Звучала музыка

носятся перед глазами картины жизни, города и дерев-

ни, природные пейзажи; да и сама жизнь проносится –

только успевай все это запечатлевать в своей памяти.

Приятель – его зовут Андрей – сказал, что выезжать

нужно сейчас же, чтобы успеть до закрытия.

Я понял, куда и зачем мы едем: одной из «досто-примечательностей» Можайска (я так и беру это слово

в кавычки) была и есть колония, женская колония, коей

участи попасть туда – «от сумы, да от тюрьмы…», как

говорится – не избежала и жена приятеля. Я не вникал в

подробности, но были там деньги. Растрата, недостача

– что-то в этом роде. Казенный денежный вопрос.

Пресловутые деньги – не всегда добро, но часто и

источник неприятностей, подумал я. Оделся и вышел

на улицу, надеясь, что в дороге мне придет сюжет рас-

сказа, который я задумал.

Время было уже к обеду. День был, что называется,

чудесный. Такой, знаете ли, теплый майский день. Све-

тило солнце. Редкие, медленно плывущие облака не

мешали его лучам тянуться к земле, из коей, достаточ-

но обогретой уже, лезла жадная до жизни травка, а на

деревьях трепетала от легкого теплого ветерка нежная

зелень листьев.

Подъехал приятель. Я с удовольствием уселся на

сиденье. Машина развернулась и резво набрала ход.

Трудно сказать, что больше сподвигло меня согла-ситься на эту поездку, сочувствие ли к приятелю и не-

желание ему отказать, или желание прокатиться (сам за

рулем я ездить не люблю, но люблю ездить пассажиром). Езда за рулем, как я уже сказал – не мое; водитель я безалаберный, потому-то все мало-мальски интересное, что проносится за окном автомобиля, при-влекает (но отвлекает от дороги) мое внимание. К тому

же я склонен к задумчивому созерцанию. А от води -

16 Алексей ДЬЯЧКОВ

теля требуется постоянное внимание на дорогу. Бог

знает, сколько раз мне просто везло, и я не попадал в

аварийные истории из-за этой своей задумчивости.

Так или иначе – и нежелание отказать приятелю, и

желание поездки, в которой я мог бы отвлечься и уви-

деть что-то новое, – все это вместе взятое сошлось в

одном.

Я удобно устроился на сиденье и расслабился в ре-

жиме релаксации. Взгляд мой тут же начал выхватывать всякое из проносящегося мимо: пешеходов, пере-

бредающих дорогу на светофоре, памятник Ленину

слева на площади перед совхозом-колледжем, машины,

несущиеся навстречу. В общем, готов был с наслажде-

нием отдаться во власть этого дорожного путешествия.

Но приятель тут же огорошил меня просьбой – «попо-

трошить сигареты», как он выразился. А означало это:

вытаскивать из пачек сигареты и складывать их –

именно, складывать аккуратно, а не ссыпать неаккуратно вразброс – в целлофановые пакеты.

Я, конечно, понял, что нужно это для того, чтобы в

пачках не передавалось (а везли мы жене приятеля так

называемую передачу) что-то неразрешенное, а так, россыпью, в прозрачном пакете – легко осмотреть содержимое его.

Неприятное удивление выразило мое лицо, – как

будто пришел в кино, но экран мне загородила чья-то

высоко выдающаяся голова.

– Чтобы там не тратить время, – отреагировал на это

приятель, и я немного даже разозлился: как будто он не

мог сделать этого заранее!

На заднем сиденье лежало несколько больших су-

мок и пакетов. Из пакетов торчали блоки сигарет, пал-

ки копченой колбасы, батоны белого хлеба, и вообще,

казалось, чего там только не было.

– Что-то много она у тебя курит, – с неудовольстви-

ем сказал я, все еще досадуя.

«Звучала музыка…» 17

– Там сигареты – что-то вроде валюты, – объяснил

приятель, – можно на что-нибудь обменять, ну и так

далее, – и сделал такое умное лицо, как будто объяснил

мне доказательство теоремы Пифагора, например.

Вот такой у меня приятель: все время требует

одолжений, порой совершенно фантастических, и ухом

не ведет. Впрочем, надо отдать ему должное, и сам он

выполнит при необходимости любую твою просьбу.

В общем, делать нечего, стал я «потрошить сигаре-

ты», а за окном проносилась жизнь без всякого моего

любопытственного внимания.

Я добросовестно взялся за дело. Выковыривал из

пачек сигареты, плотно втиснутые в картонный прямо-

угольник (как их только туда засовывают!) и укладывал их в пакеты. Было их неисчислимое множество, и

противно пахло табаком. Какое уж тут задумчивое со-

зерцание?!

Позволил я себе передохнуть, когда мы подъезжали

к Клину, поскольку часто бывал в этом городе, правда

– проездом. Учился я в Твери, из дома доезжал до Кли-

на на автобусе и садился на электричку.

Мост через реку Сестру, старые Торговые Ряды,

пересечение с Ленинградским шоссе и могилы наших

солдат в центре города. Потом дорога свернула влево.

Выезд из города – и я опять взялся за дело.

Бес его знает, сколько было этих сигарет. Считать

пачки, а уж тем более сами сигареты поштучно было

бесполезно. Да я еще и совершенный противник куре-

ния. От того вся эта процедура «потрошения» была для

меня вдвойне омерзительной.

Но я (к огромной своей радости) их все же одолел, –

как раз, когда мы проезжали Озернинское водохранилище. На поверхности его были видны рыбачьи лодки,

неподвижные, с еле видными в них фигурками рыбаков. И приятель, заядлый рыбак, сказал:

– Махнем сюда на рыбалку?

18 Алексей ДЬЯЧКОВ

– Махнем, – согласился я без энтузиазма. – Думаешь, есть здесь рыба?

– Вон же, ловят, – ответил приятель.

Всю дорогу ехал он молча, и сейчас, после этого

короткого переброса словами, опять надолго замолчал.

Я же все глядел в сторону водохранилища. Дей-

ствительно, как-то манила и притягивала к себе взгляд

водная ширь. И ко мне опять вернулось настроение пу-

тешественника, который проезжает незнакомые места.

Я вновь стал обдумывать сюжет рассказа. Он будет

– бандит, ну, в общем, с темным прошлым. Она… она –

девушка из приличной семьи, наивная, простая… Нет,

не то. Хм… Он – простой продавец, она – дочь богатых

родителей. Родители – против. Чинят им препятствия…

Не то, черт возьми: не то! не то! не то!!! Все это уже

было, было, было!!! Все банально и пошло – из поза-прошлого века. «Да, написать историю о любви не так

просто,– констатировал я факт беспомощности моей

фантазии. И, наверно, если этого не происходило с то-

бой на самом деле, – что-то оригинальное наверно и не

придумать».

Я стал копаться в своем прошлом: нельзя ли вы-удить что-нибудь там? Конечно, у меня были романы.

Было их немного, и все они были скоротечны и ничем

хорошим не закончились – что ж об этом писать. Да и

романами назвать их сложно.

Человека – женщину – нужно прежде хорошенько

узнать и изучить, а уж потом вступать с ней в плотские, так сказать, отношения, убедился я в ходе своих не-удачных «опытов». Вы скажете про любовь с первого

взгляда?.. Да вот, черт возьми, с первого взгляда-то все

и начиналось, а заканчивалось… В общем – заканчива-

лось.

«О – времена! о – нравы!» – восклицал классик. И

был прав. Потому что нравы нынче… Так или иначе, но очень скоро выяснилось, что мы – я и она – вовсе не

«Звучала музыка…» 19

подходим друг другу и т.д. и т.п. Так вышло и с женой, с которой мы очень скоро расстались.

Охота к новым, как теперь говорят, отношениям

отпала вовсе. Но вот мысль, что ведь может же быть

все хорошо между ним и ей все же жила где-то глубоко

внутри меня. Или это – подсознательное стремление

после разочарований все же найти подходящего тебе

спутника жизни? Не знаю! Как говорил мой ныне покойный сосед дядя Коля Корнев, очень веселый человек и большой любитель женщин даже в преклонном

возрасте: «…найти подходящий материал».

Да-с, ничего не получалось, ничего, как говорят, не

сходилось. Я и подумал, что ничего не получится. Что

настоящий сюжет может дать только сама жизнь, слу-

чай, стечение обстоятельств. И не знал, что это вот-вот

произойдет. Встреча и развитие событий после нее, -

что и действительно трудно придумать.

Мы въехали в Можайск. Я во все глаза глядел по

сторонам, ожидая увидеть какую-либо достопримеча-

тельность.

Кругом шла обычная жизнь обычного небольшого

подмосковного городка. Довольно большое, шумно

скользящее движение машин. Многолюдье на его цен-

тральных улицах. И почти деревенская тишина и благодать – на окраинах.

Свернули на какую-то довольно широкую маги-

страль. И так, двигаясь по ней, выкатились за черту

города.

Сбоку от дороги я увидел пушку, наше семидесяти

шести миллиметровое орудие, с направленным на запад, в германскую сторону стволом. Возле нее мы и

свернули налево, двигаясь вдоль высокой стены. Это и

была колония, а в просторечии – тюрьма.

Место ничуть не казалось зловещим. У ворот на

асфальтированной площадке стояло много машин и

автобусы. Приятель приткнул машину в парковочный

20 Алексей ДЬЯЧКОВ

ряд и, открыв заднюю дверь, стал вытаскивать сумки и

пакеты, нагрузив меня.

Я подумал, что такой «передаче» – о-го-го! как бы

позавидовали заключенные, нет, арестанты какого-

нибудь девятнадцатого или восемнадцатого века на

далеком, к примеру, Сахалине. Нынешним обитателям

мест лишения свободы живется теперь не в пример

лучше.

– Саш-ш-шка! – услыхал я вдруг невдалеке необы-чайно радостный горловой выплеск энергии и посмот-

рел в сторону ворот.

– Ленка! – раздался, вторя ему, голос такой же сте-

пени радости.

От стены к группке стоявших у первого ряда автомобилей бежала деваха, улыбаясь и широко раскинув в

стороны руки.

Из группки навстречу ей выскочил парень, так же

раскинув руки, – наверно, это и был Сашка.

Деваха с разбегу прыгнула парню на шею. И они, конечно, надолго превратились в одно целое и нераз-рывное. Так бывает с людьми после долгой разлуки.

Освобожденная сегодня Ленка встретилась у ворот ко-

лонии со своим парнем, а может, мужем, подумалось

мне.

Приятель мой торопился и в отличии от меня не

был заинтересован неожиданно возникшей, полной

сентиментализма сценкой. Мы свернули вправо, в сто-

рону от ворот, к другой двери в стене. И оказались в

помещении, в котором и принимались передачи, –

большой комнате с передаточным окошком посреди

противоположной стены, столами около той же стены,

и лавками – по боковым.

Было много народу. Много сумок и всяческих паке-

тов лежало на столах. На полу лежали коробки – пустые и уже набитые всяческим мусором: бумагой,

обертками, пакетами – тем, в чем были завернуты ве-

«Звучала музыка…» 21

щи, продукты, в общем, все, что привозилось сюда

родственниками и друзьями осужденных.

Приятель занял очередь и стал ждать, а я вышел на

улицу.

Встреча Ленки и Сашки взбудоражила меня. Они и

еще несколько человек – вся их компания – садились в

машину. Уселись и укатили. А я, оглядевшись, направился не спеша вдоль стены-забора.

«Что же случилось, – думал я, – что она, эта Ленка,

оказалась за этой вот высокой стеной? Что-то ведь случилось? Как-то она оказалась здесь? Теперь вот вышла.

И Сашка ее встретил. И все кончилось хорошо. Такая

вот история, – как-то обыденно подумалось мне. – Но

лучше, конечно, было этой Ленке сюда не попадать», -

думал я и шел вдоль стены к шоссе, туда, где стояла

пушка.

Все так же светило солнце. Я дошел до пушки, про-

читал табличку, укрепленную на постаменте. На ней

было написано, что на этом месте, такого-то числа, месяца, такого-то года героически защищала город такая-

то артиллерийская батарея, такого-то артиллерийского

полка.

Реальность тех событий давно покрылась, что

называется, прахом времени, но вот пушка стоит себе и

дает знать всякому – и «пешему, и конному» – о тех

давних событиях, – веха времени. Мне хотелось

дойти до центра города, но идти было далеко, и я повернул назад.

Он – иностранец, она – русская. Они общаются с

помощью жестов и понимают друг друга, – продолжал

я искать сюжет истории. Или: она – домработница, он –

преуспевающий бизнесмен. Было. Было и то и другое!

Он – милиционер, она – жертва преступления, которое

он расследует. Опять было! Было, было, было…

Я повернул голову направо, взгляд перепрыгнул

через забор и остановился на окнах здания. Первые два

22 Алексей ДЬЯЧКОВ

этажа скрывал забор, в окнах же третьего я увидел фи-

гуры «арестанток», насколько мне было видно – моло-

дых еще девчонок. Они стояли и смотрели в окно. Ка-

залось – на меня. А впрочем, подумалось мне, – на во-

лю за забором и уж потом, быть может, на меня, быв-

шего частью воли. По спине у меня пробежал холодок.

Было что-то тоскливое в застывших у окна женских

фигурках. Вот уж действительно – не дай Бог оказаться

там, где оказались они.

Он – охранник, подумалось мне, она – заключен-ная… Сюжет, который я тут же забраковал. Во-первых,

я совершенно не знаком с жизнью колонии; во-вторых,

охранниками здесь, наверное, работают женщины,

предположил я.

Потом я еще несколько раз заглядывал в комнату, где принимали передачи, и снова выходил на улицу, пока, наконец, заглянув в последний раз, не увидел, что

комната пуста. Лишь мой приятель стоял у окошка и

ждал, когда всю груду пакетов, что мы привезли, мож-

но будет запихнуть в окошко приемщице. И еще – у

боковой стены стояла у стола девушка и – что бы вы

думали она делала? Да-да: «потрошила папиросы».

Она тоже кому-то готовила передачу. На ней был

спортивный костюм, как-то не шедший ей. У нее были

короткие каштановые волосы с челкой, чуть спадавшей

на глаза, которую она изредка отмахивала в сторону

рукой.

Пол был весь завален мусором. Коробки, предна-

значенные для него, были полным-полны. Тем не менее, девушка не бросала пустые пачки на пол, а стара-

лась пихать их в гору мусора в коробке.

Я подошел к коробке и утрамбовал ее содержимое

так, что можно было кидать в нее пачки, не опасаясь, что они свалятся на пол. Подвинул коробку поближе.

Ничего особенного, однако она взглянула на меня с

благодарностью. На ее грустном лице еле заметная вы-

«Звучала музыка…» 23

светилась улыбка, и она благодарно чуть кивнула мне

головой. И опять я подумал, что спортивный этот костюм на ней ей совсем не идет. Какое-то несоответствие – формы и содержания.

Приятель мой запихивал в окошко провизию. А я

изредка взглядывал на девушку, пытаясь определить, кому она принесла передачу: колония женская, значит, подруге или родственнице?..

Приятель запихнул в окошко все, что было. Девуш-

ка закончила с сигаретами и подошла к окошку.

Мы с приятелем вышли. Стоянка уже была пуста.

Погода на улице изменилась. Заходили по небу тучи, и

ветви деревьев у дороги упруго вздрагивали от нале-тавшего на них ветра. Так бывает перед сильным дождем.

У машины оказалось спущено колесо.

– Хм-м, – недовольно пробурчал приятель и стал

менять колесо.

–Ты заметил, – сказал я приятелю, – этот костюм

странно не идет ей? И вообще, странно, что она в костюме.

– Кому? – удивился приятель, поднимая машину

домкратом.

– Ну, девушке, которая…

– А-а, – ничуть не удивился приятель моему вопро-

су, – так это им в колонии выдают, перед освобождени-

ем.

Я опешил:

– Думаешь, она… была там? – И посмотрел на забор, почему-то не веря, что она могла быть там.

– А чего тут думать.

– А передача?

– Так у них остается. Она подруге какой-нибудь и

оставила, – со знанием дела ответил приятель. – Или в

магазине купила.

Действительно, недалеко был магазин.

24 Алексей ДЬЯЧКОВ

Тут до меня дошло: и почему костюм ей как-то не

шел, и улыбка ее была грустной. И еще подумал: поче-

му ее никто не встретил, как вон, например, Сашка –

Ленку?

Приятель затянул болты на колесе. На улицу вышла

она, согнувшись под тяжестью сумки.

– Спросил бы, где живет. Подвезем, хоть до вокзала,

– сказал приятель, запихивая проколотое колесо в багажник.

Оказалось, что живет она в Клину, и нам по пути. И

все же что-то, казалось, сдерживало ее от принятия

предложения поехать с нами. Она, переступая ногами и

поправив ремень сумки на плече, оглядывалась по сто-

ронам, как будто ждала кого-то.

Но никого не было – площадка была пуста, – и она

согласилась, сказав «спасибо».

Первые капли дождя, косо несомые ветром, влепи-

лись в лобовое стекло, расплющились, слились воедино, образовав сплошную водяную пленку. Дворники

упорно срывали ее – шарк-шарк! – но куда там, новые

и новые капли снова накатывали ровным слоем на

стекло.

Все посерело вокруг. И в машине – молчание. Нуж-

но было что-то сказать, спросить. Но я не знал – что.

Не спрашивать же про срок и причину ее нахождения

за серыми стенами колонии.

Приятель рулил себе и думал про что-то свое. Мы

выехали из города и стали догонять солнце и полоску

чистого неба. Наконец я обернулся, хотел сказать, что, мол, долетим быстрее ветра, или что-то в этом роде…

Она спала. Наклонив голову, прислонившись к стеклу

виском, спала себе. Видимо сказалось напряжение дня,

хоть и радостного. Но ведь не каждый день выходят из, хм, тюрьмы, подумалось мне. Еще там, в передаточной

комнате, мне показалось, что внутри нее – пустота.

Увиденная печаль в ее глазах и какое-то ровное спо-

«Звучала музыка…» 25

койствие, с которым она держалась, навели меня на эту

мысль.

Думая об этом и лишь механически глядя на доро-гу, я время от времени поворачивал голову и коротко

взглядывал на нее спящую.

Когда мы подъезжали к Клину, я снова взглянул на

нее, думая, как ее разбудить. Но глаза ее были откры-

ты. Быть может, она вообще не спала, а делала вид, чтоб не отвечать на вопросы? Во всяком случае, я бы

так и поступил – не люблю вопросов из любопытства.

Машина остановилась у пятиэтажного дома –

обычной панельной пятиэтажки, каких полно в любом

городе. Дождь лил как из ведра (солнце догнать нам

так и не удалось). По стеклам сбегали вниз целые реки.

Окна и стены дома причудливо кривились в этом тече-

нии.

Мне захотелось как-то ободрить нашу неожидан-

ную спутницу.

– С возвращением, – бодрым голосом сказал я. Вышел из машины и, открыв заднюю дверцу, взял ее сум-

ку, чтобы донести до двери. Нужно же, черт возьми, чтобы кто-то проводил ее до двери, раз никто не встретил?! – Дождик – хорошая примета! – сказал я, бодро

намокая.

– Ничего себе дождик – дождище! – откликнулся

приятель, хотя фраза моя предназначалась вовсе не

ему.

– Спасибо вам большое, – сказала она приятелю. А

мне сказала, потянув руку к сумке: – Не надо, я сама, спасибо.

И опять глаза у нее были печальные-печальные.

– Ничего, – сказал я, донесу. И попытался пошутить:

– Оркестра не видать, наверно дождь разогнал.

Надо сказать, что шучу я почти всегда невпопад и

неудачно, – но она улыбнулась. И я тоже улыбнулся, потому что улыбнулась она.

26 Алексей ДЬЯЧКОВ

Я сказал приятелю, что я быстро, туда и обратно, и

приятель понимающе кивнул.

Мы взошли на третий этаж. Она открыла, вытащив

из кармана ключ, дверь. Сначала она, потом я зашли в

прихожую. Я поставил сумку и смахнул с лица капли

дождя.

– И тут его нет, – вновь бодро попытался пошутить

я.

– Кого? – обернулась она.

– Оркестра.

На этот раз она не улыбнулась.

– Действительно, дождище, – сказала она, повторив

слова приятеля и, пройдя в комнату, принесла и протя-

нула мне полотенце.

Я вытер волосы, лицо.

– Ну… – сказал я, немного смутившись, и опять со-

бираясь пошутить, сказал что-то вроде: «Не поминайте

лихом…»

– Останьтесь, – сказала она, посмотрела на меня

своими печальными глазами. Сказала без надрыва, без

тоскливого пафоса, – как будто мы были давно знакомы. И, видя мое колебание, спросила: – Вас кто-нибудь

ждет?

– Никто, – сказал я и пожал плечами.

Я же говорил, что жизнь иногда выдает совершенно

неожиданные сюжеты!

– Но вы… вас… к вам, быть может… – сказал я, чтобы глупо не молчать.

– Не может, – сказала она.

Мы молчали и поглядывали друг на друга. Я неуве-

ренно снял куртку и осторожно, как будто боялся, что

он оторвется, повесил на крючок. Увидел, что в глазах

ее что-то изменилось.

Кто не знал одиночества, тот сейчас же полезет в

дебри похабства и ерничества, будет продираться

сквозь них, читая написанное мной. Я же толк в одино -

«Звучала музыка…» 27

честве знал. И потому плевать мне было на того, кто бы

так подумал.

– Ну, хоть гармошка-то у вас есть, – опять попытал-

ся пошутить я, – оставаться так с музыкой.

На этот раз она улыбнулась.

– Проходите, – сказала она. Тут я вспомнил про при-

ятеля, что он ждет, и что нужно сказать ему, что я, кажется, не поеду.

– Я сейчас, – сказал я, а она посмотрела вопроси-тельно. – Отпущу «такси».

Пыль в комнате отовсюду была сметена. Она (я

ведь так и не знал ее имени) наскоро протирала пол.

Скоро все следы давнего отсутствия хозяйки были

уничтожены. И новая моя знакомая, сказав, что она