Кассета

Кассета. Глава 2

Телефон звонил очень требовательно, как умеют только старые аппараты. Виктор недовольно выпустил воздух из лёгких и снял трубку.Примерно в половине десятого утра зазвонил телефон. Виктор в это время, как раз заваривал кофе и что-то напевал себе под нос. Кружка с отбитой ручкой стояла на прилавке. Поднимавшийся пар смешивался с сигаретным дымом. Вообще-то он не собирался ночевать тут вторую ночь подряд, но вчера после первой кассеты накрыла глухая усталость. Лёг на диван, укрылся пледом и через минуту уже провалился в сны. Свет до утра из его кибитки так и горел всю ночь. Лампочка под потолком иногда мигала, то ли контакт отходил, то ли лампочка на последнем издыхании. Виктор всё собирался её заменить, но вечно руки не доходили или было просто лень.

— Слушаю.

— Виктор Сергеич? Со станции. АТС-четыре. У нас заявка от вашего абонента… — женский голос, казённый такой, равнодушный. Как у всех телефонисток. — Проверка линии. Трубку не вешайте.

— Я не вешал.

— Вот и хорошо. Скажите, помехи на линии есть?

Виктор прислушался. В трубке потрескивало — обычный фон старой воронежской телефонии, к которому он давно привык.

— Нет. Нормально.

— Ну и славно. Извините за беспокойство.

Салон Виктора тонул в утреннем полумраке. За окнами унылая погода. Дождь барабанил отрывисто. Когда он затихал наступала звонкая тишина, заполнявшая собой всё доступное пространство. На витрине висела та самая афиша «Терминатора-2», подписанная красным фломастером, которую Виктор, как и лампочку забывал заменить на более новые плакаты. Фломастеры он покупал в ларьке, который находился на углу, его держал армянин по имени Ашот. Они иногда общались о жизни, футболе и о том как всё плохо в нынешнее время.В трубке раздались короткие гудки, Виктор положил трубку. Он стоял у тумбочки с телефоном и потянулся за сигаретой. Набрал полные легкие дыма и выпустил обратно. В голове крутилась мысль. Заявок он вроде бы не подавал на проверку связи. Хотя. Может это просто плановая проверка или где то были сбои. В девяносто восьмом году оборудование ещё было совковым, никто его и никогда не обслуживал толком. Обычное дело.

Он присел на диван с кружкой кофе. Сделал глоток. Кофе был горьким и безвкусным, потому что Виктор часто экономил на сахаре. Коробка с кассетами, которую он вчера нашел на пороге салона, стояла на прилавке. Внутри находилось пять кассет и одна лежала отдельно, на крышке видеомагнитофона. Виктор покосился на отдельно лежащую кассету и тут же отвел взгляд. Вчерашние впечатления ещё сидели у него в голове, но при дневном свете, даже при таком тусклом, как сегодня, всё казалось только нелепым. Он мысленно сбросил всё на усталость, на недосыпание и то что он часто сидит у телевизора.

— Может спросить у Лёши, тот лет пятнадцать ковыряется с телеками он точно скажет, что это, глюк или моё переутомление. - прошептал себе Виктор под нос.

Он ещё позанимался своими делами, а в час дня он решил выйти наружу. Виктор запер салон. Осмотрелся вокруг. Дождя уже не было, над городом висела только морось, водяная пыль, которая не падала а просто стояла в воздухе, оседая на лице и одежде. Он задрал воротник куртки повыше и быстрым шагом направился к ларьку на углу.Кофе уже оставалось на дне, он отставил кружку и решил взяться за обычные дела. Сначала нужно подмести пол, а может даже и помыть. Протереть прилавок и проверить все кассеты. Какие на перезапись, а какие он отдал в прокат. Проверить свою аппаратуру на работоспособность и заняться перезаписью. Рутиной он занимался не долго, но продуктивно. В одиннадцать забежала соседка, которая принесла тот самый индийский фильм "Зита и Гита". Виктор вспомнил, что много раз смотрел этот фильм со своей матерью в детстве. Внутри пробежала волна ностальгии, немного уколов. Глухо кольнуло, как эхо старого выстрела. Он записал в тетрадь и пообещал отдать к завтрашнему вечеру.

— Привет, мой дорогой! — Ашот сидел внутри, за стеклом, как рыба в аквариуме. В ларьке горела лампа, и от этого казалось, что он единственный живой человек на всей улице. — Ты чего такой хмурый?

— Не выспался. — Виктор сунул руку в карман за мелочью. — Две пачки «Примы» и сахар-песок. Если есть.

— Сахар есть. Всё есть, кроме денег у людей. — Ашот засмеялся, довольный собственной шуткой, и полез под прилавок. — Слышал, Прима подорожает с Нового года.

— Слышал.

— Всё дорожает. Кроме человека. Человек дешевеет.

Виктор взял сигареты, сахар в бумажном кульке и уже собрался уходить, когда Ашот вдруг сказал:

— А ты слыхал, на Железнодорожной опять кого-то нашли?

— В смысле нашли?

— Ну, труп. Там старые дома сносят, под погребом яму раскопали, а там кости. Говорили, старые, ещё с войны. Или раньше. Никто толком не знает. Сказали — перезахоронят.

— Не слышал.

— А, ну да, ты же в своём подвале сидишь. Темнота. — Ашот покрутил пальцем у виска, но без злобы. — Заходи, если что.

— Зайду.

На заднем плане, за семьей, в дверях дома, стояла фигура. Высокий человек, в темном одеянии. В руках он держал что-то небольшое, что-то прямоугольное, прижатое к груди. Кажется камера, с маленьким красным огоньком на видоискателе. Виктор отмотал назад и просмотрел всю запись с самого начала. Фигура, которая стояла позади семьи, стояла с самого начала записи. Виктор просто не заметил её сразу, потому что всё внимание оттягивали на себя застывшие лица, но теперь он видел этого фигуру, которая стояла в дверях и смотрела прямо так же как и застывшие лица. На оператора, в камеру. Долго, неподвижно. Будто ждал.Виктор, вернувшись в салон, заварил себе новую кружку кофе, но теперь уже с сахаром, и уселся за прилавок. Настроение немного испортилось. Не от того, что рассказал ему Ашот, о погребе с костями. А от слова "подвал". Ведь он действительно сидел в подвале. Его салон был в подвальном помещении, что там говорить. Полуподвал, подвал, в целом, какая разница. Он все эти годы убеждал себя, что это всё временно, он выкарабкается, и бизнес пойдет в гору. Не пошёл. После обеда дождь продолжил барабанить по козырьку. В салоне стало темнее. Виктор решил включить лампу, щелкнул по выключателю, лампочку пару раз мигнула, но загорелась. Коробка всё ещё стояла на прилавке. Он опять направил свой взгляд на неё и долго не отводил. Глубоко вздохнул, что-то пробормотал себе под нос и достал ещё одну кассету, без какой-либо причины или пояснения себе. Будто он не мог иначе. Что-то внутри него требовало продолжения. На кассете была выведена цифра "2". Он вставил её в видеомагнитофон, на пульте нажал кнопку включения телевизора. Кассета зажужжала, на экране пошла рябь. Снова дача, снова лето. Яблони, смородина. Клеенка на столе всё таже. За столом та же самая семья. Мужчина, женщина и мальчик. Они сидели неподвижно и уже не ели арбуз. На столе стояли тарелки с едой, сервиз. Стол был накрыт так, будто они что-то отмечали. Они не трапезничали, а внимательно смотрели в камеру. Никто из них не моргал и не шевелился. Как будто это фотография, только зачем-то снятая на видеоплёнку. От такой картины у Виктора свело где-то в животе. По телу пробегал легкий холодок. Камера немного дрожала. Это легко было видно по краям кадра, почти незаметное подрагивание. Такое иногда бывает, когда неопытный оператор держит камеру в руках, а не ставит её на штатив. Время от времени было слышно дыхание оператора, сбивчивое, будто он долго бежал и пытается теперь отдышаться, стараясь не выдать себя. Женщина была в красном платье в белый горошек. Виктор вгляделся и увидел на предплечье чуть выше запястья у неё синяк. Уже выцветший, желто-фиолетовый, который уже заживает. И это уже точно не дефект записи или игра воображения. Мальчик до сих пор смотрел в объектив не отрываясь, светлые глаза, как у матери. Губы были немного приоткрыты, словно он хотел что-то все время сказать, но не мог. Мужчина положил руки на стол ладонями вниз. Пальцы у него были длинные и тонкие, не рабочие, больше было похоже на музыканта или чертежника. Он смотрел туда же, что и остальные. В камеру. Или на того, кто снимал. То есть, прямо сейчас на Виктора. Он резко нажал на паузу. Встал и подошел к прилавку, налил себе воды из чайника. Он хоть и не хотел пить но сделал глоток и вернулся обратно к телевизору. Он опять нажал воспроизведение. Запись была не долгой, около пяти минут. Семья так же сидела, даже не пошевелившись. Дыхание оператора всё время просачивалось. Виктор уже хотел перемотать или выключить. Но в один момент у него сжались пальцы по подлокотнике дивана.

— Кто ты? — сказал Виктор вслух.

Тишина. Экран мерцал. Фигура не отвечала.

Виктор постоял на ступеньке и закурил. Дым смешивался с туманом, поднимаясь вверх над козырьком и таял. Мимо проходила женщина с собакой, маленькой и лохматой. Виктор не знал этой породы. Собака покосилась на него и тихо зарычала. Женщина дёрнула поводок и ускорила шаг.Виктор, ещё раз досмотрел запись до конца. Выдохнул и закурил сигарету. Не долго думая он ещё раз перемотал на начало и запустил запись заново. Ещё более внимательнее чем прошлые разы. Потом ещё раз. А после и ещё. На пятом просмотре, он заметил одну очень интересную деталь, которую он пропускал раньше. У мужчины за столом была татуировка на левом предплечье, маленькая едва заметная. Под закатанными рукавами рубашки, её тяжело было обнаружить. Виктор долго не мог разобрать рисунок, он начал себе представлять что-же это. Звезда, а может птица. Может буква. Разобраться было тяжело. Виктор не мог больше на это смотреть и выключил телевизор. Тишина опустилась на салон. Обогреватель иногда пощёлкивал, а кран в подсобке медленно и размеренно капал, с интервалом в секунды три. На улице дождь уже успокоился и было хорошо слышно, как вода стекает по водосточной трубе где-то снаружи. Виктор размышлял. Нужно наверное позвонить Лёше, позвать его сюда и пусть он посмотрит своим профессиональным взглядом. Может он подтвердит что это просто брак, глюк или дефект записи. Или согласится с Виктором, когда увидит тоже самое и тогда... Что тогда? Он не додумал мысль до конца. Она была слишком большой и не помещалась в голове. Виктор поднялся и направился к телефону. Подняв телефонную трубку он быстро начал набирать номер. Начались длинные гудки. Он не долго ждал, около тридцати секунд, ни кто не ответил. Он положил трубку обратно. Виктор уселся и начал тереть себе виски ладонями, потому что он испытывал неприятную боль. Усталость накатывала волнами, а в глазах была пелена. Виктор решил выйти, прямо сейчас. Закрыл салон и пойти домой. Дома принять горячий душ и поспать в нормально кровати, а не на этом чертовом диване, на котором пружины впиваются в спину. А уже завтра, на свежую голову, разобраться с этими странными кассетами. Или вовсе не разбираться, а выбросить их к чёртовой матери. Он накинул куртку, подошел к входной двери, отодвинул засов и потянул ручку. Двери открылись и холодный ноябрьский воздух ударил его в лицо. На улице уже была темнота, хотя было около пяти вечера. Фонари уже горели, но через один, как всегда в этом районе. В конце квартала у ларька Ашота, теплился одинокий огонёк.

— И тебе добрый вечер, — сказал Виктор в пустоту.

Он ещё раз обвел взглядом салон. Прилавок, стулья, афиши. Ни чего странного. Всё как обычно. Но ощущение присутствия его уже не покидало. Как будто, та самая камера, с красным огоньком, всё ещё работал, снимала и записывала, но уже не оператора, а самого Виктора.Он закончил курить. Бросил окурок в лужу и в общем то уже хотел вернуться в салон, чтобы запереть его и отправиться домой, когда заметил что-то странное на дверном косяке. Маленькую, едва заметную царапину на краске, Виктору показалось, что это какой то знак. Вырезанный чем-то острым. Он наклонился поближе чтобы рассмотреть. Это была цифра "7". Его передернуло, от ощущения, что-то здесь не так. Он не должен был видеть этого, что эта цифра появилась не случайно и совсем не вчера. Царапина была свежей. Метал блестел. Но краска уже окислилась по краям. Вчера её здесь точно не было, он был заметил. Он резко зашел внутрь и захлопнул дверь, запер засов и прислонился к стене спиной и долго стоял, слушая, как внутри колотиться сердце. Он смотрел на прилавок, где стояла эта коробка. Внутри неё лежали ещё четыре не просмотренные кассеты. На торцах были цифры от трёх до шести. Цифра семь появилась на косяке. Что это вообще значит? Он не понимал и не знал что с этим делать. Внутри под рёбрами, чувствовал что всё это адресовано ему. Оглядывая салон он решил подойти к прилавку. Он вытащил кассеты и начал разглядывать коробку. На дне он увидел сложенный листок бумаги. Он там был с самого начала. Но Виктор мог поклясться в этот момент что его там не было, когда он первый раз осматривал коробку. Он перетряхивал её, заглядывал на дно, там ничего не было, кроме газет. Развернув листок, он увидел три слова. Написанные тем же самым подчерком что и на кассетах и тем же самым маркером. На ней было написано. "Смотри. По порядку". Он покрутил листок в руках, нет ли там чего на обратной стороне. Ещё раз перечитал. Ни подписи. Ни даты. Ни чего. Кроме "Смотри. По порядку". Руки дрожали от всей этой паранормальщины. Виктор убрал листок обратно в коробку. У него не было страха. Скорее это была злость, на то что кто то устроил ему эту игру. Принесли эти дурацкие записи, вырезали цифру на косяке. Они что, следят за мной? Они знают мой адрес? Мой салон? Мои привычки? Кому это нужно?

Выключив свет, он уселся на диван и уставился на своё отражение в телевизоре. Тяжело было разглядеть себя в полумраке, но он не пытался. Он уставился и не понимал, что делать дальше. А размытое и серое отражение в выключенном экране ровно повторяло его состояние. Он не хотел спать, есть, курить. Но он лёг и накрылся пледом. Закрыл глаза, чтобы заставить себя побыстрее уснуть и забыть этот вечер. Чтобы начался завтрашний день. Он позвонит Лёше и завтра попробует понять, что с этими кассетами и странностями, которые с ним происходят.

Но сон не шёл.

Он ворочался с боку на бок, перекладывал подушку, сбивал плед и снова натягивал. В голове крутилась эта цифра на косяке и три слова на бумажке. "Смотри. По порядку". Кто написал? Когда? Почему он не заметил листок сразу, когда перетряхивал коробку в первый раз? Он же точно помнил: ничего там не было, только газеты. А теперь есть. Будто листок сам себя написал и положился на дно, пока Виктор отворачивался.

Он сел на диване, потер лицо ладонями, закурил прямо в темноте. Огонёк от сигареты красный, тусклый. И в экране этот же огонёк отражается. Та самая точка. С камеры. Которая у оператора, что снимала семью. Он смотрел на эту красную точку в экране и чувствовал, как по спине пробегает холодок. В салоне было тихо, но эта тишина теперь не успокаивала, а давила. Каждый звук. Скрип половицы, щелчок обогревателя, капли крана в подсобке, всё казалось чужим и подозрительным. Будто кто-то ходил рядом, совсем близко, и ждал, когда он уснёт.

Виктор докурил, затушил сигарету в пепельнице и снова лёг. Натянул плед до самого подбородка. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но усталость брала своё. Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровнее. Дождь снова зарядил по козырьку и этот звук немного успокаивал. Просто ноябрь. Просто шум. Просто вода. Кран в подсобке продолжал капать. Виктор считал каждую каплю и не заметил, как на сотой или сто первой капле провалился в сон. Чёрный, глубокий, без сновидений.

Кассета. Глава 3

Виктор старался не смотреть на эту странно коробку, которую он утром специально передвинул в дальний угол прилавка и прикрыл сверху старой газетой, которую он так и не дочитал на прошлой неделе. Газета уже начала желтеть по краям и пропиталась запахом сигаретного дыма и пылью. Заголовок на первой полосе гласил: "Переговоры продолжаются, Россия и МВФ". Он даже не знал, чем же закончились переговоры, и не хотел знать. Для него было важно, чтобы эта коробка с проклятыми кассетами не маячила перед его глазами.Следующий день шёл очень вязко, как скисшее молоко.

Этим днем Виктору дел хватало. В подсобке скопилось четыре кассеты на перезапись и все четыре ждали своих владельцев, как минимум уже второй день. Он разложил их на прилавке, достал каждую из своей коробки и принялся перезаписывать одну за одной . Каждая кассета - это особый фильм, он это точно понимал и чувствовал как ни кто другой. Виктор очень любил смотреть кино, особенно фильмы семидесятых, восьмидесятых и девяностых, но и более старые фильмы иногда попадали в него. Но предпочтение он отдавал всё таки Новом Голливуду. На коробках были надписи: "Титаник", на бледной упаковке "Апокалипсис сегодня" и "Зита и Гита" с нарисованным слоном, которого кто-то из детей соседки разукрасил фломастером . Последняя была в обычной коробке из под VHS, которую продавали с чистыми под запись кассетами. Но на торце самой кассеты была наклеена надпись "Сияние".

Виктор вставил кассету Титаника в видеоплеер, и запустил второй с чистой кассетой. Оба загудели. Очень знакомо и ровно, без каких либо перебоев. В салоне было очень тихо и спокойно. Гудели только магнитофона, да изредка дребезжало окно витрины от сильного ветра. А за окном опять зарядила мелкая морось. Он откинулся на стуле, голову задрал вверх и медленно, смакуя, втягивал в себя дым из папиросы. Смотря на потолок, невольно задумался о той дурацкой коробке с кассетами, теми что под газетой. Ведь он вчера смотрел вторую кассету и то что он увидел при просмотре сидело у него в голове занозой. Черная фигура в дверях, с какой то, то ли камерой, то ли черт его возьми с чем. Он стоял там, на заднем плане, и смотрел прямо в объектив. Не сквозь, не на оператора, а на Виктора. Будто смотрел в его душу. Виктор отмахнулся от этих мыслей и подумал, а вдруг я смотрел просто чей то любительский фильм? Или малобюджетка? Когда ведь камеры стали для всех обычным делом, чуть ли не каждый начинал снимать всякие докуметалки, любительские фильмы и так далее. Вдруг это просто дурачество, чтобы кого то напугать? Насмотрелись какого ни будь Хичкока и давай снимать свои ужастики. Виктор улыбнулся. Пока эти мысли ещё бегали по его голове, он зрительно пытался все равно переключиться. Посмотрел на часы, на пыль под прилавком, развернулся и посмотрел на капающий кран, но он ни как не хотел смотреть опять на эту коробку.

Но его мозг ни как не мог отпустить эту историю из кассет у себя из головы. Он начал выискивать несостыковки, прокручивал заново, сопоставлял.

Ну вот же, первая кассета, было лето, все счастливые, лопают арбуз, сарафан голубой, а потом красный, синяк на руке, который появился позже, но факт что он появился. Вторая, то же самое, та же дача, или дом частный, но они не ели, хотя тарелки были полные. Сидели не подвижно, застывшие, как на фотографии. Но свет, там был разный свет. То ли время суток разное.

И Виктор начинает осознавать, что это либо разный год, или разные месяца, ведь трава и листва на второй кассете уже была потускневшей, ближе к желтой. То есть это был либо конец августа, или сентябрь. Это не один день. Между записями прошло время, не часы и не дни, а месяцы, а может даже и годы. Кто-то и зачем то снимал это семью не раз. Не похоже что это был близкий их знакомый или член семьи. Ведь кто-то реально возвращался и сюда раз за разом, и снимал их?

От этой мысли Виктору стало не по себе и он закурил ещё одну. Выключил все видеомагнитофоны, косо посмотрел на чертову коробку. И себе под нос невольно пробормотал, что третью кассету он не тронет. Ещё нужно подумать и свежий воздух. Он решил сходить до Ашота и купить ещё сигарет. Но промешкавшись остался сидеть внутри салона. Он включил обратно плееры чтобы работала запись.

Около пяти вечера, когда небо за окном уже начало закрывать черная пелена, раздался звонок.

Виктор в это время, как раз закончил перезапись "Титаника" и собирался вскипятить чайник. Телефон так неожиданно и резко взорвался трелью, от чего Виктор сильно вздрогнул и подошел к телефону.

— Алло.

— Виктор Сергеич? Это АТС-четыре. Опять вас беспокоим.

Женский голос был тот же, что и вчера. Или похожий. Казённый, равнодушный. Но теперь в нём слышалась какая-то натянутость, будто телефонистка сама не понимала, зачем делает этот звонок.

— Слушаю, — сказал Виктор. Внутри неприятно заскребло.

— Проверка линии, плановая. Скажите, вы сегодня замечали перебои со связью? Может, помехи, треск, посторонние голоса?

— Посторонние голоса? — переспросил он.

— Ну, бывает, что линия накладывается на другую, и абонент слышит чужие разговоры. У вас такого не наблюдалось?

Виктор помедлил. Что-то было в этом вопросе — липкое, тревожное. Но ответил он ровно:

— Нет. Никаких голосов. Нормальная линия.

В трубке помолчали. Потом она сказала:

— Хорошо. Извините за беспокойство.

И повесила трубку.

Виктор ещё с минуту стоял у аппарата, держа ладонь на теплом пластике. Явно что-то было не так, это уже второй звонок за два дня. Слишком настойчиво и странно, но он не мог это связать и понять, что именно его тревожит. Какой то внутри осадок, как после дурного сна.

Он вернулся к чайнику и заварил себе чай. Достал из мятой пачки ещё одну сигарету и закурил глядя на витрину и за окно, за которым моросил ноябрь. Виктор неспеша допил чай и решил, что всё таки пора уже выйти на улицу и дойти до ларька.

Воздух на улице был пропитан сыростью и холодом. Запах железной дороги отдавал гарью тормозных колодок, а прелая листва остывала под холодным фонарём, не в силах перебить железный дух. Над домами висела серая морось. Виктор глубоко вдохнул, прикрыв глаза, и, сунув руки в карманы, зашагал в сторону ларька Ашота.

Ларек на углу, как всегда был единственным ярким пятном в этом мрачном закоулке. Свет горел оранжевым, тёплым. Ашот сидел внутри с сигаретой во рту и листал газету "МОЁ" — Воронежский вестник новостей. Увидев Виктора, он аккуратно сложил газету и заулыбался.

— О, сосед! Привет дорогой! Опять Прима и сахар?

— Прима, — сказал Виктор. — И, может, что-нибудь к чаю.

— К чаю есть печенье «Юбилейное». Почти свежее, сейчас посмотрю.

Пока Ашот копался под прилавком, со стороны трамвайной остановки подошла женщина. Виктор узнал её сразу. Это была та самая соседка, что приносила «Зиту и Гиту». Выглядела она лет на сорок, на лицо уставшая от жизни, бежевый плащ и платок на голове. А в руках была авоська с пустыми банками.

— Ой, Виктор Сергеич, — сказала она, запыхавшись. — Хорошо, что встретила вас. Я к вам завтра забежать хотела. Вы переписали мою кассету?

— Всё готово, — ответил Виктор. — Завтра утром приходите

— Ох, спасибо вам огромное. Вы меня сейчас спасаете.