом с синагогой. Зазвенел дверной колокольчик, и к прилавку вышла маленькая сухая старушка. Её лицо показалось мне смутно знакомым, но мало ли я видел старушек за свои сорок лет, а в Праге никогда раньше не бывал.
– Good evening! – поздоровался я.
– Здравствуйте! – ответила она с лёгким акцентом.
Я удивился: никто из пражан, которых я расспрашивал по ходу своей прогулки, не демонстрировал знания русского языка. Хотя пожилые должны бы знать его, хоть немного – во времена социалистического лагеря русский в обязательном порядке учили в чехословацких школах. Правильно истолковав моё удивление, старушка пояснила:
– Я сама преподавала русский язык нашим детям. До 1968 года. Потом сменила профессию. Но ведь язык ни в чём не виноват – я продолжала читать русские книги, и читаю до сих пор: Пелевина, Сорокина, Акунина…
– А русские газеты читаете?
– Да. И мне вас, русских, очень жалко.
– Мне тоже, – мрачно сказал я. – И, главное, никакого просвета. Кстати, вы не из КГБ?
Она звонко рассмеялась моей шутке (кстати, шутке ли?)
– Нет, милый, я не оттуда. И я очень рада поговорить по-русски с носителем живого языка. А то всё книги да книги…
И мы поговорили, часа два. А когда я уже собирался уходить и стал выбирать сувенир, и выбрал глиняную фигурку, она сказала мне обождать. Немного погодя Мария вынесла из подсобки такую же фигурку, только потемнее и другого цвета – с сильным красноватым отливом.
– Другая глина? – поинтересовался я.
– Совсем другая. Это останки настоящего Голема.
– Но ведь останки нельзя трогать! – продемонстрировал я знание национальной мифологии.
– Ну, понемногу можно. Для благих целей, – серьёзно ответила Мария.
– Для каких это, в моём случае?
– Ты знаешь, Всеволод. Ты мне читал своё детское стихотворение – прочитай его, когда вернёшься. Прочитай вслух, и разбей этот оберег о статую идола. Статую выберешь сам; кого изображает – неважно, только чтобы стояла не очень далеко, в часе ходьбы, не больше. А читать надо вслух, и обязательно на закате. Потом иди спать. Как у вас говорят: «Утро вечера мудренее».
МОСКВА, XХI ВЕК
Альке очень понравился миниатюрный лев из темно-оранжевого стекла. Не надувная фигурка, какие обычно делают наши стеклодувы, а настоящая маленькая скульптура из цельного кусочка полупрозрачного материала благородного цвета. Чехи вообще мастера стекольного дела, а Алька – Лев по гороскопу. Я показал ей и свой сувенир – маленького глиняного голема. «Страшненький какой» – удивилась она моему выбору. «Так и надо, – загадочно ответил я. – Погуляем вечером? Тогда всё и расскажу». Мы договорились встретиться в семь в Библио-Глобусе. Потом Алька ускакала к себе на работу, а я поехал в Университет – взять бумаги для оформления командировки.
Выйдя из «Глобуса», мы пошли по Мясницкой в сторону Чистых прудов. По пути я успел рассказать своей спутнице историю встречи с Марией и ещё раз продемонстрировал миниатюрного голема.
– Мы идём к идолу, насколько я понимаю? – спросила Алька.
– Правильно.
– А зачем? Что случиться после этого твоего ритуала?
– Не знаю. Как говорила Мария, «утро вечера мудренее».
– Прости Сева, но я не верю, и удивлюсь, если ты всерьёз веришь этой пражской мистике. Лучше бы отца там поискал, честное слово!
– Спокойно, Аля. Я тоже не верю. Мы просто гуляем. И играем. Разыгрываем легенду о Големе в московских декорациях.
– Не нравятся мне что-то такие игры!
– Ты что, всерьёз испугалась? – подначил я. И она, конечно, возмутилась. Чтобы она, дипломированный хирург, испугалась такой чуши!?
А вот мне было что-то неспокойно, особенно когда мы подошли к памятнику Абаю, выбранному мней в качестве «идола». Весь путь от Библио-Глобуса, а значит, и от расположенного напротив здания Лубянки занял сорок минут. Солнце садилось в тучи, но когда я кончил читать свой стишок и запустил в Абая глиняной фигуркой, тучи ненадолго разошлись, и белая статуя приобрела неприятный красноватый оттенок, а затем потемнела – быстро наплывали летние сумерки, и вдоль Чистопрудного бульвара зажглась две цепочки фонарей. Мы обогнули пруд, вернулись к памятнику Абаю с другой его стороны, дошли до метро. Потом просто разъехались по домам – Альке надо было вставать рано, на дежурство.
ПРАГА, XVI ВЕК
Двое в комнате тихо совещались за длинным столом, сблизив головы. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник худенький подросток в разорванной одежде. Он закричал:
– Рабби, скорее! Голем… – мальчик задохнулся.
– Войди и закрой дверь, – спокойно сказал Лёв. – Помолчи и успокойся.
Мальчик повиновался, хотя весь дрожал, то ли от страха, то ли от нетерпения. Когда дрожь немного унялась, рабби попросил его:
– А теперь, будь добр, расскажи, что случилось. Ты ведь подмастерье Давида?
– Да. Сегодня мы торговали, как обычно. Пришли двое и стали угрожать хозяину. Он предложил денег. Один сказал «мало», и опрокинул прилавок с товаром. На шум вышла хозяйка, и второй схватил её и стал тащить из лавки. Хозяин кинулся на него – тот его отшвырнул. Хозяин выбежал из лавки и скоро вернулся. Вместе с Големом. Хозяйка лежала, как мёртвая. Голые ноги. Кровь… И эти двое над ней… Голем схватил их, стукнул лбами и кинул в толпу у входа. Там заорали: «Стража, стража!» Тогда я выбрался из укрытия и побежал сюда. Ну скорее же, рабби!
– Пошли! – Лёв вскочил и поспешил за мальчиком, на пороге оглянувшись на собеседника. – Ты знаешь, что делать, Иегуди!