Кассета
- -
- 100%
- +
Виктор долго всматривался в осеннюю серость. Где-то глубоко под рёбрами затаилось привычное давящее чувство. Мужчина давно перестал называть его тревогой — слишком громкое слово для перманентного ощущения того, что жизнь проходит мимо, никак его не задевая. Бывшая жена с сыном обустроились в Северном районе. Мальчику исполнилось уже семь. Отец виделся с ним от силы раз в месяц, и то если везло. Алименты Виктор перечислял нерегулярно, но вовсе не из-за нежелания помогать, а потому, что денег катастрофически не хватало.
Виктор решительно отогнал мысли о семье и вернулся к прилавку. Открыв картонную коробку, мужчина извлёк первую попавшуюся кассету. На её торце виднелась чёткая цифра «1», нанесённая чёрным маркером. Больше никаких пометок, надписей или опознавательных знаков обнаружить не удалось. Обычная, видавшая виды, но вполне ухоженная плёнка формата VHS без пластикового бокса. Он покрутил пластиковый корпус в руках, но не заметил ничего примечательного: через его салон еженедельно проходили сотни точно таких же носителей.
Мастер привычным движением толкнул кассету в приёмное гнездо видеоплеера.
Экран телевизора коротко замерцал ровным синим цветом, который тут же сменился серой шумящей рябью. Лента оказалась заезженной, старт записи давался технике с трудом, но спустя пару секунд изображение наконец стабилизировалось.
На экране развернулась типичная любительская хроника. Камера фиксировала дачный участок или двор старого деревянного частного дома. Фасад постройки украшали резные белые наличники, краска на которых уже пошла трещинами и местами отслаивалась. Судя по резким контрастным теням и обилию солнечного света, съёмка велась в разгар лета — примерно в июле или первых числах августа. В кадр попадали раскидистые яблони, усыпанные мелкими зелёными плодами, густые кусты смородины у забора и натянутая на покосившиеся столбы сетка-рабица. По центру лужайки стоял массивный стол, застеленный клеёнкой в красную клетку. За ним сидела целая семья и дружно ела огромный полосатый арбуз, разрезанный ровно пополам. Объектив чётко запечатлел, как липкий сок ручьём течёт по предплечью женщины, пока та смеётся и беззаботно вытирает руку о подол своего наряда.
Она была одета в голубой сарафан в белый горошек.
Виктор внимательно всматривался в экран. Подобные бытовые сюжеты он отсматривал десятками. В конце восьмидесятых люди массово фиксировали свою жизнь на советские камеры уровня «Электроники» или «Спектра». Кассеты годами пылились на полках сервантов, а затем, когда привычный мир рушился, приносились сюда — на перезапись, продажу или просто на выброс. В эпоху глобальных перемен семейные архивы стремительно обесценивались. На плёнке не осталось ни зафиксированной даты, ни имён, ни привязки к конкретному городу. Перед глазами владельца салона разворачивался случайный чужой архив, который старый телевизор бесстрастно выплёвывал в пустой подвал на воронежской окраине.
Глава семейства на видео выглядел худощавым; тёмные волосы были аккуратно зачёсаны на прямой пробор. Его лицо казалось приятным, но сильно уставшим. Сидящая рядом светловолосая женщина отличалась красивой, открытой улыбкой. Ребёнок оказался поразительно похож на мать — такой же светленький и хрупкий. Все трое на экране искренне радовались чему-то и смеялись, из-за чего картинка заметно подёргивалась. Было очевидно, что оператор снимал с рук, без штатива: в микрофон периодически прорывалось его тяжёлое, прерывистое дыхание. Глухие выдохи становились особенно отчётливыми в моменты резких скачков кадра.
Виктор допил остатки остывшего кофе и нажал кнопку перемотки. Повторный просмотр не принёс новых открытий. На экране крутилось всё то же самое: дачный посёлок, семейные посиделки, арбузная корка и жаркое лето.
Никаких зацепок или интересного материала.
Виктор выключил плеер и бросил взгляд на часы — половина десятого. До официального открытия точки оставалось ещё полтора часа. Мужчина потянулся было ко второй кассете с цифрой «2» на торце, выполненной всё тем же аккуратным почерком, но передумал и отложил её в сторону. Решил отложить проверку на вечер, поскольку сейчас следовало заняться текущими делами.
Впрочем, никаких забот не предвиделось. Мастер лениво пролистал газету трёхдневной давности: на первой полосе стандартно муссировали кадровые перестановки в правительстве, последствия дефолта и дежурные обещания, что страна вот-вот выберется из затяжного кризиса. Он перевернул страницу, затем другую — везде натыкался на одинаковую риторику, блёклые репортажные фотографии и приевшиеся чиновничьи лица.
В полдень на пороге показался первый посетитель. Это был мужчина лет пятидесяти в поношенном мятом пальто. Гость неразборчиво попросил подобрать что-нибудь про войну, но «только не чёрно-белое». Виктор порекомендовал ему старые фильмы и новинку. Пиратскую копию военной драмы «Спасти рядового Райана». Клиент долго думал у прилавка, беззвучно пересчитывая в кармане копейки, но в итоге ушёл ни с чем.
Около трёх часов дня заглянули две женщины. Местные соседки просили переписать какой-то индийский фильм, названия которого они напрочь не помнили. Прокатчик терпеливо разъяснил, что для дублирования необходим оригинальный носитель. Посетительницы покинули подвал, и Виктор снова остался в полном одиночестве.
К четырём часам зарядил мелкий, ледяной ноябрьский дождь. Капли барабанили по козырьку и тонкими струями стекали по окну, размывая и без того тусклое отражение улицы. В полуподвале быстро темнело, и Виктор щёлкнул выключателем. Старые люминесцентные лампы задребезжали и зажглись, освещая большую часть помещения. Внутри густо запахло пылью и нагретой изоляцией электропроводки.
В пять привалила местная шпана. Четверо подростков, заглядывавших сюда еженедельно, наскребли металлических рублей и выложили мятую трёхрублёвую купюру за просмотр «Блэйда» в одноголосом переводе весьма сомнительного качества. Хозяин запустил ленту, приглушил звук до приемлемого уровня и скрылся в подсобке. Крошечная каморка имела всего три шага в длину и два в ширину, но вмещала всё необходимое для затворнической жизни: электроплитку, алюминиевый чайник, колченогий табурет, стеллаж с пустыми пластиковыми боксами и пепельницу, доверху забитую окурками. Он сидел в полумраке, курил и безучастно слушал, как за тонкой перегородкой Уэсли Снайпс крошит экранных вампиров.
Когда малолетние зрители разошлись, Виктор пересёк зал и распахнул дверь, чтобы проветрить душную комнату. В салон хлынул сырой, пронизывающий воздух, пахнущий мокрым асфальтом и угольной гарью с недалёкой железной дороги. Спустя пару минут он запер дверь на надёжный внутренний засов и плотно задёрнул штору. Очередной рабочий день подошёл к концу.
В принципе, ничто не мешало ему закрыть точку и отправиться на проспект Революции, где его дожидалась комната в коммуналке. Там ждали узкая, но удобная кровать, собственный телевизор и стопка книг, одолженных у соседа без особой надежды на возврат. Однако вместо этого Виктор заварил свежую кружку растворимого кофе и снова устроился перед экраном «Рубина». Он запустил первую кассету по второму кругу.
Мужчина и сам не понимал, зачем делает это.
На экране снова крутилось знойное дачное лето: старый частный дом, улыбающаяся семья, сочный арбуз и женщина в голубом сарафане.
Виктор наблюдал за чужой идиллией минут десять. Телевизор мерцал, из глубин пластикового корпуса доносилось шуршание магнитной ленты. Прокатчик уже почти погрузился в дрёму, когда взгляд уловил несостыковку.
Ткань наряда внезапно оказалась красной.
Мужчина удивлённо моргнул и резко потёр глаза тыльной стороной ладони. Наклонившись к самому кинескопу, он начал внимательнее вглядываться в серую рябь старой записи. С экрана на него смотрел тёмно-красный сарафан в белый горошек. Рисунок, фактура ткани и сам фасон оставались прежними, но оттенок бесповоротно изменился. Виктор готов был поклясться чем угодно, что во время утреннего просмотра одежда была нежно-голубой. Он дважды откручивал эту плёнку и чётко зафиксировал первоначальный цвет. Мужчина помнил ту деталь с абсолютной ясностью — так врезаются в память случайные вещи, на которые не обращаешь сознательного внимания, но которые почему-то намертво отпечатываются на подкорке.
Он поспешно отмотал запись назад и нажал на паузу. Поднявшись со стула, Виктор приблизился к телевизору вплотную — так близко, что ощутил ноздрями характерный запах разогретого пластика и застарелой пыли. На замершем статичном кадре женщина в багровом платье держала в руках спелый ломоть. Она улыбалась, глядя не в объектив, а куда-то в сторону, скорее всего, на стоявшего рядом мужа.
Нажав кнопку воспроизведения, прокатчик досмотрел хронику до финальных титров. Остальные элементы видеоряда не претерпели никаких изменений. Сад, кусты смородины, клеёнка в клетку, искренний смех, липкий сок и мальчик с перепачканными щеками — всё оставалось на своих местах. Поменялся лишь сарафан.
Виктор выключил плеер. В полуподвале мгновенно воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками остывающего обогревателя да глухим стуком капель по козырьку.
Мужчина сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Подобная чертовщина противоречила здравому смыслу и законам физики. Магнитная лента не способна самопроизвольно перекрашивать объекты. Копия не может менять оригинал. За годы работы с перезаписью, монтажом и копированием мастер досконально изучил поведение аналоговых носителей. Он прекрасно знал, что картинка может поплыть, покрыться полосами помех или потерять звуковую синхронизацию. Но техника не умеет выборочно менять цвета, перекрашивая конкретную деталь гардероба и оставляя весь остальной кадр нетронутым.
— Просто переутомился, — глухо произнёс он вслух и устало потёр переносицу.
Собственный голос прозвучал незнакомо и как-то отстранённо, словно фраза принадлежала чужаку. Виктор шумно откашлялся, поднялся на ноги и принялся мерить шагами пустой зал. Три шага от прилавка до входной двери, три обратно. Остановившись перед мёртвым тёмным экраном, он твёрдо решил, что пора закрываться и ложиться спать. В последнее время он катастрофически не высыпался, трудясь на износ. Зрение вполне могло сыграть с ним злую шутку — особенно поздним вечером, при тусклом искусственном свете, после целого дня, проведённого перед мерцающими кинескопами.
Это было вполне разумное объяснение, единственно возможное в его ситуации. Виктор принял эту мысль или заставил себя в неё поверить, что в текущих обстоятельствах означало почти одно и то же.
Не включая свет, мужчина разложил диван. Старая советская мебель с продавленными пружинами досталась ему вместе с арендованным помещением. Он бросил на сиденье подушку, сбросил кроссовки и улёгся, с головой накрывшись поношенным пледом. Обычно прокатчик ночевал в своей коммуналке, но иногда, когда не хотелось тащиться через полгорода под проливным дождём или на душе становилось особенно тоскливо, оставался прямо в салоне. Нынешняя ночь оказалась как раз из таких.
Проваливаясь в сон, Виктор думал о подброшенной коробке, о загадочных кассетах и о том, что на самом дне картонной тары могло лежать что-то ещё — он ведь так и не проверил её содержимое до конца. Мужчина размышлял, что завтра необходимо разобраться с оставшимися пятью носителями, и всё никак не мог выкинуть из головы мысль, что голубой сарафан физически не мог стать красным.
— Не могло такого быть, — упрямо шептал он, пока окончательно не заснул.
Ночь прошла спокойно, а к утру затяжной дождь полностью прекратился.
Кассета. Глава 2
Примерно в половине десятого утра оглушительно затрещал телефон. Виктор в это время как раз наливал кипяток в кружку с отбитой ручкой и что-то тихо напевал себе под нос. Мужчина отставил закипевший чайник на плитку в подсобке, вышел в зал и водрузил дымящийся сосуд на прилавок. Поднимавшийся над обожжённой керамикой пар лениво смешивался с сигаретным дымом. Вообще-то прокатчик не планировал оставаться здесь на вторую ночёвку подряд, но вчера, после странного инцидента с первой кассетой, его накрыла глухая, свинцовая усталость. Едва коснувшись продавленного дивана и укрывшись поношенным пледом, мастер мгновенно провалился в тяжкий сон. Свет в его полуподвальной кибитке так и горел до самого утра: лампочка под потолком периодически подмигивала — то ли отходил старый контакт, то ли нить накаливания доживала последние часы. Виктор давно собирался вкрутить новую, но вечно не доходили руки, да и банально не хотелось возиться.
Аппарат надрывался требовательно и резко, как умеет только старая советская техника. Недовольно выдохнув, хозяин салона снял тяжелую пластмассовую трубку.
— Слушаю.
— Виктор Сергеевич? Это со станции, АТС-4. У нас тут зафиксирована заявка от вашего абонента… — раздался женский голос, на редкость казённый и равнодушный, свойственный большинству тогдашних телефонисток. — Проводим проверку линии. Пожалуйста, не вешайте трубку.
— Не вешаю.
— Вот и чудно. Скажите, сильные помехи или шумы в канале есть?
Виктор прислушался к мембране. В трубке привычно потрескивало — обычный серый фон прогнивших воронежских кабелей, к которому он за годы притерпелся настолько, что перестал замечать.
— Нет. Всё нормально.
— Ну и славно. Извините за беспокойство.
В ухо ударили короткие, монотонные гудки. Мужчина вернул трубку на рычаг стационарного аппарата и замер у тумбочки, нащупывая в кармане пачку сигарет. Чиркнула спичка, он набрал полные лёгкие едкого дыма и медленно вытолкнул его обратно в полумрак. В голове настойчиво крутилась мысль: никаких жалоб на качество связи он в последние дни не подавал. Хотя в девяносто восьмом году, когда всё линейное оборудование оставалось сугубо совковым и годами нормально не обслуживалось, подобные плановые прозвоны или хаотичные сбои диспетчеров являлись делом абсолютно житейским.
Помещение тонуло в сизом утреннем полумраке. За грязными стёклами приямков уныло моросило; ледяной дождь барабанил отрывисто, и в моменты, когда он ненадолго затихал, в подвале воцарялась гулкая, звенящая тишина, заполнявшая собой углы. На витрине сиротливо белел самодельный плакат «Терминатора-2», размашисто подписанный красным фломастером. Эту афишу прокатчик, как и барахлящую лампочку, вечно забывал заменить более свежими рекламными листами. Канцелярию он обычно покупал в угловом коммерческом ларьке, который держал пожилой армянин по имени Ашот. Они частенько перекуривали вместе, неторопливо толкуя о бытовых трудностях, местном футболе и о том, как беспросветно катится к чертям нынешнее время.
Прихватив кружку, Виктор присел на диван. Напиток оказался горьким и почти безвкусным — на сахаре приходилось экономить. Картонная тара с подкидышами по-прежнему стояла на прилавке: внутри неё оставались пять кассет, а первая лежала отдельно, прямо на пластиковой крышке видеомагнитофона. Мужчина покосился на этот чёрный пластиковый прямоугольник и тут же отвёл взгляд. Вчерашнее наваждение до сих пор сидело в голове, но при дневном свете, пусть даже таком тусклом и осеннем, ночные страхи казались нелепостью. Прокатчик мысленно списал всё на дикое переутомление, хронический недосып и то, что он слишком много времени проводит перед мерцающим кинескопом.
— Может, спросить у Лёхи? — прошептал Виктор себе под нос. — Тот лет пятнадцать ковыряет телевизоры. Уж он-то точно скажет, что это за глюк и бывает ли такое с аналоговым сигналом.
Допив остатки остывшей жижи, он отставил посуду в сторону и переключился на хозяйственные дела. Следовало подмести и помыть затоптанный пол, протереть пыль на прилавке, а затем разобрать стопки на полках — рассортировать коробки, оставленные на перезапись, и проверить те, что числились в прокате. Заодно мастер протестировал рабочие тракты магнитофонов. Рутина заняла немного времени, но помогла отвлечься.
Около одиннадцати часов в подвал забежала вчерашняя соседка, которая всё-таки раздобыла нужный носитель — индийскую мелодраму «Зита и Гита». Вспыхнувшее на обложке название отозвалось внезапным уколом ностальгии: Виктор вспомнил, как в далёком детстве много раз смотрел это кино вместе с матерью. Прошлое глухо отозвалось в груди, словно эхо старого выстрела. Мужчина сделал пометку в амбарной тетради учёта и пообещал клиентке подготовить копию к завтрашнему вечеру.
Разобравшись с текущими заказами, в районе часа дня он решил выбраться наружу. Заперев салон на навесной замок, Виктор осмотрелся. Дождь полностью прекратился, но над городом зависла густая холодная морось. Водяная пыль не падала к земле, а неподвижно стояла в воздухе, мгновенно оседая на лице и одежде. Поплотнее задрав воротник куртки, прокатчик быстрым шагом направился к угловому коммерческому ларьку.
— Привет, дорогой! — Ашот сидел внутри своей застеклённой будки, точно редкая рыба в аквариуме. Внутри киоска ярко горела настольная лампа, отчего торговец казался единственным живым человеком на всей вымершей улице. — Ты чего такой хмурый сегодня?
— Не выспался, — Виктор залез в карман, выгребая пригоршню мелочи. — Две пачки «Примы» и сахар-песок, если остался.
— Сахар есть, всё есть! Кроме денег у людей ничего нет, — Ашот громко рассмеялся, искренне довольный собственной шуткой, и полез куда-то под прилавок. — Слышал, кстати? «Прима»-то с Нового года опять подорожает.
— Слышал.
— Всё дорожает, — философски вздохнул торговец. — Кроме человека. Человек только дешевеет.
Виктор забрал сигареты, кулёк с сахаром и уже развернулся к выходу, когда Ашот окликнул его:
— Слушай, а ты слыхал, что на Железнодорожной опять кого-то откопали?
— В смысле?
— Ну, труп. Там старые бараки под снос пустили, погреб один раскопали, а на дне — кости. Говорят, древние, ещё с войны. Или вообще дореволюционные, никто толком не разобрал. Сказали, на следующей неделе перезахоронят.
— Не слышал.
— А, ну да, ты же без вылазки в своей конуре сидишь. Темнота, — армянин беззлобно покрутил пальцем у виска. — Заходи, если что.
— Зайду.
Вернувшись в салон, Виктор первым делом насыпал сахара в свежую порцию растворимого кофе и устроился за прилавком. Разговор у ларька оставил неприятный осадок. И дело было даже не в жуткой находке, о которой поведал сосед, а в брошенном вскользь слове. «Конура», «подвал» — как ни назови, суть оставалась прежней. Заведение действительно ютилось под землёй. Полуподвал, цоколь — какая, к чёрту, разница. Все эти годы мужчина упрямо убеждал себя, что это временные трудности, он обязательно выкарабкается, а прокат пойдёт в гору. Не пошёл.
После обеда затяжной осенний дождь с новой силой забарабанил по железному козырьку. В помещении стремительно темнело. Прокатчик потянулся к стене и щёлкнул выключателем; лампа пару раз натужно мигнула, но всё же загорелась, заливая комнату болезненным жёлтым светом.
Картонная коробка по-прежнему занимала центр стола.
Виктор снова уставился на подкидыша, долго не отводя взгляда. Глубоко вздохнув, он глухо пробормотал что-то под нос и решительно выудил следующий пластиковый корпус. Объяснить собственный порыв мастер бы не смог: им двигал не рациональный интерес, а глухое подсознательное требование. Словно что-то внутри категорически запрещало останавливаться.
На торце кассеты красовалась аккуратная двойка. Прокатчик толкнул носитель вглубь зажужжавшего видеомагнитофона и направил пульт на телевизор. На экране привычно побежала серая заезженная рябь помех.
И снова перед глазами развернулось то же самое знойное лето: деревянный фасад, раскидистые яблони и кусты смородины. Клеёнка на столе осталась прежней, да и сидела за ним всё та же семья — муж, жена и худенький мальчик. Вот только теперь они не притрагивались к еде. На столе чинно выстроился парадный фарфоровый сервиз и тарелки с нетронутыми порциями, будто люди собрались что-то праздновать. Персонажи сидели абсолютно неподвижно, уставившись прямо в объектив. Никто из них не моргал, не переглядывался и не шевелился. Кадр напомнил обычную семейную фотографию, которую делал каждый за застольем. От странной статичности у Виктора неприятно сжались ребра.
Камера в руках неизвестного оператора едва заметно подрагивала — это угадывалось по микроскопическим колебаниям краёв кадра. Подобный дефект обычно возникает, когда любитель снимает с рук, пренебрегая штативом. Время от времени из динамиков «Рубина» прорывалось дыхание снимавшего. Оно было сбивчивым и тяжёлым, словно человек долго бежал, а теперь отчаянно пытался отдышаться, силясь не выдать своего присутствия.
Женщина сидела в красном платье в белый горошек. Виктор вгляделся в экран и заметил на её предплечье, чуть выше запястья, багрово-жёлтый синяк. Наливающийся желтизной кровоподтёк уже сходил, и это совершенно точно нельзя было списать на дефект старой магнитной ленты или игру воспалённого воображения.
Мальчик продолжал неотрывно гипнотизировать объектив. Его светлые глаза, точь-в-точь как у матери, казались стеклянными. Губы ребёнка были слегка приоткрыты, словно он безуспешно пытался что-то произнести, но не находил сил. Сидящий рядом мужчина положил руки на клеёнку ладонями вниз. Длинные, тонкие пальцы выдавали в нём человека, не привыкшего к тяжёлому физическому труду — скорее музыканта или чертёжника. Глава семейства смотрел в ту же точку, что и остальные: прямо в объектив. Или на того, кто этот объектив держал. То есть в данную секунду — на самого Виктора.
Прокатчик резко ударил по клавише паузы. Поднявшись с продавленного дивана, мужчина подошёл к прилавку и плеснул себе в кружку остывшей воды из алюминиевого чайника. Жажды он не испытывал, но сделал механический глоток, после чего вернулся к мерцающему кинескопу и вновь запустил воспроизведение.
Запись длилась недолго, от силы минут пять. Семья на экране сидела неподвижно, не шевелясь и не меняя поз. Сквозь белый шум плёнки беспрестанно просачивалось тяжёлое дыхание невидимого оператора. Виктор уже собирался остановить кассету, но в какой-то момент его пальцы судорожно вцепились в засаленный подлокотник.
На заднем плане, в тёмном проёме распахнутых дверей дома, стоял силуэт. Высокий человек, укутанный в глухое тёмное одеяние. Чужак держал у груди небольшой прямоугольный предмет. Виктор пригляделся: прижатый к телу аппарат подозрительно напоминал видеокамеру с крошечным, едва заметным красным огоньком индикатора на корпусе. Мастер отмотал ленту на старт и запустил хронику заново. Незнакомец у дверей находился там с самых первых секунд съёмки. Поначалу прокатчик попросту не разглядел его, поскольку всё внимание приковывали к себе застывшие, мертвенные лица за столом. Теперь же присутствие скрытого наблюдателя стало очевидным: фигура в дверях неподвижно замерла и буравила взглядом оператора. Хладнокровно, выжидающе.
— Кто ты такой? — глухо сорвалось с губ Виктора.
Телевизор беззвучно мерцал, отбрасывая на стены подвала синеватые тени.
Виктор досмотрел плёнку до шипящего конца, после чего шумно выдохнул и прикурил сигарету. Недолго думая, мужчина вновь перемотал кассету на начало. На этот раз он вглядывался в детали ещё пристальнее, выискивая любые скрытые зацепки. Затем последовал третий просмотр. Четвёртый. Пятый. Лишь на исходе первого часа непрерывного изучения видеоряда мастер наткнулся на крошечный нюанс, который упорно упускал ранее. У мужчины за столом обнаружилась небольшая, едва различимая татуировка на левом предплечье. Из-за закатанных рукавов рубашки рисунок частично перекрывался складками ткани, да и зернистость аналогового сигнала мешала обзору. Виктор тщетно пытался разобрать контуры, перебирая в голове возможные варианты: пятиконечная звезда, силуэт птицы, блёклая латинская буква. Докопаться до истины на старом «Рубине» не представлялось возможным. Не выдержав нарастающего напряжения, прокатчик потянулся к панели и с корнем вырубил питание телевизора.
Тишина окончательно опустилась на салон. Обогреватель изредка пощёлкивал, а кран в подсобке медленно и размеренно ронял капли с интервалом в три секунды. На улице дождь унялся, и теперь из подвала было отчётливо слышно, как снаружи по водосточной трубе журчит вода.
Виктор размышлял. Следовало всё же набрать Лёху, позвать его в гости и предъявить плёнку профессиональному мастеру. Возможно, тот с ходу подтвердит, что перед ними обычный технический брак, наложение сигналов или дефект магнитной ленты. Либо же разделит недоумение Виктора, когда своими глазами увидит то же самое, и тогда…