- -
- 100%
- +
Глава 6
В почти безлюдном арбатском ресторанчике «Русь» Оскар поминал своего «крестника» Владимира Николаевича. «Крестниками» он считал новопреставленных, принявших в качестве визы в мир иной его пулю. Оскар дарил своим жертвам легкую смерть, что называется, «от чистого сердца», после чего для них заказывал в церкви поминальный молебен, а затем устраивал в ресторане поминки.
Его столик был изящно сервирован на две персоны, посреди всего великолепия закусок и вин стояла ваза с цветами, рядом горела свеча. Молодой официант Андрюша, худощавый темноволосый парень, проходивший мимо столика с подносом, замедлил шаг и уважительно спросил:
– Вы что-нибудь еще хотите?
Оскар молча мотнул головой.
Андрюша ловко снял со свечи нагар и поправил салфетку возле второго прибора. Второй прибор символически предназначался покойному. Оскар мысленно вел беседу с его душой: «запутался же ты в грехах, бедолага, устал, небось, от суеты мирской. Ну, видишь, Господь сжалился над тобой, послал меня по твою душу. Ведь ты погряз в болоте материальности, деньги и блага мирские сгубили тебя. Теперь тебе хорошо, не надо суетиться, ни сауна тебе не нужна, ни бабы. Отдыхай, бедолага…»
Оскар считал свою миссию чем-то вроде священнодействия. Он творил благие дела, он обрывал цепочку преступлений, он отправлял заблудшие души к Космическому Отцу, к Вселенскому Разуму.
Захмелев от выпитого и съеденного, Оскар откинулся на спинку стула и погрузился в размышления о новом заказе. Он должен был убрать некоего Хачика, дельца наркомафии, обитающего под маской московского поэта в литературных пенатах. Киллера уже снабдили необходимой информацией об объекте и фотографиями: лысоватый армянин лет сорока восьми с виду, рот выше среднего. Он часто ошивается в Центральном Доме Литераторов, где выпивает и ко всем пристает под предлогом творческих разговоров. В литературе и искусстве не разбирается, в музыке тоже. Интеллект довольно низкий. Приехал из армянской провинции, где работал в милиции, но замарался взятками и связями с преступным миром, чуть не сел, откупился и скрылся в столице. Косит под творческую личность. Издал за свой счет тоненькую книжицу стихов под своей фамилией и всюду размахивает ею, как визиткой. Сколотил небольшой пока капиталец на наркотиках, не желает платить всем, кому надо, упертый, не принимает информацию о том, что правила игры в наркомире изменились. Хачик рассчитывает на свои связи – старые, новые и новейшие, которые он истерично заводит. «Запутался ты, Хачик», – благодушно подумал киллер. – «Пора за тебя браться, дурачок».
Из ресторана он вышел, когда стемнело. На Арбате зажглись фонари. Запоздалые уличные художники устало сворачивали свои картины. Открытые кафе заканчивали работу. Возле коммерческих палаток тусовалась кучка молодежи. Киллер миновал фонтан и новый коммерческий ларек. Здесь он остановился и полез в карман за сигаретами. «Черт, забыл в ресторане», спохватился он. Ему надо было закурить и обдумать план действий. Он подошел к двум девушкам, которые уныло мусолили свои сигаретки. И узнал в них тех самых писательниц, что продавали книжки в баре Дома журналистов. Бармен потом рассказывал ему, как вышиб их с треском оттуда навсегда, всенародно обозвав проститутками. «Больше не появятся, – смеялся он, – они совестливые, не сунутся теперь». Киллер поблагодарил Бога за то, что тот послал ему сейчас этих девиц. Через них он легко, без проблем выйдет на Хачика.
Глава 7
– Пока все идет как по маслу, – сказал Антон, размешивая сахар в кофейной чашечке. – Векселя провели по недвижимости чувихи.
– Легко далась? – поинтересовался Хачик.
– Думал, будет проще. Сперва на все, было, согласилась, я ей мозги затрахал. Взяла документы, покатили в твой офис. Но тут нюанс случился, к слову. В общем, повозиться пришлось. Кстати, кто эти векселя-то сварганил?
Хачик хохотнул, дернул головой.
– Мне они от Владимира Николаича, – обронил.
– Жук он, жучара, ему ж бабки чтоб в депутаты пролезть, много бабок, и он их черт те на чем делает. Он те за какой процент эту фальшивку впарил?
Хачик снова хохотнул высоким женским голосом.
– Я же не дурак, чтоб свои платить, да? – сказал он. – Я под них баксы с лохов срубил и в товар вложил. У меня долги неотданные, мне, ё, счетчик включили, да хрен, перебьются.
– Хач, с огнем играешь
– А чувиха твоя классная, – перевел тему Хачик. – Тащится от тебя. Как она, хорошо дает?
– Круто трахается, знает дело. Но поднадоела чего-то, я сейчас для нее в Калифорнии вроде как. Считает, что по делам фирмы, в которой сама скоро президентом станет. Так что спокойна, ждет.
– Потом дай ее мне, да?
– Да забирай. Она уже на счетчик поставлена. У ней, кстати, подруга есть, художница с квартирой, и тоже дура.
Засигналил мобильник. Мужчины схватились за сотовые. Но пищал лишь телефон Хачика. Он отозвался, возбужденно заговорил по-армянски. И вдруг сник. Забормотал, будто оправдываясь. Вытер ладонью потный лоб. И переспросил уже по-русски:
– Ты говоришь что, не говори так, зачем замочили, да?
Поднял побелевшие глаза на Антона, быстро проговорил:
– Владимира Николаича замочили.
А в это время Янка возлежала на тахте в своей квартире возле телевизора, стряхивая пепел с длинной ароматической сигары на журнальный столик, на котором красовалась огромная коробка конфет и бутылка шоколадного ликера. Янка предавалась мечтам невыразимо сладострастным. Грезилось ей, что вот она уже бизнес леди, и лежит она на пляже турецком и, словно в рекламе, ловит райское наслаждение в объятьях восхитительного местного Апполона… Эти мечты, фантазии тешили и согревали ее в последние дни. Она не сразу решилась подписать контракт на векселя, поскольку никогда не теряла надолго голову: внутри нее вовремя срабатывал тормоз. Но она в конце концов решила: а, была – ни была, жизнь – рулетка. Лучше один раз рискнуть и выиграть, чем вечно прозябать. А в том, что она однажды выиграет, Яна была уверена. Ну, не сейчас, так в другой раз, главное – действовать! А действовать она любила, причем в разных направлениях. Такая деятельная натура.
Глава 8
– Вон Хачик! – подтолкнула локтем Оскара одна из литературных девушек, кивнув на дверь.
– Явился, не запылился, – поддакнула другая, жадно поглощая пирожки с грибами.
Киллер бросил быстрый взгляд налево. Возле двери нижнего буфета слонялся армянин. Он был невыразительный. Среднестатистического вида. Пожалуй, сам Оскар его и не распознал бы сразу. Армянин исподволь оглядел столики, словно выискивая достойного собеседника, но так ничего подходящего для себя и не нашел. Подошел к стойке, собираясь что-то заказать, но потом передумал и вышел.
– Он ходит сюда не есть, а общаться, – хмыкнула одна из писательниц рядом с Оскаром, заметив его интерес к армянину. – Он вообще-то неплохой, только мудак, – добавила она.
– А вы знаете местную публику? – спросила вторая.
Оскар снисходительно улыбнулся. Глядя, как девушки буквально сметают всю еду, что он заказывает, и хлопают стаканами красное вино, как розовеют их личики и блестят глаза, киллер почувствовал, что проникается к ним каким-то отцовским, покровительственным чувством.
– Местная публика меня не очень интересует, – отозвался он. – Извините, девчата, я должен вас покинуть.
Он вышел и поднялся в фойе. «Объект» сразу попал в поле его зрения:. беседовал с кем-то в дверях ресторанного коридора. Оскар остановился поодаль, возле афиш с расписанием мероприятий. Краем глаза он наблюдал за «подопечным». Тот, видимо почуял что-то на подсознательном уровне. Его маленькие темные глаза словно ушли внутрь, на лице мелькнуло встревоженное, какое-то птичье выражение. Хачик торопливо попрощался с собеседником, свойски хлопнул его ладонью по плечу и быстро пошел в дальний конец фойе, внизу которого располагались бильярд, курилка и мужской туалет. Оскар тоже направился туда, покурить. Затянувшись крепким английским табаком с примесью травки, которым была начинена сигара, киллер зажмурился от удовольствия и принялся наблюдать за призрачной струйкой табачного дыма. Сейчас он пытался вычислить, куда зашел объект, в которую из трех дверей, и есть ли оттуда выход снизу во двор. То, что такой выход имеется со стороны женского туалета, он узнал от своих недавних спутниц. А вот насчет другого… Придется, пожалуй, проверить самому.
Убийца миновал несколько ступеней и остановился в дверях бильярдной, задумчиво докуривая сигару. Потом притушил окурок о косяк двери, и тут увидел поднимающегося по лестнице Хачика. Поблизости никого не было. Оскар опустил ладонь в карман, его пальцы сомкнулись на рукоятке пистолета с глушителем. Указательный палец привычно лег на спусковой крючок. Оружие приятно холодило ладонь.
Глава 9
Тело Хачика тяжело сползало по ступеням, скользким от густой липкой крови. В воздухе еще витали отзвуки еле слышных хлопков и запах надвигающейся смерти. Две пули, одна за другой, успели аккуратно войти в лоб, пробить затылочную кость – ведь выстрелы были сделаны почти в упор. Два кусочка свинца вышли из живой плоти, ударились о стену, отрекошетили и, вернувшись к жертве, чиркнули висок. Падая, Хачик разбил о ступени голову. Темно красная горячая волна, казалось, обожгла лоб и залила глаза. Сначала он почувствовал не боль, а внезапный ожог, жар, и успел удивиться тому, что какая-то странная сила швырнула его на ступени, потом ощутил удар, мгновенную сильную боль и холод. Его знобило, словно в трескучий мороз. Он открыл рот, чтобы закричать, но не смог. Он даже не смог шевельнуться. Тело проваливалось в темноту, в невесомость, так что дух захватывало. «Не хрена себе», – последнее, что он подумал, – «вот это вираж…»
Труп был обнаружен спустя двадцать шесть минут после наступления клинической смерти. К Центральному Дому Литераторов подъехала скорая и две милицейские машины. В дверях столпились зеваки, их разгоняли опера. Подкатил следователь и припарковался в ста метрах от главного входа.
Киллер был уже далеко. Он стоял на коленях перед иконой Божьей Матери Споручницы Грешных в Елоховской церкви и, как всегда после дела, каялся:
– Извини, Мать, работа у меня такая, прости, что не жаль мне этого Хачика, прости, что поторопил я его на Суд Божий, но, видимо, ему действительно пора туда, коли его мне заказали. Не будь на то воли Божьей, не взяла бы его моя пуля. Я всего лишь исполнитель. Я замочил его с добротой в сердце и со светом в душе своей, смерть его была легкой. Теперь ему будет хорошо. Прости ему все грехи, пожалуйста. А я тебе молитву прочту: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария…»
Дочитав до конца молитву, Оскар поднялся с колен, приблизился к подсвечнику возле иконостаса и долго смотрел на пламя своей свечи, зажженной за упокой души новопреставленного Хачика. Свеча горела тихо и радостно. «Он уже беседует со своим Ангелом Хранителем и готовится к встрече с Господом», подумал киллер и стал вспоминать информацию о потусторонней жизни, вычитанную им из книг Моуди «Жизнь после жизни» и «Жизнь после смерти».
Церковь постепенно заполнялась прихожанами. Близилось время молебна. Церковные служительницы в темных платьях и платках бесшумно сновали мимо икон, собирая огарки с подсвечников и убирая всякий случайный сор, расставляли сосуды со святой водой, перекладывали на столах у входа свечи и иконы на продажу. Оскар смотрел на них с улыбкой умиления и думал: «Господи, как прекрасен твой мир, как в нем все ладно устроено. Когда я исполню до конца свою миссию, то уйду в монастырь и стану самым добросовестным иноком. Выучу наизусть всю Библию и Псалтырь, буду истово молиться и поститься, изгоню из разума своего все мирские мысли до единой. Знаю, трудно будет, но смогу. Прости меня, Боже. Прости меня».
Он перекрестился и прочел «Отче наш». Сегодня он решил отстоять до конца большую службу.
Глава 10
Сначала Яна не приняла всерьез угрозу, прозвучавшую в телефонной трубке. Хохотнула, брякнула:
– Шутка идиотская, но свежая.
– Идиотской скоро будет твоя судьба. Станешь героиней триллера по жизни.
– В чем дело, вообще?. Что за блин? – разозлилась Янка.
– Пора платить по счетам. – Низкий голос, железный тон. – Ты взяла под залог векселя. Деньги где? Сроки прошли. Счетчик крутится. И накрутилось восемьсот лимончиков . Твоя недвижимость на столько тянет?
Янка ахнула.
– Это в рублях? – пролепетала она.
– В баксах, – жестко сказали на том конце провода.
– А сколько это в рублях? – осторожно поинтересовалась она. – Моя квартира стоит 36000 баксов, это совершенно точно, Антон приглашал риэлторов на всякий случай, всегда же надо знать цену своей недвижимости, правда? – растерянно забормотала она.
– Кончай дуру-то валять, – резко прозвучало в трубке. – Готовь баксы, иначе мы с тобой такое сделаем, что молить о смерти будешь. А твоего Антона живьем в бетон закатаем. И не вздумай в ментовку бежать, не рыпайся, у нас везде свои люди. Помнишь фотку в «МК» – труп на асфальте, обведенный мелом, и менты возле. Так вот, эти менты тоже наши люди, а труп исчез. Так и ты исчезнешь после пыток негашеной известью. Готовь баксы и помалкивай. Чтоб ни одна душа не заподозрила, что ты влипла в дерьмо. Мы все видим. Высоко сидим, далеко глядим, как в сказке.
– А вы кто? – спросила Янка, не веря ушам своим.
– Я-то? – на том конце провода хохот. – Ты чо, не поняла? Я сказочник, творю по жизни сказочные ужасы.
– Да что вы меня запугиваете! Не выйдет! – проорала Янка и выдернула из розетки шнур. Телефон замолк.
В полном трансе она опустилась на тахту. Никак не ожидала такого поворота дел, нет. Конечно, проскальзывала мыслишка, что векселя могут оказаться каким-то мелким надувательством, что Антон просто хочет пыль в глаза пустить, набить себе цену. Но чтобы так впутаться, что все – такой серьезный криминал, бандиты, угрозы! .. Как обухом по голове!
В оцепенении провела около часа. Потом собралась с силами, встала, включила телек, достала недопитую бутылку и судорожно выплеснула в рот анисовую водку. Вкуса не ощутила. Принялась потерянно слоняться по квартире. Ее сознание отказывалось воспринимать происходящее.
Вечеров позвонил Антон.
– Слушай, рыбка! Убили Хачика. Дела плохи. Я на прицеле, срочно исчезаю. Тащи векселя на фондовый рынок и постарайся толкнуть их как можно дороже. Они того стоят. Помни, все векселя наполнены на сто двадцать процентов. Прощай.
Теперь она все поняла. Ужас. Надежд ноль. Где этот чертов рынок?
Бросилась к телефону, быстро набрала номер справочной. Линия занята. Набирала снова и снова, лихорадочно соображая, что же делать? Ее трясло, в глазах темнело. Наконец, в трубке раздалось: «ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа…»
Чертов автоответчик.
Швырнула трубку, заметалась в поисках справочника. «Вот идиотизм! Мрак!» – проносилось в голове – «Жуть! Фондовые рынки, фондовые биржи, векселя, акции, дерьмо!»
Она чувствовала себя вымотанной, выпотрошенной, избитой. Опустилась на пол, вцепилась себе в волосы и, мерно раскачиваясь, завыла с нечеловечьей тоской.
Так провела она всю ночь, раскачиваясь и подвывая. Вспомнить…Вспомнить все! Другое лезло в голову, давнее, не то… Как в детстве тиранила ее мать, вечно раздраженная и обозленная на то, что опять не ту роль дали. Мать жила в мире кино, в особом мире. А дочь мешала, злила, зато на ней все можно было вымещать, и мать от души таскала ее за волосы, пинала, приговаривая: «Ах ты шлюха, до чего ж ты меня достаешь своим шляньем по квартире». Однажды Янка в запале решила: «Ах так! Ну и буду шлюхой, назло буду!» Первый сексуальный опыт она получила, когда ей было одиннадцать. Вышло это случайно, как и все в ее жизни. Ушла из дома, хотела покончить с собой. Бродила по Ленинским горам и прикидывала: то ли броситься в Москву-реку, то ли вскарабкаться на трамплин и сигануть оттуда. Бродила до темна. Потом решила: нет, уж такого удовольствия предкам я не доставлю, никогда. Они жутко обрадуются, что избавились от меня. Дудки! Я им еще попорчу крови!
Накрапывал дождь. В темноте бегал припозднившийся спортсмен, мелькая белыми трусами, его смутный торс неожиданно выныривал из-за поворота и исчезал за деревьями. Янка постояла на берегу, потом побрела к рощице. На полпути остановилась и, задрав голову, принялась рассматривать тонущую в выси маленькую площадку трамплина. За спиной послышалось сопенье. Не успела она оглянуться, как чьи-то руки больно сжали ей горло. Задыхаясь, дернулась и обмякла, в глазах потемнело. «Ну, все», подумала, поняв, что это конец. Но это оказалось началом. Мучительным, долгим, мерзким. С острой жгучей болью. Продолжение было в канализационном люке, через который ее тащили по узким лазам в помещение с трубами и горой ватников. Там она прошла свою первую школу «Камасутры», как пояснил ее «тренер». Однажды он показал ей подземный город, пообещал познакомить с жителями подземелья, бесшумными и чуткими, как тени крыс. Он пытался с ней подружиться. Но не успел. Усыпив бдительность «наставника», Янка сбежала. Домой она не вернулась, опасаясь побоев. Бродяжничала. Слонялась по электричкам. Прибилась к цыганам, но и там оказалось несладко, дала деру. Ее ловили, возвращали домой, били, опять сбегала, снова ловили. Когда мать погибла, а отец вскоре после похорон завел любовницу, Янке стало хорошо. Ее больше не тиранили. О ней просто забыли. Старалась не попадаться на глаза, чтобы не дай Бог не вспомнили. Стала ходить в школу, на продленку, увлеклась учебой. Потом стало совсем замечательно отец ушел жить к своей очередной даме, и Янке теперь не надо было осторожничать. Она вольно расхаживала по квартире, и даже пела, и даже включала радио и телевизор, и принимала ванну, мыла голову шампунями, оставленными кралями отца, опробовала не себе забытый кем-то макияж. В общем, блаженствовала. Она похорошела, стала самоуверенной и не такой резкой, как прежде.
Что было, то было, не вычеркнешь. Но сейчас надо забыть.
Приказала себе – забыть прошлое. Все. К утру она успокоилась и собралась на фондовый рынок.
Глава 11
Убрать одного из ведущих журналистов – дело мудреное. Оскар удивился, что поручено это именно ему. Честно говоря, ему не хотелось браться за это. Но выбора не было: либо он мочит борзописца, либо мочат его самого. В конце концов, это его работа, и существует профессиональная этика, не позволяющая киллеру отказываться от непростых дел. Он принял ванну, побрился, тщательно причесался, затем заварил себе кофе по-турецки. Этакий своеобразный ритуал перед нежеланными делами. Надо было расслабиться и создать для себя максимальный комфорт за пару часов до выхода. Затем он с наслаждением затянулся своей любимой сигарой, набитой крепким табаком с примесью травки. Покурив и прочитав молитву, киллер достал из шкафа рабочую куртку с внутренними карманами особой формы, идущими от подмышек до бедер. В каждом находился пистолет с глушителем. Он проверил оба пистолета, отвинтив от каждого глушитель, еще раз прочистил все это убийственное хозяйство и снова собрал. Пистолеты были хорошо смазаны. Уходя, он сунул в карман сотовый. Что-то его сегодня беспокоило, но что именно, понять не мог.
Медленно обошел он квартиру, зачем-то закрыл все окна. Перед иконкой Божьей Матери поставил серебряный подсвечник и зажег свечу. Несколько минут не отрываясь он смотрел на ровный язычок пламени. Затем перекрестился, вышел и запер за собой дверь.
Через несколько минут он выезжал из гаража на своем новеньком «форде». Обогнув угол дома и миновав ровные прямоугольники газонов, вырулил на шоссе. Вставил кассету и врубил шальную забугорную эстраду – для поднятия тонуса.
К месту действия подъехал на полчаса раньше. Припарковался неподалеку от «жигулей» «объекта». Несколько минут он сидел в раздумье, слушая музыку, затем быстро достал сотовый и, набрав номер заказчика, сообщил, что прибыл на место.
– Ладно, – раздался ответный голос, – правильно. Кто знает, когда он выйдет от своей бабы. Может, раньше.
«Как бы не так», – подумал Оскар с грустью. – «Кто ж любовницу покинет раньше. Скорее, позже».
Он вдруг позавидовал своей жертве. Хорошая смерть, когда полон сил, замыслов и любви, и когда при этом быстро переходишь в мир иной, так быстро, что забираешь с собой свое последнее чувство. Свою любовь, или просто сексуальную радость. Когда не приходиться доживать до болезненной тягостной старости с долгой мучительной кончиной. «Я сейчас поменялся бы с ним, если б мог», подумал киллер.
Мимо прошли две совсем юные девушки. Оглянулись, громко хохотнули.
– Ты смотри, какая иномарка! – воскликнула маленькая, с тонкими ножками, которые заканчивались тяжелыми ботинками на огромной квадратной платформе, словно на ногах у девушки – утюги.
– А какой в ней мальчик обалденный, полный отпад! – воскликнула вторая, круглолицая крупная школьница.
– Он на нас смотрит! – сказала первая.
– Давай вернемся и попросим закурить. Нельзя его упускать.
Оскар нахмурился и отвернулся. «Как бы не подстрелить этих дурочек», – подумал с досадой. Выключив музыку и притушив сигару, он отъехал за угол дома.
А в это время ничего не подозревающий Боб Божмеров развлекался со своей новой подругой Наташей. Наташа относилась к разряду обеспеченных скучающих дам бальзаковского возраста. И была она дамой с большими причудами. Сам образ ее жизни был весьма причудлив. Она любила придумывать о себе невероятные истории, тут же верила в их реальность и очень убедительно пересказывала знакомым, которых все время заводила, что называется, по новой, поскольку старые уставали от ее выдумок и капризов и оставляли ее наедине с ее фантазиями. Сейчас Наташа, возбужденная удачной охотой на «свеженького мужичка», как она назвала очередного друга, кайфовала. Лицо ее сияло восторгом, полы развевающегося халатика источали аромат дорогих духов. Пританцовывая и напевая, она сновала из кухни в гостиную, где был накрыт стол, с подносом в руках. Она потчевала гостя своим фирменным блюдом – индейкой с шампиньонами. На столе в хрустальном графине поблескивал коллекционный французский коньяк, рядом расположилась ухоженная кошка, ее мордочка поблескивала тоже, но не от коньяка, а от филе индейки. Кошка сыто позевывала, щуря глаза. Возле стола забавно подпрыгивали, пытаясь вскарабкаться, два кудрявых кокера, рыжий и черный, они повизгивали и заливисто взлаивали, когда хозяйка бросала им кусочки филе.
– Бобби, – то и дело восклицала хозяйка, – а ведь у меня изумительно уютный домашний мир! Тебе нравятся мои собачки, а моя кисуля? Какие они толстенькие, полюбуйся. Ты представляешь, Бобби, а ведь я раньше была удивительно полнотелая, во мне было больше ста килограммов, но потом я взялась за себя и вошла в норму. Хотя, как знать, что лучше. Ведь когда я была в теле, на меня запал сам Билл Клинтон, ох как он был влюблен! Я ведь очень эффектная женщина, – продолжала она убедительным тоном, доставая из шкафа льняные салфетки. – Я много жила заграницей, объездила пол мира, и однажды, отдыхая в Греции, решила вплавь добраться до острова Родос. Но путь мне преградила акула. Был чудесный солнечный день, прозрачная голубая вода ласкала тело, и мы с акулой взглянули друг дружке в глаза и тут поняли что… что… что мы разнополые! Акула, а это был акул, самец, он напал на меня, сорвал с меня купальник и попытался изнасиловать, но я сопротивлялась, и тогда он плавником порезал мой животик, из ревности. Акулы так ревнивы! И теперь у меня на животике шрам. Ах, Бобби, изнасилуй меня! – Наташа закрыла глаза и чуть не свалилась со стула. Боб успел подхватить ее на руки. В ту же минуту под ноги ему метнулся черный коккер. Боб споткнулся и, теряя равновесие, завалился на ковер, не разжимая рук, в которых млела хозяйка. Собаки завизжали, Наташа вскрикнула, кошка свалилась со стола вместе с блюдом салата, в котором она почти прикорнула. Журналист освободился от хозяйки, сложив ее на сбившийся возле ножек стола ковер. На него падала какая-то еда, к нему льнули перепачканные пищей животные. Наташа запуталась в ковре и звала Боба на помощь. Журналист встал и, стряхивая с костюма кусочки прилипшей пищи, пошел отмываться в ванную. «Это слишком экзотичная женщина», – подумал он, – «такой зоопарк не для моих нервов». Наскоро приведя себя в порядок, Божмеров бросился в прихожую и стал отпирать дверь. Тут ему на шею кинулась Наташа в распахнутом халатике, под которым мелькало шелковое боди с тугим корсетом.
– Куда же ты? – начала она выговаривать журналисту. – Ведь я тебе не позволяла уйти. Ты что, вздумал уйти по-английски? В чем дело?
Боб натянуто улыбнулся.
Ему не хотелось обижать женщину, и он соврал:
– Извини, я спешу, у меня совещание в Кремле, я чуть было не забыл.
– В самом деле? – всплеснула руками Наташа. – Ты встречаешься с Ельциным? А правду говорят, что он бродит по кремлевским коридорам в прострации и все время падает, а перед деловыми встречами ему делают какие-то уколы особые, вливания, чтобы в себя пришел на время? Да, кстати, передай ему от меня привет! Ты понял? Обязательно! И как освободишься, сразу позвони мне, Бобби. Если Ельцин будет падать, позаботься о нем, поддержи, подхвати на руки, ты умеешь, и постарайся не запнуться за ковер.