Таинственный народ калмыки. Шесть свидетельств
- -
- 100%
- +
Цецен Балакаев
«Таинственный народ калмыки». История, рассказанная очевидцами.
Они пришли из ниоткуда. Европа считала их дикарями. Россия – военной угрозой. Но кто же такие на самом деле таинственные калмыки?
Новая книга Цецена Балакаева – это уникальный литературный детектив, составленный из шести самых ранних свидетельств. Вы пройдете путь от первой пугающей встречи с «неведомыми людьми» в свитках Посольского приказа 1574 года до пронзительных записок голландского бургомистра Николаса Витсена и дневников поэта Александра Воейкова.
Глазами голландского купца, впервые попробовавшего соленый чай в войлочной кибитке. Устами казачьего старшины, охранявшего профессора Палласа в степи.
Это не монография. Это погружение в мир, где души переселяются в зверей, правосудие вершит лошадь, а мудрый народ, названный «огненным», не гаснет в веках. Узнайте правду о калмыках – до того, как её переписали учебники.
От автора
Я пишу эти строки в Санкт-Петербурге, апрельским вечером 2026 года. За окном шумит большой имперский город, и кажется, что здесь нет места древним кочевьям. Но я беру в руки папку с пожелтевшими копиями архивных бумаг – и слышу степной ветер. Я слышу, как скрипят кибитки и ржут низкорослые мохнатые лошади, которые шли «сто вёрст в день».
Книга, которую вы держите, родилась из вопроса. Однажды, разбирая документы XVII века, я наткнулся на первую запись о калмыках. Царь Иоанн Грозный разрешил торговать с ними беспошлинно, назвав «неведомым народом». Это слово – «неведомый» – зацепило меня. Мне стало интересно: а какими они видели калмыков? Какими они были на самом деле, пока русские, немцы и голландцы, боязливо крестились при виде их «косых глаз» и «плоских лиц»?
В этой книге – шесть голосов. Шесть срезов времени. Это не историческая монография. Я не ставлю себе целью дать точные даты битв или проценты рождаемости. Моя цель – дыхание. Я хочу, чтобы вы, читатель, сели в сани голландского купца вместе со мной, выпили отвратительный на вкус будущего бургомистра Амстердама солёный чай в кибитке тайши и увидели, что «дикари» часто оказываются мудрее «цивилизаторов».
Первые свидетельства пугали и удивляли: калмыков считали колдунами, людоедами, слугами нечистой силы из-за их буддийской веры. Позже европейские академики с недоумением запишут, что у этого «грубого» народа нет тюрем и пыток, зато есть закон, по которому несправедливого судью изгоняют навсегда. А в самом начале XIX века поэт с горечью заметит: мы, жёгшие ведьм, называем дикими тех, кто просто пьёт кумыс и верит в переселение душ.
Книга «Таинственный народ калмыки» – это мост. Через время, через страх, через непонимание. Читайте не торопясь. Представьте, что вы тоже получили разрешение от бургомистра Амстердама или рескрипт императрицы Екатерины отправиться в неизведанное. Потому что, как сказал один старый калмык голландцу: «Они просто другие. Но другие – не значит чужие».
Цецен Балакаев
Санкт-Петербург, 2026
ТАИНСТВЕННЫЙ НАРОД КАЛМЫКИ
Записки Корнелиса Янсзонса Розенкампена о путешествии в Московское государство, 1664–1665 годы
Из собрания бумаг Николаса Витсена, бургомистра Амстедама
Страница 1
Амстердам, 20 июня 1664 года.
Сегодня я получил долгожданное разрешение от бургомистров. Моё сердце колотится быстрее при мысли о предстоящем пути. Я отправляюсь в Московию – страну, о которой в наших учёных кругах ходят лишь смутные легенды. Отец снарядил меня как подобает: карты, письма к русским купцам, путеводитель по звездам и пустые страницы для записей. Но главная цель не торг и не политика. Главная – неизведанное. Я хочу увидеть земли, где кончается Европа и начинается Азия. И особенно меня влечёт слух о кочевом народе, что пришёл из глубины великих степей. Их зовут калмыки.
Говорят, у них лица, как у луны, плоские и широкие. Говорят, они поклоняются небу и пьют горячий напиток из корня, который валит с ног всадника. Но самое странное: их шаманы могут вызвать дождь и предсказать день битвы. Я должен увидеть это своими глазами. Если верить картам, их кочевья простираются между Волгой и Яиком. Туда я и направлюсь, как только позволят зимние дороги.
Страница 3
Архангельск, ноябрь 1664.
Море встретило нас свинцом и льдом. Наш корабль «Георг» едва не разбился у Соловецких островов, но Господь миловал. Теперь я в Архангельске – городе из дерева и снега. Русские купцы смотрят на меня с недоверием: молодой голландец, который вместо соболей ищет язычников. Один старый толмач, Матвей, предупредил: «Калмыки – злые люди, господин. Они режут коней на мясо и пьют кровь живьём». Другой, напротив, шепнул: «У них ламы – чёрные колдуны. Они умеют лечить травами и читать судьбу по бараньей лопатке». Я записал оба свидетельства. Истина, как водится, посередине.
Мне подарили тёплый тулуп и войлочные сапоги. Без них в этой стране не выжить. Снег здесь не тает даже в полдень. Лошади покрыты инеем, как привидения.
Страница 9
Ярославль, январь 1665.
Путь от Вологды до Ярославля занял две недели. Сани скрипят так, что звенит в ушах. Я сильно простудился, но меня выходила жена одного стрельца – она поила меня отваром из шиповника и мёда. Забавно: русские лечат травами не хуже калмыцких шаманов, но сами этого не замечают.
Сегодня в таверне встретил человека, который реально видел калмыков. Его зовут Григорий, он торгует скотом в Астрахани. «Их орда, – сказал он, – огромна, как звёздное небо. Тысячи кибиток, покрытых серым войлоком. Они ездят на низких лошадях с длинной шерстью. И никогда не остаются на одном месте дольше месяца». Я спросил про веру. Григорий перекрестился: «Они буддисты. У них есть золотые статуи, которым они кланяются. А ещё они верят, что душа переходит в другого человека или зверя после смерти». Я чуть не выронил перо. Переселение душ! Как у пифагорейцев! Но пифагорейцы жили две тысячи лет назад, а здесь, в дикой степи, этот обычай жив и поныне.
Страница 18
Астрахань, март 1665.
Волга вскрылась. Лед пошёл с грохотом, как артиллерийский обстрел. Астрахань – врата на восток. Здесь смесь языков: татарский, персидский, армянский, ногайский. И – калмыцкий. Я нанял переводчика, крещёного татарина по имени Ураз. Он жил среди калмыков три года. «Они не звери, господин, – сказал он. – Они просто живут по другому закону. У них нет тюрем, потому что убийцу заставляют платить скотом. У них нет писанных книг, но старцы помнят родословную до седьмого колена». Я спросил, можно ли мне отправиться в степь. Ураз долго молчал, потом сказал: «Если ты дашь им подарки – сукно, иголки, зеркальца – они примут тебя. Но не смейся над их богами. И никогда не касайся головы калмыка без спроса. В голове – душа».
Я купил два мешка подарков и пистоль с кремнёвым замком на всякий случай. Но, признаться, я больше боюсь волков и морозов, чем калмыков.
Страница 28
Первая встреча.
Степь. Небо. Земля. И больше ничего. Мы ехали из Астрахани пять дней. Сначала были русские деревни, потом – пустота. Трава по пояс, ковыль серебрится, как седина старика. Ураз сказал: «Близко». Я не верил. И вдруг – дым. Много дыма. Кибитки. Десятки, сотни серых войлочных домов, похожих на огромные грибы. Собаки залаяли. Из кибиток начали выходить люди.
Первое впечатление: они невысокие ростом, но широкие в плечах. Лица плоские, скулы острые, глаза чёрные, как два угля. Одежда – длинные халаты, перетянутые поясами, на головах шапки с ушами, как у лисиц. Мужчины с бритыми головами, но с длинной косой на макушке. Женщины – в ярких платьях, в серьгах с бирюзой. Дети бегают босиком по траве, хотя на небе уже снег с дождём.
Ко мне вышел старик с седой косой до пояса. Он улыбнулся беззубым ртом и сказал что-то по-калмыцки. Ураз перевёл: «Он спрашивает, откуда ты пришёл. Он говорит, что его зовут Намка, и он видел белых людей только раз, двадцать зим назад. Те белые люди были турки». Я ответил, что я голландец, из страны, где вместо степей – вода и ветер. Намка засмеялся. «Вода и ветер, – сказал он, – это наши боги». И повёл меня в свою кибитку.
Страница 31
В кибитке.
Внутри кибитка оказалась удивительно чистой и тёплой. В центре – очаг, дым выходит в отверстие вверху. Вдоль стен – ковры и подушки. На полках – медные чаши, деревянные ложки, сушёное мясо. Пахнет овчиной, дымом и молоком. Я сел на войлок по знаку хозяина. Женщина подала горячий напиток в пиале без ручки. Я понюхал: запах чая, но с чем-то жирным и солёным. Это был калмыцкий чай – с молоком, маслом и солью. Ураз предупреждал, что его нельзя отвергать. Я выпил до дна. Горячая солёная жижа потекла по горлу – на вкус отвратительно, но согревает до костей.
Потом подали мясо – варёную баранину, нарезанную широкими ломтями. Ножами не пользуются. Режут ножом, который у каждого мужчины висит на поясе. Едят руками. Я тоже ел руками. Намка одобрительно кивал.
В разговоре я спросил про их веру. Намка позвал молодого человека в красном халате. «Это гелюн, – сказал Ураз. – Монах. Он учился в Тибете». Гелюн говорил плохо по-татарски, но мы поняли друг друга. Он объяснил, что мир состоит из пяти элементов, что время циклично и что Будда – это учитель, а не бог. Я спросил про переселение душ. Гелюн улыбнулся: «Если ты был злым, родишься червяком. Если добрым – человеком. Если мудрым – ламой». Я спросил, в кого он хочет переродиться. Он сказал: «В ничто. Это лучшее». Я не понял. Но записал слово в слово.
Страница 34
Калмыцкий пир.
Сегодня у Намки праздник – стрижка овец. Собралась вся сотня кибиток. Играла музыка: странный инструмент вроде скрипки с одной струной, и длинная труба, которая издаёт звук, похожий на рёв медведя. Мужчины состязались в стрельбе из лука. Я видел, как один калмык на скаку попал в мишень размером с яблоко. Невероятно.
Потом была борьба. Два голых по пояс мужчины хватали друг друга за кожаные пояса и пытались бросить на землю. Победитель получил барана. Проигравший – хлопок по спине и смех зрителей. Женщины громко кричали и подбадривали.
Я подарил Намке голландское зеркало в серебряной оправе. Он долго смотрел на своё отражение, потом сказал: «Раньше я думал, что у меня одно лицо. Оказывается, их два». Все засмеялись. Вечером принесли кумыс – кислое лошадиное молоко, хмельное и шипучее. Я выпил три чашки и едва держался на ногах. Ураз сказал: «Не пей больше. Иначе завтра голова будет трещать, как лёд на Волге». Я послушался.
Страница 48
Правосудие по-калмыцки.
Сегодня случилось происшествие. Два пастуха поспорили из-за лошади. Один утверждал, что другой украл её. Собрался совет старейшин – «зарго». Намка тоже был там. Я сидел в стороне и наблюдал. Спорящие говорили по очереди. Никто не перебивал. Потом привели свидетелей. Потом лошадь вывели на середину круга. Один из старейшин, очень старый человек с тремя косами (знак большого рода), сказал: «Пусть лошадь сама выберет хозяина». Он что-то прошептал животному на ухо, затем отпустил. Лошадь пошла прямо к тому, кого обвиняли в краже. Обвинитель побледнел. Старейшина объявил: «Ложь на тебе. Ты отдашь истцу двух овец за клевету». Я был потрясён. Либо лошадь действительно узнала своего хозяина, либо старейшина заранее договорился с ней. Но калмыки верят, что животные понимают язык богов и не лгут.
Позже я спросил у гелюна, как они наказывают убийц. «Убийца платит девяносто скотин, – сказал он. – Если не может – идёт в рабство к семье убитого. Если убийца – женщина, то сорок скотин». А что, если убийца лама? «Лама не убивает, – ответил гелюн. – Это его первый обет». Мудрые законы. Амстердаму бы поучиться.
Страница 59
Магия и медицина.
Этой ночью я заболел. Желудок отказался принимать кумыс и солёный чай. Меня рвало, трясло, зубы стучали. Ураз хотел везти меня обратно в Астрахань, но Намка не позволил. «Здесь есть свой лекарь, – сказал он. – Бакша».
Бакша оказался невысоким человеком в чёрной шапке. Он долго щупал мой живот, смотрел на язык, потом вынул мешочек с травами. Часть трав он заварил в кипятке, часть – сжёг на углях. Дым был едкий, с запахом можжевельника и полыни. Я кашлял, но через час боль утихла. Затем бакша положил мне на живот горячие камни, обёрнутые в войлок. Несколько раз он шептал на неизвестном языке – Ураз сказал, что это мантры, священные формулы. К утру я проснулся здоровым. Либо травы, либо камни, либо мантры. Не знаю. Но факт остаётся фактом: я жив и полон сил.
За исцеление я подарил бакше ножницы из хорошей стали. Он долго вертел их в руках и сказал: «Эта вещь острее, чем мой ум». Я записал это как пословицу.
Страница 78
Отъезд и размышления.
Месяц пролетел как один день. Я научился пить кумыс без отвращения, сидеть по-турецки и здороваться, протягивая обе руки ладонями вверх. Я видел, как калмыки играют свадьбу (невесту «крадут» на лошади, но по уговору), как хоронят мёртвых (тело отдают земле, а душу призывают вернуться), как молятся своим духам-хранителям, повязав лоскутки ткани на дерево у священного холма.
Но главное – я увидел, что народ, которого боятся на русских границах, – это не дикари. У них свой разум, своя честь, своя поэзия. Они жестоки в битве, но щедры в мире. Они не знают письменности, но помнят тысячи стихов о героях, которые жили тысячу лет назад. Они кочуют, но носят в сердце свою родину – степь, небо, ветер.
Намка на прощание подарил мне свой пояс с серебряными бляхами. «Когда вернёшься в свою страну воды и ветра, – сказал он, – покажи этот пояс внукам. И скажи им, что в степи живут люди, у которых глаза как угли, а души – как ковыль: гнутся, но не ломаются».
Страница 87
Возвращение в Астрахань, май 1665.
Я снова в Астрахани. Отмываю одежду от дыма и жира. Сплю на кровати – и не могу уснуть: слишком мягко, слишком пахнет деревом, а не травой. Ураз смеётся надо мной: «Ты стал наполовину калмыком, господин». Может быть. Может быть.
Сегодня я начал составлять словарь калмыцких слов. Вот несколько:
«Менд» – здравствуй.
«Тегед» – ладно, хорошо.
«Би» – я.
«Сар» – луна.
«Деед» – небо.
«Нухр» – друг.
Они назвали меня «нухр». Друг. Иностранец, который пьёт солёный чай и не смеётся над их богами, достоин этого звания.
Я пишу эти строки при свече. За окном шумит Волга, пахнет рыбой и пресной водой. А я всё слышу степной ветер и звон колокольчиков на калмыцких верблюдах. Увижу ли я их снова? Не знаю. Но записанное не умрёт. Моя книга будет свидетельством: они существуют. И они не таинственные – они просто другие.
Страница 109
Амстердам, 1 сентября 1665 года.
Вот я и дома. Отец обнял меня, мать плакала от радости. Друзья расспрашивают про Московию, про царя Алексея Михайловича, про меха и икру. А я рассказываю про калмыков. Они не верят. «Фантазии, – говорят. – Не может быть народа без тюрем и писанных законов. Ты начитался путешественников прошлого века».
Тогда я достаю пояс с серебряными бляхами. Кладу его на стол. Они молчат. Потом один из друзей, врач по образованию, трогает бляхи и говорит: «Серебро грубой работы, но подлинное. И кожа не европейская. Лошадиная?» Я киваю. «Выходит, ты действительно там был?» – спрашивает он. Я открываю свои записи. Сто страниц убористым почерком. Калмыки. Их быт. Их вера. Их мудрость.
Сегодня ночью мне приснилась степь. Намка сидит у кибитки и курит трубку. Гелюн в красном халате читает мантры ветру. И лошади – сотни лошадей – несутся в сторону восходящего солнца, и их гривы развеваются, как пламя.
Я проснулся и записал:
«Калмыки – народ, которого нет на картах, но он есть под небом. И пока есть степь и ветер, они будут кочевать. А пока есть такие, как я, – о них будут помнить».
Корнелис Янсзонс Розенкампен, Амстердам.
Конец записей.
Примечание: Ныне эти записи хранятся в библиотеке Лейденского университета. Пояс Намки – в Рейксмузеуме. А память о калмыках жива в строках, написанных 350 лет назад.
СВИТКИ ПОСОЛЬСКОГО ПРИКАЗА О НЕВЕДОМЫХ КАЛМЫКАХ 1574 года
Лета 7082-го, мая в 30 день
Свиток первый
В котором думный дьяк Посольского приказа Андрей Яковлевич Щелкалов, при государевых делах первый человек по печатям, излагает получение царского указа и размышления о новых людях, идущих с востока
Государь Царь и Великий Князь Иоанн Васильевич всея Руси самодержец, в двадцать седьмое лето своего правления, сидел в тот день не в тронной палате, а в малой передней, что у Благовещенского собора. Стены – обитые алым сукном, в углу – образ Спаса Нерукотворного в драгоценном окладе. За окном – май, шумит Неглинка, цветут сады на Воробьёвых горах. А на столе перед государем – карты чертёжные, восковые доски с расчётами и стопа челобитных.
Я, Андрей Щелкалов, думный дьяк Посольского приказа, был вызван к нему в тот час пополудни. Оставив в приказе брата своего меньшого Ивана (который тогда лишь грамоте да переводам учился у подьячих старых), я поспешил, ибо царь Иоанн Васильевич медлить не любил. Слово его – остро, дело – поспешно.
Вхожу – кланяюсь. Государь глядит исподлобья, но не гневно, а с той холодной и далёкой думой, с какой глядят на восточные рубежи.
– Челобитная, – говорит, не здороваясь, – от Строгановых. От Якова да от Григория. Пишут, что крепости на Каме и за Камским волоком ставят, землю пашут, соль варят. А торговых людей в тех местах мало. Бухарцы бредут с товарами, но пошлин боятся. А я хочу, – тут он поднял на меня глаза, – чтобы бояться перестали.
Я молчал, понимая, что последует указ.
– Пиши, – велел государь. – «А когда станут в те крепости приходить к Якову и Григорию торговые люди бухарцы и калмыки и казанские орды и иных земель с какими товары, и у них торговати повольно беспошлинно».
Перо моё, привычное к вязи дипломатической, заскрипело. Но слово «калмыки» я записал, а потом переспросил с должным почтением:
– Государь, не слыхивал я такого народа в Посольском приказе. Крымцы, ногаи, казаки, шведы, ляхи, немцы – это ведомо. А калмыки – кто таковы?
Иоанн Васильевич усмехнулся – той усмешкой, от которой у бояр подкашивались колени.
– А ты думал, Щелкалов, свет на Москве клином сошелся? Степь велика. За Яиком – земли неписанные. Идут оттуда люди. Языка монгольского, веры не нашей. Отделились они от великих ханов восточных. Слово «калмык» – по-татарски значит «отставший», «оставшийся». Почему – не знаю. Может, отстали от своих, может, их оставили. Но идут. К нам идут.
Я снова поклонился. Мне, служившему при посольских делах без малого двадцать лет, случалось слышать и о ногаях, и о черкесах, и о сибирских татарах. Но чтобы какой-то новый народ – из-за Каменного пояса?
– Государь, – осмелился я, – не опасно ли звать незнаемых людей беспошлинно? Может, они вовсе не купцы, а воины? Ногайцы тоже поначалу торговать приходили, а ныне воруют на дорогах.
Царь Иоанн Васильевич встал, подошёл к оконцу.
– Ногайцы, – сказал он, – наши соседи. Мы их знаем. А этих не знаем. Незнаемый враг – страшнее знаемого. А незнаемый гость, которого ты прикормил хлебом-солью и беспошлинной торговлей, – чем плох? К тому же, – он оборотился ко мне, и в глазах его блеснула дальновидность, – Кучум, хан сибирский, ныне крепчает. Он нам враг. А если калмыки у него в тылу встанут – то и нам подмога. Пусть торгуют. Пусть привыкают. А мы посмотрим, что за зверь такой – калмык.
Я дьяк послушный. Сел записывать указ полностью.
Помню, под конец государь добавил, уже не глядя на меня, в окно:
– А ты в летопись внеси. Строгановскую летопись. Пусть первое упоминание о калмыках на русской земле будет от сего дня. 30 мая 7082 года. Чтобы помнили потомки: не с войны они пришли, а с торга.
Так и записано.
А вечером того же дня я, Андрей Щелкалов, сидя в своей келье в Кремле, велел подать справки. Нашли мне в архиве запись от ногайских купцов, бывших в Москве года три назад. Сказывали они тогда на расспросах:
«Есть, – говорили, – за Яиком кочевой народ, конный, стрелковый. Сами себя зовут ойраты. Лица широкие, глаза узкие, бороды редкие. Говорят складно, но на татарскую речь не похоже. Богатство их – в скоте и лошадях. Лошади у них особенные: не высокие, не тонконогие, как у нас в конюшнях, а низенькие, коренастые, мохнатые, с длинной гривой и крепким копытом. Степную траву едят самую скудную, а идут без устали день и ночь. И что самое диковинное: каждый воин-калмык имеет не одного коня, а двух – второго ведёт за собой на поводу, сменного. Неприятеля на одном коне атакуют, на втором – преследуют. В степи такой обычай – "одвуконь", значит. Оттого они быстры, оттого неуловимы».
Записал я и это. Но в указ не внёс. Указ о торговле, а не о конях.
Наутро гонец с грамотой пошёл к Строгановым, на Каму.
Свисток второй
Который пишет Хаджи Хусейн, сын Махмуда, казанский гость (торговый человек), человек бывалый и веры магометанской, о том, как казанские купцы услышали царский указ и как собирались в дорогу на восток
Аллах Акбар! Именем Милостивого и Милосердного начинаю свою скаску.
Я, Хусейн, сын Махмуда, из Казани, торгую тридцать лет. Ещё помню, как воевода московский брал наш город. Помню пожары, помню полон. Но Аллах дал: выжил, разбогател. Теперь у меня лавка в Татарской слободе, амбары на Булаке и доверие московских дьяков. Ибо хороший купец везде хорош: с русским – хлебом, с татарином – кожей, с бухарцем – шёлком.
В год 1574-й от Рождества их пророка (а по нашему летосчислению – 982-й хиджры) пришла в Казань весть: царь Иоанн Васильевич пожаловал Строгановых грамотой на восточные земли и велел торговать с пришлыми народами беспошлинно.
Сначала я не поверил. Русские любят пошлины, как собаки – кости. Тамга, явка, весчее, подужное, пятое, десятое – всего не упомнишь. Но тут – совсем без мыта!
– Одурел царь, – сказал мне сосед по ряду, старый Абдулла. – Пустит ворога на порог без приплаты.
– Не одурел, типун тебе на язык, – ответил я. – Царь хочет знать, кто эти калмыки. Он платит нам, купцам, чтобы мы пошли и посмотрели.
Так я и решил: ехать.
Собрал караван невеликий. Взял товар ходовой для неведомых степняков: железные котлы, топоры, наконечники для стрел (без железа степь мрёт), иголки, зеркала, ножи и несколько мешков ржаной муки – для пробы. Если калмыки хлеб примут, значит, можно и далее торговать.
Спутников нашёл: двух бухарцев (те уже торговали за Яиком, знали кочевников), трёх татар касимовских, русского толмача (пьяницу, но языка монгольского разумного) и охрану – десяток казаков из бывших. Всего тридцать человек, три струга.
Путь наш лежал по Волге до Камы, потом вверх до Строгановских городков. Плыли долго – месяц с лишним. Леса – дремучие. Берега – пустые. Только изредка дымок пермяцкой деревни. Комары – тучами. Но мы шли.
В Нижнем Чусовском городке нас встретил приказчик Строгановых, Григорий Анисимов. Мужик крепкий, в немецком кафтане, но русской кости. Грамоту государеву мне показал.
– Вот, – говорит, – Хаджи. По этой грамоте и тебе торговать можно. Ты – казанский гость, не московит, но и не враг. Иди.
– А где же калмыки? – спросил я.
– Пока не приходили, – усмехнулся Григорий. – Но ногайцы сказали: бродили их разъезды в неделе пути отсюда, за Каменным логом. Остерегаются. Ждут, что мы их перебьем. А мы их – торговать зовём. Глупые.
Я поселился на торжище при остроге. Ждал неделю, вторую. Уже начал думать, что зря тащился.
И вот на восемнадцатый день, на заре, караульщики закричали.
Степь на востоке шевелилась.
Не туча. Тысячи всадников. Но не в строю, как у русских, а россыпью. Идут медленно, молча. Кони – низенькие, мохнатые, неприглядные на вид. Но я-то, купец, знаю коня. Такой конь в траве не виден, в грязи не тонет, по три дня без корма и воды идёт, а резвость – как у ветра. И у каждого воина – второй конь рядом, с поклажей или запасным луком. Порода степная, выносливая, не наша, не ногайская.
Казаки вокруг меня зашептались:
– Видал? Это их «одвуконь». Сказывают, у одного всадника два коня – и он может менять их на скаку, не слезая. Мунгальская хитрость.
Я же смотрел на вождей. Впереди – четверо на крупных лошадях (отборных, видно). Шапки высокие, остроконечные. Халаты из китайской парчи. Кривые сабли с яхонтами. Лица плоские, скулы широкие, глаза как щёлочки – но взгляд тяжелый.