Звучала музыка

Но братья, не слыша матери, выпили, потому что

уже все их естество стронулось с равновесия и жажда-

ло хоть какого-то освобождения от тех мыслей, которые толклись горько в их головах: водка, и правда -

будто как-то притупляла ощущение горя.

А старуха снова покачала головой.

– О-хо-хо. И чего не поехали домой на машине?!

Ведь теперь пешком идти, да еще выпивши. Бросьте вы

ее, заразу, да идите домой. Ведь опять, Мишка, Светка-то ругаться будет.

Иван, вытирая губы от шоколада рукавом, сказал с

неким философским вызовом жизни, когда она, жизнь,

показывает человеку свой норов:

– Все-таки, как коротка жизнь! Только и вспомнишь, что детство. А потом как-то быстро все, кувыр-

ком. Вот только теперь и остановка. Мать тормознула

ход времени.

Они оба как будто стояли теперь над обрывом, не

зная, глядеть ли дальше вниз, измеряя взглядом его

глубину или – ну его к лешему. И решали, каждый про

себя: нужно ли что-то говорить о матери, которая лежала вон, рядом, – как будтои не померла вовсе, а про-

У церкви 41

сто зашла в церковь, и они дождутся ее, когда она выйдет. А время, в котором они находились в данную ми-

нуту, стало для обоих каким-то непрозрачным и вязким, и они совсем увязли в нем, и совсем не пытались

выбраться из липкой его массы. И Михаил первый, словно опомнился от нахлынувшего:

– Да, вышибла мать из колеи. – Почесал затылок. -

Сегодня Светка говорит: «Не болтайся там нигде, дома, придешь, выпьешь…» – когда такое было. И улыбнулся чуть: – Они на меня с матерью навалятся иногда –

так терплю, не пью.

Михаил посмотрел на бутылку, потом на брата.

Иван неопределенно пожал плечами.

– Так, может, не нужно было сегодня-то?..

Михаил встрепенулся:

– Еще чего?.. Тут, можно сказать, все под ногами

опрокинулось, пятки огнем жгет; матери не стало; белый свет померк. Должен же быть какой-то выход из

положения?!

Иван вздохнул.

– Какой может быть выход: против смерти не по-прешь.

И опять оба надолго замолчали.

Иван стал думать, что выхода у каждого человека

только два: или – жить, или – умереть. Третьего человеку не дано, потому что он не Господь Бог, а всего

лишь человек – существо низшего порядка, не способ-

ное никак изменить ход жизни.

Михаил же думал, что нужно было брать сразу две

бутылки, потому что то, что они выпили – это было

только травить душу. И если уж есть выход, то выход

был – в полном забвении. А так теперь, думал он, сиди

и думай о жизни – а стоит ли она того?

– Тучи находят, – сказал Иван, глянув на небо.

Михаил с вызовом прокричал:

– Пускай идут! Мы их не боимся!

42 Алексей ДЬЯЧКОВ

Старуха, ходившая рядом с ними взад-вперед,

встрепенулась:

– Вот всегда так: выпьет – и море по колено. Хоть

бы Ванька его приструнил. Ишь ты, Ванька-то, постарел. – Долго не видевшая старшего сына, она глядела

на него с материнской нежной жалостью. Седой вон

уж. А молодец, сразу приехал, как узнал. Сколько ж

его не было-то?.. – задумавшись, стала вспоминать. -

Года три не приезжал. А тут приехал, на матерь взгля-

нуть последний разок… Не совратил бы его Мишка-то

на выпивку-то еще дальше, хватит бы им.

И опять она присела за их спинами на плиту, и тер-

пеливо стала ждать, когда им надоест сидеть, и они

пойдут, наконец, домой.

Михаил, опустив голову, глядел в одну точку перед

собой. Молчал.

Иван смотрел искоса на брата. Как будто сравнивал

Михаила теперешнего, и того, который помнился в

детстве, пытаясь уловить перемены в нем.

Но этот, теперь сидящий рядом с ним Михаил, и

тот, младший брат Мишка, сливались в какого-то одно-

го – в кого-то между тем и другим – неуловимого.

Наверно это действовал хмель, не дающий сделать

сравнительный анализ лиц с разницей в тридцать лет.

И ему показалось, – нет, он уверился сейчас твердо, -

что время играет с ними, как с подопытными. И рано

или поздно выставит перед ними, как в витрине, порт-

реты. Показывая, вот какой ты был, молодой и краси-

вый. А вот, какой стал, во что превратился попроше-ствии нескольких десятков лет.

«Нет, нельзя поддаваться этому», – подумал он

отрезвляясь. Положил руку на плечо брата.

Михаил взглянул на него, сначала как будто не по-

нимая, кто с ним рядом. Потом взгляд его потеплел, он

чуть улыбнулся.

– Ну что, полный вперед? или как?

У церкви 43

– Пора, – сказал Иван.

– С матерью прощаться не будем?

– Все завтра.

Иван поднялся, пробуя ногами твердь земли, словно

впервые ступил на нее.

Встал и Михаил.

Старуха, было задремав, обрадовалась:

– Давно пора. Идите с Богом. Чего сидеть-

высиживать.

Братья неспешно двинулись к дороге, по которой

все катили и катили машины.

А старуха, идя за ними, думала: провожать ей их, или не ходить? (Она не знала – можно ли ей уходить

далеко от тела или нет) «Хоть бы кто сказал, чего мне

теперь делать-то, – раздумывала она. – Хожу, как

неприкаянная. Как будто и не нужна теперь никому-шеньки».

Подумав, она решила все же чуть проводить сыновей. «Вот дойдут до речки, перейдут ее – а дальше бог

с ними».

Дорога от церкви спускалась к узкой, но полновод-

ной речушке, через которую для пешеходов был пере-

кинут шаткий мосток. Михаил затянул было песню. Но

Иван стукнул его слегка по затылку. И он осекся, ска-

зав в оправдание:

– Не могу привыкнуть – все как-то из головы выска-

кивает, что мать уж того…

– Привыкай, привыкай, – сказала старуха с вырвавшимся смешком. – Ей меньше всего хотелось, чтобы

кто-то горевал об ее смерти. – Пожила, слава Богу, теперь чего ж, – и придерживала кого-то спотыкавшегося

из них, чтобы тот не упал.

Особенно она боялась, когда они переходили мост

через речку. Он был хлипкий – деревянный, из гнилых

досок и с некрепким поручнем из жердей с одной сто-

роны.

44 Алексей ДЬЯЧКОВ

Переходя, братья остановились посредине и долго

молча смотрели на бегущую воду.

– Вода течет, – сказал Михаил, как-то по-детски

улыбаясь.

– Это не вода, это жизнь течет, – сказал серьезно

Иван, грустно думая, что по воде кораблями плывут

годы, исчезая под мостом безвозвратно. И он хотел

объяснить это брату, но снова не находил подходящих

слов.

– О, Господи, Господи! – проворчала старуха. Она

очень боялась, что сыновья свалятся в воду. А главное, ей было досадно, что она не может ни сказать им ничего, ни провести, держа их крепко, по хлипким доскам.

Но сыновья потихоньку все же перебрели по скри-певшим доскам на другую сторону, и старуха вздохну-

ла свободно.

45

контуженный

Через окно в комнату врывался яркий утренний

свет. На улице с высоких тополей срывались и громко

отзывались в комнате крики грачей. Доносился с доро-

ги и хорошо был слышен в комнате шум проезжавших

машин.

Утро, пробудившись, бродило за окном, как хорошо

заправленная опара в большой толстой кадке. Но ни

яркий свет, ни пение и крики птиц, ни общее пробуж-

дение жизни, – ничто не нарушало дремотного комнат-

ного покоя.

Вдруг, как это всегда бывает, внезапно, бодро и да-

же радостно, затрезвонил будильник. Казалось, все

должно подпрыгнуть, заходить ходуном в комнате,

пробудиться, как уже пробудилась жизнь за окном, – но

не тут-то было. Будильник трезвонил и трезвонил, надрывался, захлебываясь своим громогласием, а спя-щий на кровати Мишка даже не пошевелился. Будиль-

ник звонил не переставая, – но все его потуги уходили в

пустоту, в никуда.

– Вот ведь как его долбануло, – не выдерживал Иван

Петрович, Мишкин отец, ставя на стол чашку с чаем и

бутерброд.

Они сидели с женой на кухне – завтракали.

– Из пушки пали – не проснется. Как уши ватой за-

било. И ничего не сделаешь.

Иван Петрович отодвинул от себя тарелку, заду-

мался.

– Может током его стукнуть? Подвести провода к

заду, допустим, – у него и пройдет, а?

– С ума сошел – током?! Родного сына током кале-

чить…

46 Алексей ДЬЯЧКОВ

Жена, Нина Алексеевна, нахмурила брови.

– Током-то от заикания лечат.

– Надо же чего-то с ним делать. Ведь опять проспит

на работу.

Иван Петрович почесал затылок.

– Мишка, мать твою! Мишка, вставай! – крикнул, что есть мочи, Иван Петрович, входя в комнату.

И звон будильника, и Мишкино мучительное про-

буждение, и утренняя война Ивана Петровича за это

пробуждение продолжались уже месяца два, как Миш-

ка вернулся из армии и устроился на работу. Война эта

уже порядком измотала Мишкиного отца, и только у

матери хватало терпения не ругаться на Мишку.

– Опять ты со своей «матерью», – сердилась Нина

Алексеевна. Чего ты к ребенку пристал. Пускай поспит.

– Какой он ребенок – на войне был.

Нина Алексеевна с нежностью и жалостью смотре-

ла на Мишку, вернее на одеяло, которым тот был укрыт

с головой. Вздохнула и сказала:

– Эти душманы его повредили. Он же контуженный

– пусть поспит.

Отец Мишки, Иван Петрович, работал на автобазе

механиком, и голос имел – будь здоров. Он перекрики-

вал рев мотора грузовика, если было нужно, – но не мог

каждое утро сразу разбудить Мишку. Его это даже бе-

сило. И он часто пихал сына кулаком в бок.

– Он медалью награжденный, а ты его кулаком в

бок, – сердилась Нина Алексеевна.

– Так ведь на работу-то опоздает, – в ответ сердился

и на жену и на Мишку отец.

А еще Мишка часто будил их по ночам: ему снился

один и тот же кошмар, и во сне он кричал.

«Перевал проходят», – проснувшись от Мишкиного

крика, комментировал Мишкин сон отец.

«Еще не доехали», – отзывалась мать.

«Доехали. Слышишь, крикнул: тормози».

Контуженный 47

Они знали наизусть весь Мишкин кошмарный сон.

«Щас шарахнет», – как будто о много раз виденном

в кино эпизоде, говорил Иван Петрович.

Там и впрямь «шарахало» – в Мишкином сне. По-

тому что Мишка последний раз вскрикивал, как от бо-

ли. Потом Мишка изнеможденно замолкал, крепко за-сыпая, и только чуть-чуть как-то тихонько и жалобно

посапывал.

Мать с отцом еще какое-то время лежали не засыпая, и думали каждый о своем.

Мать боялась за здоровье сына: что «эта контузия

не дает Мишке жить нормально». И задавалась вопро-

сом: пройдет это у него когда-нибудь или нет.

Отец же втайне гордился, что сын был на войне. Он

узнавал у знакомого доктора про эти Мишкины крики

во сне. И тот сказал, что рано или поздно все это пройдет.

«Хорошо, еще что тремора нет», – думал Иван Пет-

рович. Он вспоминал, как после войны на их улице жил

Ванька Трясунок. У контуженного на войне у того по-

стоянно тряслась голова. Черт знает, как он так жил с

постоянно трясущейся мелко в разные стороны головой. Ванька ходил с мешком – собирал бутылки, и, ко-

нечно, пил. И, наверно, нельзя ему было пить-то. А он

все равно пил. Наверно, не мог иначе. На мятом пи-джачишке его всегда болтались две медали. Они, соп-ляки еще, конечно, смеялись над ним и дразнили, недоумки.

Отец пытался представить: как все это было с

Мишкой? Как тот ехал за рулем в колонне машин. Как

душманы-афганцы устроили засаду и обстреливали

колонну. И – как рассказывал Мишка – вокруг рвались

мины и всюду свистели пули. И как Мишку оглушило

и контузило взрывом, уже когда он выскочил из каби-

ны своего ЗИЛа. Но представить это было трудно. Ему

не довелось побывать на войне. Войны на их земле уже

48 Алексей ДЬЯЧКОВ

давно не было. А эта война шла где-то далеко-далеко, и было о ней мало что известно. «И не понятная ведь

война-то, – думалось Ивану Петровичу. – За что воева-

ли?»

И на его лице явственно отражалось все это. Оно

становилось озабоченно-озадаченным. «А если бы

Мишку привезли в гробу?» – с ужасом думал он. В

глухом, цинковом, который не откроешь и не взгля-нешь, что там внутри.

«Однако, Мишка вон он, живой», – прерывал каж-

дый раз свои мысли Иван Петрович, когда Мишка про-

бегал, все же проснувшись, в трусах и босиком в туалет, – и выходил из своего задумчивого состояния. И

лицо его смягчалось, резкие черты его разглаживались.

Он даже хотел сказать каждый раз что-то вслух – жиз-

нерадостное и жизнеутверждающее. Но только крякал

как-то утробно, слыша, как в ванной плещется Мишка;

умывается и бреется – живой и здоровый, только немного контуженный.

Сам Мишка, с трудом пробудившись, еще некото-

рое время сидел на кровати, приходя в себя. Переме-щался оттуда, из чужой страны в свою. В этот момент

он испытывал нечто вроде катарсиса – чувства свободы

от всего плохого. Потом вскакивал, вспомнив, что в

своей стране тоже не все сахар. Что нужно бежать на

работу. И хоть не как там, в чужой стране, – а нужно и

здесь бороться за существование.

– Ну как? – стоя у двери и с любопытством глядя на

Мишку, спросил отец, когда Мишка уже одевался.

– Как всегда.

– Стреляли?

– Стреляли.

– А взрыв был?

– Был.

Отец глядел на Мишку.

– Иди, ешь.

Контуженный 49

Мишка быстро проглотил все, что было приготовле-

но ему из завтрака, выпил залпом горячий чай и выбе-

жал на улицу.

– Да-а… – сочувствующе глядя вслед Мишке, сказал

Иван Петрович.

А Нина Алексеевна, Мишкина мать, ничего не ска-

зала, только вздохнула.

Родной Мишкин город – был город древний. «По-

думать только – основанный в тыща сто пятьдесят чет-

вертом году!» Мишка бежал вниз по Загорской и всегда смотрел на высокий земляной вал, окружавший

кремль, на купола собора внутри вала. Пытался представить, как жили тут древние люди, когда не было еще

машин и самолетов, а люди ездили на лошадях и теле-

гах.

Утро было светлое, солнечное и теплое – обыкновенное летнее.

На бегу Мишка радовался утру. И солнцу, подни-

мавшемуся на безоблачном небе, радовался. И вообще,

просто радовался – радовался жизни. После пугающей,

стреляющей и грохочущей ночи, утро было для него

избавлением. Он будто заново рождался каждое утро –

потому радовался просто и доверчиво, как мальчишка.

Промахнув Загорскую, он впихивался в первый по-

путный, до Заречья, автобус. Двери клацали упруго за

самой его спиной. И так, вдавленный в живую люд-скую массу (автобус был всегда битком), Мишка катил

минут десять до окраины города. Но и это нравилось

Мишке – не нужно было держаться за поручни.

В автобусе Мишке пришло в голову то, на что он не

обратил внимания, когда проснулся и встал. После сна

с нападением на колонну, после того, как рядом с ним

разрывалась мина (а именно этот сон все снился и

снился Мишке – как его «шарахнуло»), – после этого он

видел Маринку. Сон его разделился надвое. И Мишка

обрадовался. Его кошмарный сон рано или поздно вы-

50 Алексей ДЬЯЧКОВ

давится другими снами. Ведь сны – это новые впечат-

ления. Рано или поздно новые впечатления заменят

старые, рассудил Мишка. Процесс пошел. Не все же

сниться одному и тому же, причем неприятно-

страшному.

Да, Маринка. Снилась Маринка. Уже месяц они

встречались. После работы бродили по городу, ходили

в кино, в кафе. И было хорошо с Маринкой: и гулять, и

болтать, и есть мороженое. Теперь весь мир для Миш-

ки был определенно в образе Маринки. В ее чуть рас-

косых серо-голубых глазах. В светлых, пушистых, с

мелкими завитками волосах. В ее светлой улыбке и за-

дорном смехе. Мишка с уверенностью подумал: Ма-

ринка перебьет этот его ночной кошмар – и будет

сниться только она одна. Нет, ему определенно с ней

повезло – что он ее встретил. Это не то, что госпитальная психотерапия: «Думайте только о хорошем и, ни в

коем случае, о плохом…» Маринка лечит сама по себе

– фактом своего существования.

Он чуть не проехал остановку. Выскочил из автобу-

са. «И грянули трубы, и забили барабаны. И полки

двинулись на неприятеля – быть может на верную свою

погибель», – процитировал он про себя классика, пото-

му что опаздывал, и ему могло влететь. Он подхватил-

ся и побежал. Ему бы еще в руки автомат – и получи-

лось бы очень похоже с только что вспомненными сло-

вами.

До ворот с надписью поверх них – «Автошкола

ДОСААФ», Мишка добежал запыхавшись. Развод уже

закончился. Из ворот выезжала первая машина. Двор

старой купеческой усадьбы был пуст. Курсантов-

призывников загнали в классы, которые размещались в

бывшем двухэтажном доме купца Толченова.

Мишка быстрым шагом, озираясь – не попасть бы

на глаза полковнику – начальнику школы, – прошел

мимо диспетчерской и свернул к гаражным боксам.

Контуженный 51

Зашел в калитку ворот, прошелся вокруг своего ЗИЛа,

оглядывая – не спущены ли баллоны. Забрался на бам-

пер, открыл капот, вытащил и засунул обратно щуп

уровня масла, глянул в радиатор. Закрыв капот, погла-

дил его рукой, как делал всегда перед выездом там, в

Афганистане. Залез в кабину, завел мотор и выгнал

машину из ворот.

– Ко мне? – спросил Мишка ждавшего у ворот пар-

ня.

Тот кивнул.

– Вались.

Парень сел за руль. Мишка перебрался на пасса-

жирское сиденье.

Подъехали к диспетчерской.

– Не глуши, – сказал Мишка, – я сейчас.

В диспетчерской было пусто. Тетя Маша, выписы-

вая путевку, серьезно предупредила:

– Смотри, полковник рвет и мечет.

Потом рот еѐ разъехался в улыбке.

– Невесту завел? опаздываешь-то? Хорошенькая?

Опять проспал-то. Ух, Мишка.

– Я на вашей дочке женюсь, теть Маш, – отшутился

Мишка.

– Так она еще в школе учится, – удивленно посмот-

рела на Мишку тетя Маша.

– Я подожду. Хорошо хоть учится-то?

– С одной тройкой девятый закончила.

– Тогда не женюсь.

Тетя Маша коротко хмыкнула.

Мишка вышел из диспетчерской и, на беду, наскочил на полковника.

– Малинкин, ну-ка, идите сюда!

Полковник стоял – руки за спину – и смотрел на

Мишку с презрением.

Полковника боялись. Он еще не отвык от армии, и

наводил и здесь армейские порядки. Все полковники

52 Алексей ДЬЯЧКОВ

злые, думал Мишка, потому что им не дали генерала.

Особенно отставные. Они привыкли командовать, а на

гражданке командиров не любят – командиров с безапелляционно-муштровым уклоном. Он и ходил-то,

начальник школы, как павлин – чинно, как будто перед

строем; и смотрел на всех оценивающе-надменно, высоко держа подбородок. Впрочем, Мишка не то что бо-

ялся полковника – он не любил, когда на людей давят с

высоты своей должности. Все замечания в свой адрес

Мишка терпел стоически-равнодушно. «Видали мы

полковников…»

– Вы чертовски не пунктуальны, – сказал он зло, ко-

гда Мишка подошел. – Вы опаздываете. Вы срываете

график выезда… – И так далее и тому подобное, – стал

отчитывать он Мишку.

Мишка почувствовал себя кроликом, оказавшимся

перед разинувшим пасть удавом.

– Какой пример вы подаете курсантам. Ваши кур-

санты будут такие же раздолбаи, как и вы.

– А чего мои курсанты… мои курсанты – лучшие, -

выпалил Мишка: ему стало обидно.

«Лучшие» – ехидно передразнил полковник и по-

багровел от Мишкиной наглости.

Несколько секунд полковник не мог ничего сказать.

Наконец он, видимо, что-то придумал.

– А ну-ка едем, – вдруг не то со злостью, не то с

азартом сказал он. – Давай на автодром. Я за тобой.

Полковник повернулся и пошел к стоявшему у во-

рот УАЗику.

Мишке показалось, что он погружается в болотную

трясину. Замысел полковника был ясен: завалится сей-

час курсант на полосе препятствий – и полковник вы-шибет его, Мишку, из школы. Прав будет полковник

или не прав, думать об этом ему было некогда. Ему

только из школы вылетать не хотелось: работа ему

нравилась.

Контуженный 53

Мишка залез в кабину и пристально, оценивающе

посмотрел на сидящего за рулем парня. Парень был, в

общем-то, ничего – смышленный. Мишка помнил –

они уже катались.

– Трогай, – сказал Мишка.

Машина вздрогнула и мощно пошла вперед.

– Ты на войне был? – спросил Мишка.

– Нет, откуда?! – парень застенчиво улыбнулся и

тоже посмотрел на Мишку.

– Сейчас будешь.

– Как это?

– Видал, как он меня?.. – имея в виду распекавшего

его, Мишку, полковника, спросил Мишка.

– Видал, – парень включил поворотник, вывернул

руль влево и уверенно повел ЗИЛ в сторону автодрома.

– «На войне как на войне», – выговорил Мишка

название понравившегося ему фильма и надолго замолчал, потому что от него теперь ничего не зависело; а зависело все теперь вот от этого худенького, курносо-го паренька.

Мишка хотел заехать сначала через разные там

«горки, «эстакады», «въезды в гараж» и «водные пре-грады», – но полковника не проведешь.

– Давай на «восьмерку», – сказал тот с сосредоточенно-ухмылистым выражением на лице. Таким Миш-

ка его еще не видел. Тот даже помолодел, что ли.

«Восьмерка» – самое сложное. Тут нужно чувство-