Вне времени войны

Глава 10.

Летняя страда

Для села это время, когда проводятся основные полевые работы: посевная, сенокос, уборка урожая. В народе говорят, что в страду «день год кормит». Не в бровь, а в глаз!

Для Анастасии Петровны 1953 год не был подарком. Андрей ещё служит — год остался. Ивана по весне тоже проводили в армию. Иришка окончила семь классов и осенью отправится в среднюю школу — в деревню Байдарово с подружками. Не ближний свет — за восемьдесят верст от родного очага.

Вся летняя страда достанется Арсению с мамой — он не по годам выглядит взрослым, многому научился и стал для неё надёжным помощником. Учится прилежно, правда, шалит иногда: то на перемене учительнице головой в горшок въедет, то носится по коридору — не догнать. За лето, бывает, немало казусов выкинет — растёт малыш. Скоро с мамой на сенокос пойдёт.

Летом в колхозе работают и стар, и мал — всем находилось дело. На покос часто выходили семьями: и работа спорится, и время вместе провести можно. На этот раз Анастасия Петровна была не одна — с Арсением. Иринка осталась дома на хозяйстве.

Для сенокоса у неё было своё место — заливной луг в излучине небольшой лесной речушки. В деревне было принято не трогать участки, которые кто-то из года в год использует для своих хозяйств. Там, среди берёз и осин, стоял их старый, добротный шалаш, накрытый еловым лапником. На время страды он стал почти родным домом.

День выдался ясный, солнечный. Едва рассвело, как косцы тронулись в путь. Тропинка вилась через лес — едва заметная, но знакомая до каждой колдобины. От основной дороги нужно было преодолеть всего две версты, но какие — комары и мошки сопровождали путников тучей, не давая покоя. Спасались как могли: укрывались с головой лоскутами старой марли. Арсений шёл рядом с матерью, неся на плече косу. Он уже не был маленьким мальчиком — косить умел не хуже взрослых, да и отбить косу, наточить её до звона мог сам.

Вскоре лес расступился, и они вышли прямо к шалашу. Вокруг расстилалась высокая, сочная трава, подёрнутая утренней росой. Здесь и расположились: разложили нехитрую снедь, достали инструмент.

— Сынок, а ты помнишь, что косить нужно, двигаясь против ветра? — наставляла мама. — Травяная пыль не будет мешать дыханию, и уставать меньше будешь.

— Помню, конечно. Не волнуйся, мама, — отозвался Арсений.

Работа закипела. Ритмичный свист кос, шуршание травы, негромкие разговоры — всё сливалось в привычную музыку сенокоса. Арсений вошёл в раж: взмах, полукруг, трава ложится ровным валком. Он чувствовал, как напрягаются мышцы спины, как пот выступает на лбу — это была настоящая проба сил.

К полудню солнце палило нещадно. Решили сделать привал и пообедать прямо у речки, на берегу одного из тихих плёсов. Вода была тёмной и неподвижной, как зеркало. Только расселись на траве, как Арсений замер с ложкой в руке. Его взгляд был прикован к противоположному берегу неподалёку. Там, у самой кромки воды, стояла медведица — огромная, бурая. Рядом с ней неуклюже крутились два пушистых медвежонка. Арсений застыл, приоткрыв рот — то ли от страха, то ли от мальчишеского восторга.

— Тихо! — мама предупредительно коснулась его плеча. Голос её был спокоен, но твёрд. — Сиди смирно, не говори громко.

Она наклонилась к сыну и едва слышно, почти шёпотом, объяснила:

— Запомни, сынок. Увидишь медведицу с семейством — нельзя к ней приближаться даже издалека. У неё дети. Если побежишь или крикнешь, она примет это за угрозу. А медведица-мать страшнее любого зверя. Мы сейчас просто посидим тихо. Подождём, пока они напьются, наиграются и уйдут.

Арсений замер, боясь пошевелиться. Он смотрел, как медведица неторопливо вошла в воду по брюхо, а медвежата с писком бросились за ней. Сцена была мирной и величественной: она кидала своих детёнышей в воду, они звонко верещали. Минуты, казалось, тянулись бесконечно, но зрелище было сказочно завораживающим.

Наконец, наигравшись и утолив жажду, медвежья семья неспешно скрылась в зарослях на той стороне. Лишь когда лесная чаща поглотила их силуэты, Анастасия Петровна облегчённо вздохнула и отпустила плечо сына.

— Вот и всё. Видишь? Главное — не бояться, а понимать животных.

Арсений молча кивнул. В этот момент он почувствовал себя не просто мальчиком, а частью этого большого мудрёного мира, где человек — лишь один из многих живых существ, кто должен знать и беречь живую природу.

Пообедав, они вернулись к шалашу.

— Сынок, наладь косы, а я отдохну немного, — поручила Анастасия Петровна и прилегла в тени, спрятавшись от солнечного жара.

— Хорошо, мама, — отозвался Арсений.

Привычными, уверенными движениями он быстро привёл инструмент в рабочее состояние: отбил, наточил до звонкого блеска.

Мама проснулась вовремя, напоила сына прохладной речной водой, и снова над поляной разнёсся свистящий шум — вжик-вжик. Работы оставалось не так уж и много. Когда солнце уже клонилось к закату, весь луг был скошен. Косцы, раскидав траву поровнее для сушки, стали собираться в обратный путь — засветло нужно быть дома.

Перед уходом Арсений ещё раз внимательно осмотрел речные берега — не вернулась ли медведица с детёнышами? Убедившись, что всё спокойно, они решили искупаться: прохладная вода быстро сняла накопившуюся за день усталость, и оба почувствовали, как восстанавливаются силы.

Обратный путь показался короче. Наверное, очень хотелось домой. Вот и родное крыльцо. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Иринка.

Рис. 3. Его взгляд был прикован к противоположному

берегу плеса неподалеку. Там, у самой кромки воды,

стояла медведица — огромная, бурая. Рядом с ней

неуклюже крутились два пушистых медвежонка.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, всплеснув руками. — Я уже все глаза проглядела! Целый день одна, даже поговорить не с кем.

— Болтала бы с печкой! — с улыбкой поддел её Арсений, сбрасывая с плеча свой инструмент.

— С печкой неинтересно, она только гудит! А вот с кашей у нас был серьёзный разговор! Я ей сказала: «Не вздумай подгореть, тебя великие труженики ждут!» И вот, полюбуйтесь! — она картинно указала на чугунок, стоявший посреди стола.

Анастасия Петровна только покачала головой, пряча улыбку. — Ох, егоза… Арсений, умывайся живее. А ты, Иринка, не мельтеши, дай человеку с дороги в себя прийти.

Ужин прошёл в тёплой обстановке. Иринка, не умолкая ни на минуту, рассказывала деревенские новости вперемешку со своими фантазиями, а Арсений и Анастасия Петровна слушали её вполуха, наслаждаясь едой и домашним уютом после долгого дня.

Когда с едой было покончено, усталость навалилась с новой силой. Дом наполнился тишиной. Арсений лежал в своей постели, чувствуя приятную ломоту в мышцах. За окном догорал закат, окрашивая небо в багрово-розовые тона. Он закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. В его голове снова шумела трава под косой, журчала речная вода и чудилась величественная поступь бурой медведицы с лохматыми детёнышами по берегу речки — хранительницы лесного покоя. Через минуту сон поглотил его.

Для Анастасии Петровны летняя страда всегда была напряжённой. Успевать везде — и по дому, и в колхозе — стало настолько привычным, что она перестала это замечать. Но однажды, придя с поля, женщина обратила внимание, что основная кормилица семьи, корова Зорька, болезненно воспринимает дойку. Анастасия Петровна понимала: нельзя запустить болезнь, нельзя упустить время, но что именно нужно делать, представляла слабо.

К счастью, неожиданно заглянула дальняя родственница, тётя Люся — Людмила Олеговна Капустина из деревни Елшинская, что в четырёх километрах от Белогарья. По годам они были ровесницами, да и внешне походили друг на друга, что давно сделало их близкими подругами. Едва появившись на пороге, гостья затараторила:

— Здравствуй, Настя! Я тут в сельсовете была. И до нашей деревни добрались, участок урезали наполовину. Только ничего не добиться — есть постановление правительства, говорят. А ничего толком не объясняют, зачем это и кому нужно?

— Люся, ты хоть присядь к столу, потом всё и поведаешь, — останавливая её и показывая на лавку, отозвалась Анастасия Петровна.

— Да я уже всё и выложила, — махнула рукой Людмила Олеговна. — Лучше ты делись, как сама-то? Давно ведь не виделись.

— Кручусь вот, как могу, — вздохнула Анастасия Петровна. — Только несчастье у меня: Зорька с трудом доится стала, к вымени не подпускает.

— А ну пойдём смотреть! У меня этих коров целая ферма, — увлекая Настю за собой, скомандовала Люся, и женщины направились в коровник.

Осмотрев Зорьку, гостья сразу вынесла вердикт:

— Настя, мастит у неё после отёла. — И, не давая хозяйке испугаться, продолжала: — Не затягивай, слушай внимательно: молоко аккуратно полностью сцеживай каждые три-четыре часа, но употреблять его нельзя. Вон капуста уже поспевает — мни лист руками до выделения сока и прикладывай к вымени на двадцать-тридцать минут четыре раза в день. Ещё ромашка и листья лопуха хорошо помогают. Дней через десять будет твоя кормилица как новенькая.

— Люся, ты прямо ветеринар — всё по полочкам разложила. Спасибо тебе, — улыбнулась Анастасия Петровна и предложила: — Давай с тобой перекусим, восемь километров — дорога не ближняя. А то, может, переночуешь?

— Что ты, Настя! Пообедаем, да побегу. Знаешь ведь — дети там одни, — Людмила Олеговна ласково посмотрела на Анастасию Петровну и добавила: — У меня маслица топлёного скопилось немного, завтра с утречка Арсения отправляй с бидончиком. Литра три тебе и наберу. На первое время хватит, а там и Зорька восстановится.

Анастасия Петровна с благодарностью глянула на подругу:

— Люся, ты спасительница наша. И научила, как скотину вылечить, и подсобила, чтобы легче это трудное время пережить. Низкий тебе поклон. Арсюшу завтра же отправлю, а теперь — пора и за стол.

Проводив гостью после обеда, Анастасия Петровна тепло распрощалась с ней у калитки. Людмила Олеговна торопилась в обратный путь, чтобы добраться дотемна — солнце уже клонилось к горизонту.

Утро следующего дня выдалось солнечным и погожим. Арсений с матерью проснулись почти одновременно и сразу взялись за хозяйство. Первым делом помогли кормилице Зорьке — сделали всё, как учила тётя Люся, — а завершив остальные заботы, стали собирать мальчика в Елшинскую за маслицем. Мама напутствовала:

— Арсюша, вот тебе бидон. Постарайся вернуться до темноты, чтобы я не переживала. С Богом!

— Хорошо, мама, — ответил Арсений и зашагал вглубь широкого поля, по которому вилась накатанная тропа, ведущая к Белогарью.

Анастасия Петровна была за сына спокойна: он с раннего детства рос самостоятельным и ответственным. Трижды перекрестив вслед удаляющегося мальчугана, она вернулась в избу и занялась домашними делами.

Сразу за пашней начинался густой смешанный лес, затем — мостик через речку Полежаевку из круглых ошкуренных брёвен, а за ним — затяжной пологий подъём, после которого открылся вид на соседнюю деревню. Дорога на Елшинскую рассекала Белогарье надвое, и Арсений миновал жилые дворы быстро. Он снова оказался в поле, за которым раскинулся ещё один обширный лесной массив протяжённостью в четыре километра.

К полудню Арсений вышел к опушке, и перед ним показались крыши Елшинской — небольшой деревушки из десятка изб с маленькими, приземистыми оконцами, сберегающими тепло в зимние стужи. Преодолев последний подъём, он издалека приметил тётю Люсю: она нарочно вышла к окраине, чтобы гостю не пришлось плутать в поисках её дома. Во дворе играли дети — подросток примерно одного возраста с Арсением и маленькая девочка. Людмила Олеговна помахала рукой, показывая, что ждёт его.

Когда Арсений подошёл ближе, тётя Люся познакомила его со своими детьми:

— Арсюша, это мои — Веня, старшенький, твой ровесник, и Машенька, ей девять недавно исполнилось. Муж-то мой, Боря, тоже с фронта не вернулся, вот и тяну материнскую лямку, как и твоя мама, — женщина тяжело вздохнула и тут же засуетилась: — Ну, а теперь за стол, обедать самое время, тебя только и ждали!

Все уселись за просторную обеденную поверхность, аккуратно сколоченную местным умельцем из толстых досок и накрытую клеёнкой с яркими ромашками и васильками. Две широкие скамьи стояли по обе стороны от неё. Людмила Олеговна достала из печи ухватом с деревянной ручкой трёхлитровый чугунок, разлила по алюминиевым тарелкам дымящийся овощной суп, крупно нарезала пышущий жаром ржаной хлеб, и все дружно принялись за еду. Глядя на Арсения, хозяйка с нескрываемой грустью заметила:

— Арсюша, хорошо, что ты в школу ходишь — она у вас в Полежаево рядом. А мои вот не учатся, не получается у меня им образование давать, — по голосу чувствовалось, что для неё это давно наболевшая тема. — Денег в колхозе не платят, а от того, что сдаём государству с подворья, много не выручишь.

Она выдержала короткую паузу и тихо добавила:

— У нас тут вся деревня так перебивается… Ну да ладно! Вы тут, хлопцы, поиграйте, а я пока на ферму сбегаю — коровки мои, поди, заждались.

Уже у самого порога она обернулась к мальчику:

— А ты, Сеня, гляди на часы, на стене висят, не забывай: к вечеру надо быть дома, мама так наказывала. — И с этими словами быстро вышла на улицу.

Оставшись одни, дети заигрались так, что напрочь забыли обо всём. Солнце уже коснулось горизонта, когда Людмила Олеговна вернулась в избу. Увидев на крыльце Арсения, она нешуточно всполошилась:

— Сеня, да ведь сумерки уже! Совсем заигрался с моими?

— Ой, тётя Люся… Правда ваша, заигрался — ахнул мальчик.

Он будто застыл на полуслове, затем подхватил висевшую на перилах холщовую сумку с тяжёлым бидоном, доверху наполненным топлёным гостинцем, и припустил обратно.

Людмила Олеговна порывалась было остановить его, заставить переночевать, но, вспомнив строгий наказ Насти, только рукой махнула. Она перекрестила удаляющуюся фигурку и тихо прошептала:

— Храни тебя Бог, Сеня!

Тут же повернувшись к собственным детям, она с досадой пожурила их:

— Веня, Маша, а вы куда смотрели? Парень ведь в самую темень попадёт, натерпится страху! — Женщина опустилась на скамью у крыльца и смахнула уголком головного платка набежавшую слезу.

Между тем Арсений всё ускорял шаг, но вскоре понял: ночной темноты не миновать. Соседнее Белогарье он проскочил ещё в сумерках, а вот дальше, когда дремучий лес обступил его со всех сторон, тропинки стало совсем не видать — пришлось идти едва ли не на ощупь.

Лес ожил, наполнился пугающими звуками. Где-то в непроглядной чаще то и дело жутко гугукали и ухали совы, со скрипом раскачивались от ветра сухие деревья. Арсений изо всех сил старался держаться бодро. Он вспомнил, как однажды лицом к лицу столкнулся с шаровой молнией — тогда ведь не испугался, чего же трусить сейчас? Но вкрадчивая, навязчивая припевка то и дело всплывала в памяти, будоража воображение:

«Шёл я лесом-перелесом, не боялся никого.

Леший выбросил телёнка, испугался я его…»

Мальчику мерещилось, что этот злополучный телёнок вот-вот действительно свалится прямо ему под ноги, и он почти побежал. Впереди показался крутой песчаный угор, а за ним — уже и поле, а там до дома рукой подать. Арсений, будто на крыльях, взлетел на этот склон, промелькнул сквозь короткий перелесок и вырвался на простор.

Едва впереди замерцали тусклые огоньки знакомых изб, липкий страх мгновенно отступил. Теперь мальчишку изводила другая мысль: как там мама? Подходя к усадьбе, он разглядел у крыльца знакомый силуэт и прибавил ходу. Анастасия Петровна уже шла ему навстречу, и слова сами рвались наружу:

— Сынок, заждалась я тебя… Слава Богу, живой-здоровый! Пойдём скорее в хату, кормить тебя буду.

Арсений, остро чувствуя свою вину, крепко обнял мать и тихо произнёс:

— Прости, мамочка. Заигрались мы с Люсиными ребятами, совсем про время забыли.

— Ладно, Арсюша, главное — ты дома, остальное не важно.

Уже через минуту Арсений жадно уплетал со сковороды ещё не остывшую жареную картошку со свиными шкварками. А Анастасия Петровна сидела напротив и смотрела на него с нескрываемой нежностью, любовью и облегчением.

Так и закончилась эта история с походом за маслицем — и тревожная, и счастливая, и поучительная.

В колхозе основной тягловой силой были лошади. Арсений любил этих животных и лет с десяти каждое утро вставал пораньше, чтобы пригнать их с ночного пастбища на конный двор. До начала рабочего дня конюх подсыпал в кормушки овса, а потом коней разбирали по разнарядке.

В этот день всё шло как обычно — Арсений с утра пригнал табун, и каждая лошадь нашла своё место у кормушки. Проходя мимо одной из кобыл, он повернулся к ней лицом и протянул руку к хвосту. Мальчик не успел опомниться, как от резкого удара копытом отлетел в канаву. Удар пришёлся выше лба, у самой кромки волос.

Арсений не сразу сообразил, что произошло. Ощупав голову, он понял, что ему крепко повезло: к счастью, копыто задело его вскользь выше лба и не причинило серьёзного вреда. Лишь глубокая ссадина напоминала — родился в рубашке.

Он поднялся, пошатываясь, вытер лицо подолом рубахи и огляделся. Вокруг не было ни души. Это его порадовало — не хотелось доставлять хлопот маме. Ссадину скрывали густые волосы, и это его окончательно успокоило. Случай на конюшне стал его личной тайной и главным уроком: в этом мире, как и в лесу, нужно всегда быть начеку — расслабляться нельзя ни на секунду.

После этого случая Арсений стал ещё осторожнее, но страха перед животными не испытывал. Особенно он привязался к молодой кобылке — ещё совсем жеребёнку, белой, как свежий снег. Он назвал её Берёзка. С ней он вёл беседы как с подружкой и с её помощью собирал всё стадо, чтобы привести его к конюшне.

— Берёзка, — говорил он, расчёсывая ей гриву, — ты не просто лошадь, ты — ветер, который только-только проснулся. Мы с тобой ещё за Андреем, братом моим, поедем, когда из армии вернётся, вот увидишь.

Берёзка в ответ лишь мягко тыкалась носом в ладонь, будто понимая каждое слово своего маленького хозяина.

Во время уборки урожая гумно — самое необходимое место для молотьбы сжатого хлеба.

В разгар страды Арсений увязался за мамой. Около тока уже высились смётанные скирды соломы, а деревенская ребятня весело играла в прятки, проделывая в них замысловатые ходы. Арсений присоединился к игре.

Никто из малышей не заметил, как появился бригадир с длинной деревянной рогатиной — такими обычно орудовали вместо вил. Завидев его, все бросились врассыпную. Арсений юркнул в одну из норок в соломе и затаился.

Разъярённый бригадир, забыв, что в скирдах прячутся живые дети, принялся яростно протыкать её рогатиной до самой земли. Вдруг Арсений почувствовал резкий толчок в шею, который вдавил его лицом в колкую солому, — и тут же отпустил.

Картина прояснилась, когда бригадир ушёл, бросив своё орудие тут же. Арсений выбрался из укрытия и увидел рогатину. Он похолодел: если бы она не обогнула шею, а вонзилась в неё, ему конец. В этот миг он понял, что жизнь висела на волоске.

Осознав весь ужас происшедшего, Арсений почувствовал крупную дрожь во всём теле. Но со всех концов гумна уже возвращалась в кучку разбежавшаяся ребятня. Он собрался с силами и взял себя в руки. Арсений не хотел выглядеть напуганным и держался так, будто ничего не произошло.

Ребята сгрудились вместе, но желание продолжать игру у всех пропало. Дети молча разошлись по домам. Арсений понимал: не сказавшись маме, он уйти не может, но и встречаться с ней в таком состоянии тоже не хотелось — она сразу заметит неладное, а врать он не умел. Он решил побегать здесь ещё немного, чтобы прийти в себя.

Сентябрь пятьдесят третьего пах не только спелой тыквой и прелой листвой, но и предчувствием перемен. Школьная жизнь входила в привычную колею с её скрипучим мелом, чернильницами-непроливайками и строгими дежурными в коридорах.

Однажды, увлекшись шумной игрой в догонялки на перемене, Арсений на полном ходу влетел в лестничный пролет. В этот самый миг сверху неспешно спускалась их молодая классная руководительница, Антонина Васильевна. Она бережно прижимала к груди массивный керамический горшок, из которого топорщился во все стороны пышный зеленый куст с алыми прожилками — её любимый декабрист.

Удар! Звон в ушах! Вихрастая голова Арсения угодила точно в середину куста. В лицо брызнула холодная земля из горшка, колкие листья поцарапали щёку. Учительница покачнулась, её лицо оказалось совсем близко. Горшок опасно накренился в её руках, но каким-то чудом не выскользнул и не разбился о плотный деревянный пол.

Арсений замер у её ног. Он ждал неизбежного: громкого крика, вызова к директору или хотя бы гневной записи в дневнике. Так ему представлялось. Но Антонина Васильевна лишь глубоко вздохнула. Она свободной рукой поправила выбившуюся из строгого пучка прядь волос и посмотрела на него сверху вниз. Её взгляд не был сердитым — скорее усталым и немного смешливым.

— Куда же ты так летишь, Сеня? — мягко пожурила она. — Так ведь и голову сломать недолго, и моего декабриста чуть не погубил.

Она поставила горшок на подоконник, отряхнула с передника землю и просто пошла дальше по своим делам. Она не стала жаловаться классному руководителю или писать замечание.

Этот случай остался их маленькой тайной. Но для Арсения это стало чем-то большим — живым уроком милосердия, который лёг в его душу рядом с теми словами о доброте, что с детства твердила ему мама.

Глава 11.

Возвращение Андрея

Жизнь не позволяла долго предаваться унынию — она требовала труда. С уходом Ивана из дома исчезли и «леспромхозовские» деньги, но семья не пала духом. Анастасия Петровна уже освоилась в новых условиях и принимала любые перемены со спокойным достоинством. Что греха таить, воспоминания о прежней жизни нет-нет да и тревожили душу. Там осталась родина, там начиналась взрослая пора — в достатке и покое, там родилась их крепкая семья.

Дети один за другим окрепшими птенцами вылетали из гнезда. Вот и Арсений превращался в настоящего мужчину. Весной 1954-го, когда река вздувалась от паводка и начинался сплав леса, Анастасия взяла сына с собой. Он радовал её тем, что любая работа давалась ему легко — будь то топор, пила, коса или вожжи. Как говорят в деревне, с малых лет — мастер на все руки. На сплаве, спуская тяжёлые брёвна в ледяную воду, они с матерью зарабатывали деньги, которых не видели в колхозе, и это было для семьи большим подспорьем.

Летом Арсений, уже по привычке, был «всадником утренних туманов», пригоняя табун на конюшню. В один из таких дней пришла долгожданная весточка: старший, Андрей, отслужил! Почтальон передал короткую записку — парень задержится у тётки в районе, но скоро будет дома. Это известие пронеслось по избе как свежий ветер. Семья собиралась вместе, и Арсений чувствовал: теперь он не просто помощник, он — опора.

Когда новость об Андрее долетела до дома, Арсений понял: ждать он не сможет. Вечер уже опускался на деревню, когда он выпросил у бригадира разрешение взять Берёзку. Мать лишь молча перекрестила сына в дорогу — она знала его характер: если что решил, не отговоришь.

Тридцать шесть километров бездорожья в глухую ночь. Для кого-то — безумие. Для Арсения — путь навстречу родному человеку.

Ночь дышала в лицо запахами прелой травы и речного тумана. Берёзка, привыкшая к родным лугам, нервничала. Когда впереди возник тёмный остов городского моста, кобылица встала как вкопанная. Для неё это была чужая, пугающая громада, пахнущая смолистым деревом и сыростью. Она пряла ушами, топталась на месте и упрямо пятилась назад.