Звучала музыка

быстро, прихватив сумку, ушла в магазин.

Я стал осматривать квартиру, в которой оказался

так неожиданно и вопреки своей натуре не ввязываться

ни в какие истории, в том числе сомнительного рода

любовные (история, как потом и впрямь оказалось, вышла…)

Но пока я об этом не знал, и лишь пытался по обстановке квартиры определить: что за человек – хозяй-

ка, и что с ней могло приключиться. В общем, как

Шерлок Холмс с помощью своего дедуктивного метода

определял суть интересующего его человека, так и я

старался проделать то же самое.

Квартира была двухкомнатная и вполне хорошо

обставленная. Большая комната – зал, комната поменьше – спальная. И через небольшой коридор от

прихожей – кухня. И было видно, что в квартире де-лался ремонт. Но ремонт так и не обжитой, не «вытоп-

танный».

Во всем чувствовался уют, что называется – женская рука. Лишь налет пыли на мебели, да и вообще на

всем, которую успела уже наспех смахнуть хозяйка, говорил, что уютом этим давно никто не пользовался.

28 Алексей ДЬЯЧКОВ

«Замужем ли хозяйка?» – задался я вопросом. И тут

же увидел фотографию – в красивой рамке, за стеклом

серванта.

Вглядевшись, я узнал хозяйку квартиры, а рядом с

ней был молодой парень. Оба были нарядные и веселые. Он – в костюме и галстуке, она – в красивом белом

платье, с красивой прической длинных пышных волос.

Некоторая печать официальности проглядывала и в

лицах, и в позе стоявших – так запечатлевают некое

важное событие в жизни. Наверняка на обороте фото

была сделана торжественная надпись, подумалось мне,

но достать фото и прочитать надпись я не решился, –

весь мой осмотр был только лишь простым любопытством.

Разумеется, до того, что с ней случилось, она была

не одна, предположил я. И тут же подумал: почему ее

никто не встречал там, у ворот? и почему квартира пу-

ста? и откуда ее грусть, казалось бы, неуместная в такой день?

Я вспомнил крик радости на стоянке колонии, крик

Ленки, которую встречали. И не просто крик радости, а

бурный восторг извергли уста той… Впрочем, чему я

удивляюсь, остановил я себя. Для каждого у жизни

припасен свой сюжет, своя судьба, свой ход событий.

Кому-то везет, кому-то – нет. Вот и здесь: кого-то

встретили и заключили в объятия – и крик восторга, и

радость в глазах; ну, а у кого-то в глазах – печаль и

равнодушие…

Щелкнул замок в коридоре. Ее глаза в проеме двери

взглянули на меня и пропали, будто удостоверяясь не

сбежал ли я. На кухне послышалась обыкновенная воз-

ня хозяйки. Что-то зашуршало, что-то вывалили на

стол, звякнула посуда, вытаскиваемая из шкафа, и за-

стучал по доске, что-то нарезая, нож.

Она вошла с подносом, полным тарелок, и бутыл-

кой вина.

«Звучала музыка…» 29

– Сегодня праздник, – сказала она, чуть грустно

улыбаясь. – Двигайте стол к дивану. Чувствуйте себя

как дома и не делайте, пожалуйста, глупое лицо.

Лицо у меня действительно надо признать иногда

имеет глупое выражение. У меня курносый и, как мне

кажется, большой нос, большие и всегда удивленные

глаза – как будто я увидел, вдруг, например, слона в

комнате рядом с собой.

– Это у меня – от неожиданного поворота событий, -

сказал я. – Я ведь утром никуда не собирался. А потом

позвонил приятель – и я оказался, вдруг, в Можайске.

У друга жена там… А теперь вот оказался в Клину…

– С неизвестной особой, – вздохнула она. – Но вы не

должны жалеть: вы спасаете меня от смерти… знаете, иногда бывает что…

– Знаю, – прервал я ее, потому что лицо ее опять

стало печально, как там, в комнате для приема передач.

– Чудесно вы все это, – говорю, – нарезали; и пахнет

аппетитно.

Я подвинул столик, она поставила поднос и сказала:

– На скорую руку, без «первого».

Честно говоря, я проголодался.

– Ерунда, – сказал я, снял с подноса тарелки, рас-ставляя на столе.

Потом я пытался сказать тост. Говорил невнятно, боясь бухнуть какую-нибудь бестактность.

Она слушала, глядя на меня серьезно; но вдруг что-

то вроде испуга отразилось на ее лице.

– Ой! – почти вскрикнула она, поставила бокал на

стол и выбежала в другую комнату.

Конечно, я бухнул что-то не то, – ругнул я себя, думая, идти ли мне извиниться или… Да не знал я что

делать, вот и все. Женская непредсказуемость никогда

не сбивала меня с толку, но сейчас ведь случай особый.

Я сдернул с тарелки кусок колбасы и быстро сжевал

его, – не мог удержаться, чувствуя, что если не бросить

30 Алексей ДЬЯЧКОВ

чего-нибудь в бурлящий желудочным соком котел –

его просто разорвет.

Там, в комнате, было тихо, и только легкое шур-шание – ткани или еще чего-то – слышалось из-за при-

открытой двери.

Я украдкой еще запихал в рот колбасу и не успел

прожевать. Вышла она. Колбаса перегородила горло, грозя удушением и полной асфиксией.

Конечно же – вот до чего я не додумался! Вот, что

значило ее «ой!»: она вспомнила, что на ней так не

идущий ей костюм.

Теперь это была совсем другая она. На ней было

платье, идущее ей и делавшее ее другой. Она изменилась. Изменилось лицо, подведенное чуть косметикой.

– Вы ужасно голодный, – сказала она. – Ешьте, ешь-

те, ешьте, – подвинула ко мне тарелки. – И давайте вы-пьем за то, что вы… так неожиданно появились, и что

не исчезли… наверно, у вас была такая мысль.

Я попытался возразить, но стал лихорадочно гло-

тать колбасу, которая застряла в горле, и не хотела

проваливаться.

Она улыбнулась, встала, подошла к проигрывателю,

уже ставшему анахронизмом в нашей жизни. Вытащи-

ла из ниши пластинку. И, после недолгого шипения, по

комнате и, признаться, внутри меня тоже, прополз

торжественно органный аккорд. И замолк. И тут же

возникли и заполнили всю комнату уже несколько

других аккордов, тяжело, но плавно переливаясь друг в

друга. Потом переливы одиночных нот закружились по

стенам. Бах как всегда был торжественен и непререка-

ем в своем музыкальном величии.

– Многие называют эту музыку похоронной, – сказала она.

– Это потому, что она многих пережила и многих

еще переживет.

– Ешьте, – сказала она.

«Звучала музыка…» 31

– Никогда не ел под музыку Баха

Она подошла к окну. Отдернула занавеску.

За окном все лил дождь. В стекло лепились капли.

Она повернулась ко мне и проговорила стихом то, что, казалось, было и в комнате, и за окном:

– Звучала музыка за занавеской. В окно лились чу-десные аккорды. Как будто волны на берег отвесный, катились, то замедленны, то скоры. Вдали мерещились

чужие страны, пологом тайны взорам скрыты. И тихий

голос, голос странный, туда манил, как свет софитов.

Порою буря налетала. И волны бились с страшным ре-

вом, все разбивая у причала…

Она замолчала, не довершив строфы.

Я пытался вспомнить, чьи это стихи. Но никак не

мог, сколько ни напрягал память. И даже аналогия с

кем-либо не приходила мне в голову.

– Чьи это стихи?

Она сказала:

– Мои.

Потом она поставила другую пластинку.

– Белый танец! – объявила она, когда легкое шипение иголки о винил сменилось звуками стародавней

мелодии.

Она подошла, и в ее движении была торжествен-

ность. И чуть улыбнулась своими грустными глазами.

Что мне оставалось делать: белый танец – приду-манная женщинами ловушка для нашего брата. Хо-

чешь-не хочешь, а – изволь.

И все же я рад был этому ее порыву. Мне хотелось,

чтобы она развеселилась. Хотелось, чтобы жизнь для

нее началась вновь. И было приятно прикоснуться к ее

телу, почувствовать ладонями ее талию. Я лишь боялся

испортить все каким-нибудь неловким движением. Хо-

тя был уже во власти звучащей негромко мелодии и

близости все больше и больше нравящейся мне женщины.

32 Алексей ДЬЯЧКОВ

Я обнял ее за талию, она положила руки мне на

плечи. Я почувствовал аромат духов, вокруг все стало

пустеть и валиться куда-то. И сам я проваливался куда-то: черт знает, что творят иногда с нами нравящиеся

нам женщины!

Музыка закончилась, но объятие наше не было

разорвано. Неожиданно я почувствовал дрожь ее тела.

Ее сотрясали рыдания. Она плакала, уткнувшись мне в

плечо. Наверно все напряжение дня прорвалось в ней;

и не мудрено.

Я гладил ее волосы, хотел что-то сказать. Но я не

умею утешать, хотя умею сострадать. Я не находил

слов. Все слова тонули в бессмысленной банальности

фраз…

***

Она, заснув, ровно дышала рядом. А мне все не

спалось. Я все время плохо засыпаю после наполненно-

го событиями дня. И почему-то все продолжал сочинять историю, задуманную еще утром, хотя эта история

уже произошла на самом деле.

***

Утро. Свет еле пробивался из-за занавесок. В комнате – голубоватый полумрак. Ее профиль тоже был

голубоватым. По еле заметному вздыманию груди уга-

дывалось спокойное дыхание.

Спящая женщина – всегда загадка, хотя бы потому,

что она может притворяться спящей.

Я вышел на балкон. От вчерашнего дождя остались

капли на листьях деревьев и лужи на асфальте. На небе

– голубые окна меж облаков, через которые выглядыва-

ло солнце.

Я вспомнил такой же день в Клину – возвращение

из армии. Нас посадили на военном аэродроме в Кали-

нине. И мы – я и еще трое ребят-дембелей – с Рогачева, Дмитрова и Яхромы, – сев на электричку, доехали до

Клина.

«Звучала музыка…» 33

Сбегая с перехода на привокзальную площадь (то-

ропились домой), в буквальном смысле чуть не сшиб-

ли на лестнице патруль – старлея и двух его бойцов.

Мы были веселые, расхристанные, с большими че-

моданами в руках. Мы ехали домой, и дом был близко.

И – море по колено.

Старший лейтенант, кинув руку к козырьку, сухо и

надменно представился: старший лейтенант такой-то.

Но кто-то из нас крикнул: «Брось, старлей, мы уже

гражданские». И старлей отстал, махнув зло рукой.

– А мог бы и в комендатуру, – весело сказал кто-то,

когда мы уже выскочили на площадь.

– Да ну его.

И мы все засмеялись.

Глупо как-то получилось: мы уже несколько дней в

«запасе» и далеко от того места, где служили – и опять

армия напомнила о себе.

– Нужно забыть старлея и забыться, – предложил

кто-то. – Как насчет выпить?

В другое время кто бы отказался! Но дом был близ-

ко, и решено было «не забываться». И тут же было

принято решение обратать такси, чтобы не трястись в

душном автобусе.

Таксист, дядька средних лет, весело запихивал

наши чемоданы в багажник: ему, что называется, пофартило – мы не скупились.

Он лихо крутанулся на площади и, вырулив на дорогу, то разгоняясь, то тормозя, погнал по городу. Конечно, я не запомнил того города. Я лишь помню, что

тогда тоже был солнечный и теплый июньский день.

34

У ЦЕРКВИ

Площадь села была пуста. Никто не толпился у ма-

газина – бывшей церковной богадельни. Безлюдно бы-

ло и за оградой церкви – древней, небольшой, но с вы-

сокой мощной колокольней. Рядом, по дороге, делящей

село на две части, то и дело проносились машины, сби-

вая некое благолепие с наружности храма.

Церковная служба давно закончилась – было около

трех часов дня. Картину площадного покоя нарушил

вдруг свернувший с дороги грузовичок. Вильнув зигза-

гом, машина остановилась, подала задом к церковной

калитке и замерла, перестав тарахтеть выхлопом мото-

ра.

Из кабины вылезли шофер и пассажир. Пассажир,

вытащив папиросы, закурил. А шофер откинул задний

борт и закинул наверх тент, что-то сказав внутрь.

Из кузова выпрыгнули еще двое. Средних лет, чем-

то похожих друг на друга мужчин. Один из них, погля-

дев на небо, подошел к курившему и тоже стал заку-ривать. Другой, прошел в калитку храма и зашел через

колокольню внутрь.

День был прохладный. По небу тяжело волоклись

темные тучи. Иногда с верха на лица стоявших слетали

редкие капли. Ветер то наседал упругой волною, так, что с асфальта подхватывало и несло через площадь

пыль и листья, то, вдруг, унимался, и становилось тихо

и хорошо.

Тот, что зашел в церковь, вернулся и сказал стоявшим у машины:

– Ну что, взяли?

И опять двое, что ехали в кузове, залезли внутрь. А

двое других потащили на себя и вытащили наполовину

У церкви 35

гроб. Те, что были в кузове, снова спрыгнули на землю.

И все четверо, подхватив гроб с боков, понесли его в

церковь.

За ними, взявшись невесть откуда, наблюдала старуха, тело которой лежало в гробу.

– Вот уж забот ребятам, – сказала она, неслышно

ступая за несущими гроб, и тяжело вздохнула. – При-

вези. Выгрузи… Гроб-то тяжелый. О-хо-хоюшки…

Ей было странно и досадно, что вот она померла так

неожиданно, и что теперь с ней ее сыновьям вышло

столько хлопот. А главное – что она не может ничего

сказать им и ничего сделать, чтобы хоть как-то им по-

мочь.

– Осторожно, там порожек, не споткнись, – громко

сказал тот, который ходил в церковь.

Они занесли гроб внутрь колокольни и поставили

его сбоку на широкую лавку. И еще постояли немного,

глядя на крышку с прибитым на нее золоченым кре-стом, и как будто испытывая неловкость перед покой-

ной, за то, что оставляют ее одну на всю ночь в пустом

храме.

– Ну, мать, до завтра, – наконец сказал Михаил, младший сын старухи, тот, который заходил до того в

церковь. И все четверо вышли на улицу

Шофер торопился. Он поднял и защелкнул на запо-

ры с боков борт, скинул сверху и закрепил тент. И

спросил у Михаила, во сколько ему завтра подъехать.

– Ну, как… ну, – задумался Михаил.

– К десяти, – уверенно сказал водитель, видно он не

впервые возил покойников. – Пока отпевание, то-се.

– Лады, – согласился Михаил.

И шофер, и тот, что ехал с ним в кабине, залезли

внутрь. Завелся мотор, и грузовичок резво выскочил на

дорогу и исчез в разгонном потоке.

Оставшиеся двое несколько минут стояли молча,

как будто не зная, куда идти и что делать дальше. Все

36 Алексей ДЬЯЧКОВ

что нужно было сделать сегодня, они сделали, а до

завтра было далеко. Лица обоих были хмуры и несколько растеряны. Сейчас, перед тем горем, которое

настигло их в их далеко и до этого небеззаботной жиз-

ни, они очень сильно походили друг на друга и внешне

и той внутренней, свойственной любому человеку, по-

давленностью и растерянностью.

Они не глядели друг на друга, потому что внутри у

каждого было одно и то же – чувство тоски и неустро-

енности в этом мире: ведь мать это всегда мать. Какая

бы она ни была. А уж их мать была и незлобивой и не

строгой, всегда любившей их и за них болевшей.

– Да, мать, натворила делов, – сказал Михаил, поче-

сав медленно затылок.

– Тяжело, Мишка, – сказал старший из братьев,

Иван, только что приехавший на похороны издалека. -

На душе, знаешь, этак… как кувалдой по голове стук-

нули: ничего не соображаю. И внутри пустота.

Михаил огляделся вокруг рассеянным взглядом и

остановил его на стоявшем напротив церкви магазине.

– Сходи, что ли, в магазин, – сказал он, отняв руку

от затылка.

Иван, не раздумывая, сказал:

– Схожу, – и направился к магазину.

– Деньги есть у тебя? – крикнул Михаил ему вдо-

гонку.

Иван не оглянувшись, только махнул рукой, что

есть.

Тут снова появилась старуха, что лежала в церкви –

душа ее.

Она, покачав головой, глядела на удалявшегося

Ивана, и стала ругать рядом стоявшего Михаила:

– Ну, уж вот ни к чему. С выпивкой затеялись.

Ванька-то говорит: кувалдой по голове. Шли бы домой-то, там бы хоть за ними Светка путем присмотре-

ла.

У церкви 37

Она подошла вплотную к Михаилу, пытаясь вразу-

мить его.

Но он не видел и не слышал мать. На лбу у него

вырезалась упрямая борозда.

– Мишка, кому говорю-то!.. Опять Светка ругаться

будет! Вот уж, повод нашли – загрустили. Что ж мне,

вечно жить, что ли? Пора и отдохнуть, на рай поглядеть… Ну, на кой ляд выпивать-то?! Подождали б до

завтра. Завтра похороны, ведь с больной головой утром

вставать.

Михаил топтался на месте, глазами ожидая Ивана.

– Не слышит, – досадовала старуха. – И тот, Ванька,

согласился – бегом побежал. И магазин-то вот уж некстати рядом.

Из магазина быстрым шагом возвращался Иван. И

старуха, расстраиваясь еще больше, качала сокрушен-

но головой.

– Вон, бежит, с бутылкой.

Иван подошел к Михаилу и стал оглядываться: теперь, когда уж некуда было отступать, он шарил глаза-

ми – где можно было бы неприметно присесть и выпить.

– Пойдем, вон, в сторонку, – сказал Михаил и

направился к трансформаторной будке, стоявшей с

краю площади.

Они зашли за будку, сели на плиты, которые непо-

нятно для чего лежали тут видать уже давно.

Иван поставил бутылку, вынул из кармана стаканы

и взглянул на Михаила оценивающим взглядом. Тот, взяв бутылку, скрутил пробку, наполнил стаканы и то-же внимательно посмотрел брату в лицо, как будто ви-

дел того впервые.

Иван жил далеко от дома, уехав сразу после армии.

Они долго не виделись, и теперь, казалось, глядя друг

другу в глаза, пытались понять, что у другого внутри и

как на кого повлиял уход матери из их жизни.

38 Алексей ДЬЯЧКОВ

Старуха села с ними рядом и стала думать о себе, о

жизни и о сыновьях. Но, не выдержав, опять проворча-

ла тихо:

– У мужиков одно лекарство ото всего – водка. Жа-

леют, что я померла, а того не понимают, что закон такой, закон жизни – старому помирать. Пожила ведь, слава Богу, чего еще. Что ж мне – до ста лет жить?!

Жить ведь хорошо, когда молодой. А в старости уж

куда жить! Если уж тело немощное, и ноги не ходят…

Михаил, держа на весу стакан и тоже задумавшись

о чем-то, очнулся и сказал:

– Ну, чтоб ей там, на том свете… – И замолчал, по-

тому, что не был уверен, есть ли «тот свет». И, если

есть, как там вообще все организовано для ушедших

туда. И как там будет матери: хорошо ли, плохо ли? И

еще долго молчал, подбирая нужные слова, но они все

не шли и не шли на язык.

Видя замешательство брата, Михаил сказал:

– Чтоб ей там…

Но и он тоже споткнулся на этом «чтоб ей там», не

зная, но желая, чтоб их матери было там, на том свете, хорошо.

Они выпили, втолкнули в себя спиртовой раствор, словно пытаясь закрыть, задавить что-то, пытавшееся

вырваться истошным криком из их нутра наружу, за-мазать хоть как-нибудь образовавшуюся внутри них

рану.

Старуха поморщилась, глядя на них.

– Закуски-то не купил. Что ж водку-то хлестать без

закуски.

Иван, как будто услыхав мать, вытащил из кармана

шоколадку, шелестя фольгой, развернул ее и подал

Михаилу.

– Рази шоколадкой закусишь? Разве хмель-то пере-

бьешь? – проворчала старуха.

Михаил отломил кусок и сунул в рот.

У церкви 39

– Как подумаю, что мать померла – так тошно становится.

Иван махнул стаканом, зло выбивая со дна остатки

водки.

– Не захотела до зимы доживать.

Михаил, морща лоб, поглядел на небо, потом пере-

вел взгляд на крест колокольни, который нерушимо

стоял на фоне перемещающихся тяжело туч.

– По-моему, сентябрь – самый подходящий месяц

для этого дела.

Иван посмотрел на брата внимательно, словно еще

не видел того с момента приезда.

А Михаил, словно оправдываясь за сказанные сло-

ва, продолжил:

– А что?! Земля сухая еще, теплая. Лето прошло.

Скоро дожди зарядят, холодрыга… Она, мать, зиму не

любила. Летом-то, я ее отвезу в деревню – она там и

копается себе потихоньку в огороде. Вот уж любила в

огороде копаться. А зимой – бродит как привидение по

квартире. Нет, что ни говори – это мать специально

подгадала, чтоб зиму не мучиться…

Он даже махнул рукой, ребром ладони: мол, вот

оно, вишь ли, как получается. Взял бутылку, и плеснул

опять в стаканы.

Старуха внимательно следила за ними, как бывало,

за маленькими, никак не одобряя ни выпивку, ни завя-

завшийся между сыновьями разговор.

– Балабол, – сказала она, глядя на Михаила. – Кто ж

такое подгадывает. И знать-то не знала, не ведала. Как

петлю мне накинула смертушка-то, сзади подкралась –

я и не видела.

– Как она, в последнее время-то? – спросил Иван, глядя куда-то вдаль, за дорогу.

– Как?! Сдала в последнее время. Раньше-то: топ-

топ-топ, стук-стук-стук, ногами перебирала. А тут: шир-шир, шир-шир – шаркать стала. Идет – с палкой, за

40 Алексей ДЬЯЧКОВ

стенку держится. Таблетки пила, вроде помогали – а

все равно…

Михаил опять махнул рукой – теперь это был жест

отчаяния.

– Чувствую себя сиротой.

Глаза Ивана как будто застыли ледяно, и уже непо-

нятно было, куда и на что он смотрит.

– Что же, и мы не вечные, встретимся рано или

поздно, и все будет как прежде.

– Ха! Если бы я был в этом уверен, я бы ни рюмки

не выпил…

Старуха, прикрывая рукой стакан Михаила, тут же

сказала:

– Вот и правильно, Миша, не нужно.