Кассета
- -
- 100%
- +
Что тогда? Мужчина не стал додумывать мысль. Надвигающийся вывод казался слишком диким и попросту не умещался в голове.
Виктор поднялся и решительно направился к тумбочке. Сняв пластмассовую трубку, он быстро набрал знакомый семизначный номер. В мембране зазвучали длинные, монотонные гудки. Мастер прождал около полуминуты, но на том конце провода никто не откликнулся. Вернув аппарат на рычаг, Виктор бессильно опустился на стул и принялся массировать виски ладонями. Голову сдавило тупой, изнуряющей болью. Хроническое переутомление брало своё, а перед глазами плыла серая пелена.
Мужчина твёрдо решил уйти прямо сейчас: запереть заведение и отправиться на проспект Революции. Дома можно принять горячий душ и лечь спать в нормальную постель, а не мучиться на чертовском диване, где ржавые пружины всю ночь безжалостно впиваются в рёбра. На свежую голову, уже завтра, разобраться с этими странными кассетами будет куда проще. Или вовсе не возиться, а вышвырнуть картонную коробку к чёртовой матери.
Накинув куртку, он отодвинул тяжёлый засов и потянул ручку на себя. В лицо мгновенно ударил ноябрьский воздух. На улице давно воцарилась темень, хотя стрелки часов едва пересекли отметку в пять вечера. Фонари вдоль дороги горели через один — привычная картина для этой окраины. В конце безлюдного квартала, у киоска Ашота, одиноко теплился жёлтый огонёк настольной лампы.
Виктор задержался на бетонной ступеньке и закурил. Сигаретный дым смешивался с туманом, лениво поднимался над козырьком приямка и таял в сырости. Мимо входа торопливо прошла женщина, ведущая на поводке маленькую лохматую собаку неизвестной Виктору породы. Пёс покосился на человека у подвала и глухо, предупреждающе зарычал. Хозяйка нервно дёрнула ремешок и прибавила шаг.
— И вам добрый вечер, — негромко произнёс Виктор в пустоту.
Он затянул сигарету ещё раз и швырнул окурок в лужу. Мужчина уже собирался захлопнуть дверь и повесить замок, как его взгляд зацепился за непонятный символ на дверном косяке входа. На краске рамы темнела, едва заметная царапина. Виктору показалось, что это какой-то намеренно оставленный знак, высеченный чем-то острым. Наклонившись ближе к косяку, он внимательно всмотрелся.
На косяке была отчётливо выведена цифра «7».
Его передёрнуло от отчётливого понимания: здесь творится что-то неладное. Нацарапанный знак возник на косяке явно не случайно и совсем не вчера. Царапина выглядела свежей, обнажённый металл под краской ещё тускло поблёскивал, но сами края повреждения уже успели слегка окислиться. Вчера этого следа на двери точно не было — Виктор обладал профессиональной наблюдательностью и обязательно обратил бы внимание на подобный изъян.
Мужчина резко шагнул обратно в тамбур, захлопнул створку и до упора загнал тяжёлый засов. Прислонившись спиной к холодной стене, он долго замер в темноте, слушая, как в грудной клетке бешено колотится сердце.
Взгляд прокатчика был прикован к кухонному столу, на котором высилась злополучная коробка. Внутри картонной тары оставались ещё четыре нетронутые кассеты с маркировкой от тройки до шестёрки на торцах. А теперь на дверном косяке проступила семёрка. Что вообще должен был означать этот числовой ряд?
Виктор не находил ответов и совершенно не представлял, как реагировать на происходящее. Глубоко под рёбрами крепло липкое, упрямое предчувствие: всё это послание адресовано конкретно ему.
Окинув беглым взором погружённый в полумрак зал, мастер приблизился к прилавку. Извлекая кассеты одну за другой, он принялся дотошно изучать саму коробку. На самом её дне обнаружился аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги. Клочок лежал там изначально, однако в эту секунду Виктор готов был поклясться чем угодно, что при первом утреннем осмотре тара пустовала. Он ведь лично перетряхивал картон, заглядывал во все углы и убирал старые газеты — никакого мусора на дне оставаться не могло.
Развернув находку, мужчина обнаружил всего три слова, выведенные тем же каллиграфическим почерком и абсолютно тем же чёрным маркером: «Смотри. По порядку». Он торопливо покрутил бумагу в пальцах, проверяя оборотную сторону, но та оказалась чистой. Ни подписи, ни даты, ни малейших зацепок — только короткий печатный приказ.
От столкновения с этой иррациональной паранормальщиной руки у мастера мелко задрожали. Виктор поспешно сунул записку обратно в коробку. Однако на смену первому испугу неожиданно пришла глухая, глубинная злость. Его откровенно взбесило, что кто-то неизвестный решил втянуть его в эту извращённую игру: подбросил чужие семейные хроники, изуродовал косяк у входа. Эти твари что, ведут за ним скрытое наблюдение? Досконально знают его рабочий адрес, салон и распорядок дня? Кому вообще понадобилось устраивать эту чертовщину?
Мужчина ещё раз медленно обвёл глазами знакомое помещение. Самодельный прилавок, колченогие стулья, блёклые афиши на стенах — ничего странного, всё привычно до последней трещины. Вот только гнетущее ощущение чужого присутствия больше не отпускало. Казалось, та самая посторонняя видеокамера с крошечным красным огоньком на корпусе прямо сейчас исправно работает, фиксируя и записывая на плёнку уже не прежних операторов, а каждое движение самого Виктора.
Щёлкнув выключателем, Виктор опустился на диван и уставился на собственное отражение в потемневшем телевизионном экране. Разглядеть черты лица в полумраке подвала было почти невозможно, но мужчина и не пытался. Прокатчик просто сидел неподвижно, не зная, как поступать дальше. Размытый серый силуэт в глубине кинескопа идеально транслировал его внутреннюю опустошённость. Мужчина не испытывал ни голода, ни желания курить, ни сонливости, но всё равно лёг и натянул поношенный плед. Он крепко зажмурился, силясь поскорее провалиться в забытьё, перечеркнуть этот жуткий вечер и дождаться наступления утра. Завтра он обязательно дозвонится Лёхе. Завтра они вместе попытаются разобраться с кассетами и той чертовщиной, что творится вокруг.
Но сон не шёл.
Виктор беспокойно ворочался с боку на бок, взбивал подушку, сбрасывал плед и снова натягивал его до подбородка. В мыслях упрямо крутились вырезанная на косяке семёрка и три коротких слова на клочке бумаги: «Смотри. По порядку». Кто это сочинил? Когда успел? Почему листок не обнаружился сразу, когда картонную тару перетряхивали в первый раз? Ведь мастер отчётливо помнил: внутри не оставалось ничего, кроме вороха старых газет. Теперь же записка лежала на виду. Было ощущение, что листок появился из неоткуда.
Прокатчик рывком подскочил на кровати и уселся. Потерев лицо ладонями, он закурил прямо в темноте. Огонёк сигареты тлел тусклым красным свечением. В стекле выключенного «Рубина» зеркально отразилась та же самая точка. Точь-в-точь как индикатор на камере неизвестного наблюдателя, застывшего в дверном проёме на видеозаписи. Мужчина вглядывался в этот блик на экрана, чувствуя, как внутри все переворачивается. В полуподвале на столько было тихо, что безмолвие словно давило на сознание, не давая спокойно дышать. Скрип половицы, щелчок остывающего радиатора, стук капель неисправного крана в каморке — казался теперь опасным. Словно кто-то ожидал во темноте подвала, когда Виктор закроет глаза.
Виктор докурил, тщательно затушил окурок в пепельнице и вновь опустился на подушку. Он укутался в шерстяную ткань по самую шею. Сердце по-прежнему испуганно колотилось где-то в районе горла, но накопившееся за день изнурение постепенно брало верх. Мужчина прикрыл веки и заставил себя дышать медленнее, глубоко и ровно. За грязными окнами приямков снова шумно зарядил плотный ноябрьский ливень, и этот монотонный гул немного утихомирил нарастающую паранойю. Шум воды заглушал страх. Однако кран в подсобке продолжал настойчиво ронять тяжёлые капли. Виктор принялся мысленно вести им счёт и сам не заметил, как в районе сотого или сто первого удара окончательно провалился в сон — чёрный, глухой и лишённый сновидений.
Кассета. Глава 3
Следующий день тянулся серо и вязко, точно скисшее молоко.
Виктор изо всех сил старался игнорировать странную коробку. Утром он намеренно передвинул её на самый край прилавка и прикрыл сверху старой газетой, которую так и не удосужился дочитать на прошлой неделе. Бумага уже начала желтеть по краям, намертво пропитавшись пылью и табачным дымом. Крупный заголовок на первой полосе гласил: «Переговоры продолжаются: Россия и МВФ». Прокатчик понятия не имел, чем закончились те политические дебаты, да и знать не желал. Единственное, что его сейчас по-настоящему заботило, — чтобы подкинутая тара с проклятыми носителями лишний раз не маячила перед глазами.
Этим днём работы мастеру хватало. В подсобной каморке скопились четыре кассеты, владельцы которых ждали свои заказы как минимум вторые сутки. Разложив пластиковые корпуса на столе, он извлёк каждый из бокса и принялся методично запускать процесс дублирования. Виктор понимал и чувствовал специфику кинопроизводства как никто другой. Он искренне любил кинематограф, особенно ценил картины семидесятых и восьмидесятых годов, хотя и более ранние классические ленты порой оставляли в нём глубокий след. И всё же главное предпочтение мужчина всегда отдавал Новому Голливуду. На картонных корешках сегодняшней стопки пестрели знакомые названия: «Титаник», на блёклой упаковке — «Апокалипсис сегодня», а рядом ютилась «Зита и Гита» с нарисованным слоном, которого кто-то из соседских детей успел небрежно разрисовать синим фломастером. Последний фильм находился в дешёвом стандартном боксе из-под чистой плёнки VHS, но на самом пластиковом торце белела наклейка с надписью «Сияние».
Загнав кассету с «Титаником» в первый аппарат, Виктор запустил второй плеер с чистой лентой на запись. Обе головки натужно зажужжали — знакомо, ровно, без технических сбоев. В полуподвале воцарились привычный покой и тишина. Гудели лишь протяжные механизмы магнитофонов, да изредка от резких порывов ветра жалобно дребезжало грязное стекло витрины. А за окнами приямков вновь зарядила монотонная ноябрьская морось.
Откинувшись на спинку стула, прокатчик высоко задрал подбородок и принялся медленно, с наслаждением втягивать в себя едкий папиросный дым. Созерцая покрытый трещинами потолок, он невольно поймал себя на том, что мысли опять возвращаются к спрятанному под макулатурой подкидышу. Вчерашний ночной просмотр второй плёнки засел глубоко под рёбрами, словно ржавая заноза. Чёрный силуэт, застывший в дверном проёме частного дома с каким-то неопределённым аппаратом в руках, не давал покоя. Чужак на видео стоял неподвижно на заднем плане и буравил взглядом объектив. Причём смотрел он не сквозь линзу и не на испуганного оператора, а целиком и полностью на самого Виктора, будто заранее знал, кто именно включит эту запись через семь лет.
Виктор попытался отмахнуться от навязчивого наваждения. А что, если это обычный любительский фильм? Или чья-то малобюджетная короткометражка? Когда портативные видеокамеры стали доступными, чуть ли не каждый второй принимался снимать домашние документалки или пробовал себя в режиссуре. Возможно, всё увиденное — просто глупый розыгрыш, попытка кого-то напугать. Насмотрелись на ночь Хичкока и давай штамповать собственные ужастики. Мужчина криво улыбнулся. Пока эти спасительные доводы крутились в голове, он изо всех сил старался переключить внимание: перевёл взгляд на часы, на скопившуюся под прилавком пыль, развернулся и уставился на капающий в подсобке кран. Он делал что угодно, лишь бы снова не смотреть на коробку.
На первой кассете царило разгар лета. Все выглядели счастливыми, шумно лопали арбуз. Но сарафан, бывший сначала голубым, внезапно стал красным, а на руке женщины проступил багровый синяк. На второй записи обстановка резко изменилась. Тот же самый деревянный дом, те же лица, но люди уже не притрагивались к еде, хотя тарелки ломились от порций. Персонажи сидели абсолютно неподвижно, застыв мертвенными изваяниями, точно на старой фотографии. И свет — там был совершенно иной свет.
Виктор внезапно осознал главную деталь: съёмка велась в разное время года. Трава и листва на кустах смородины во втором сюжете заметно потускнели, тронутые первой желтизной. Значит, на экране разворачивался уже конец августа или даже сырой сентябрь. Между двумя сюжетами пролегли не часы и не дни, а долгие недели, а то и месяцы. Кто-то намеренно и систематически фиксировал будни этой семьи. И это точно не был близкий знакомый или родственник. Какой-то маньяк регулярно возвращался к чужому порогу и хладнокровно вёл скрытую съёмку.
От этого вывода у Виктора похолодели пальцы. Он торопливо прикурил новую папиросу, с корнем вырубил питание всех видеомагнитофонов и косо зыркнул на чертову тару под газетой.
— Третью кассету я вообще трогать не стану, — непреклонно буркнул он себе под нос.
Требовалось перевести дух, выйти на свежий воздух и всё хорошенько обдумать. Мастер порывался дойти до ларька Ашота, чтобы купить ещё табака, но, немного помешкав, так и остался сидеть в подвале. Напоследок он всё же запустил плееры, возвращаясь к прерванной работе — заказы сами себя не сделают.
Около пяти часов вечера, когда серое небо за узкими окнами окончательно затянула глухая чёрная пелена, мёртвую тишину взорвал звонок.
Виктор к этому моменту как раз завершил дублирование «Титаника» и собирался вскипятить алюминиевый чайник. Телефонный аппарат детонировал настолько резко и оглушительно, что мужчина сильно вздрогнул, едва не выронив зажигалку. Нервно сглотнув, он медленно шагнул к разрывающейся надрывным треском тумбочке.
— Алло.
— Виктор Сергеевич? Это АТС-4. Опять вас беспокоим.
Голос принадлежал вчерашней телефонистке. Тот же казённый, равнодушный тембр, но теперь в нём угадывалась странная натянутость, словно женщина сама не понимала, зачем её заставили сделать этот звонок.
— Слушаю, — ответил Виктор. Внутри неприятно заскребло.
— Проводим плановую проверку линии. Скажите, вы сегодня замечали какие-нибудь перебои со связью? Возможно, шумы, сильный треск или посторонние голоса в канале?
— Посторонние голоса? — переспросил он, нахмурившись.
— Ну, при техническом сбое линии иногда накладываются друг на друга, и абонент слышит чужие разговоры. У вас подобного не наблюдалось?
— Нет. Никаких голосов. Линия работает нормально. — ответил мужчина с недопониманием ситуации.
На том конце провода повисло молчание.
— Хорошо. Извините за беспокойство.
В трубке раздались короткие отрывистые гудки.
Виктор ещё с минуту стоял у тумбочки, удерживая ладонь на остывающем пластике аппарата. Происходило явное беззаконие: второй подозрительный прозвон за двое суток. В действиях АТС сквозила пугающая настойчивость, но прокатчик никак не мог связать факты воедино и нащупать причину своей тревоги. На душе остался мутный осадок, какой бывает после затяжного дурного сна.
Вернувшись в каморку, он залил заварку крутым кипятком. Извлёк из помятой пачки сигарету и закурил, отрешённо разглядывая мутное стекло витрины, за которым монотонно моросил сырой ноябрь. Не торопясь допив чай, мастер решил, что пора всё-таки выбраться наружу и прогуляться до коммерческого ларька.
Воздух на улице оказался насквозь пропитан сыростью и холодом. Со стороны железной дороги тянуло характерным маслянистым запахом шпал. А аромат опавших листьев, не мог перебить этот индустриальный дух. Над домами окраины неподвижно висела серая водяная пыль. Виктор глубоко вдохнул, ненадолго зажмурившись, после чего сунул руки поглубже в карманы куртки и зашагал к перекрёстку.
Угловой киоск, как обычно, оставался единственным ярким пятном в унылом, погружённом во тьму закоулке. Изнутри окошка лился тёплый оранжевый свет. Ашот сидел на табурете с дымящейся сигаретой в зубах и лениво перелистывал свежий выпуск газеты «МОЁ!». Заметив соседа, торговец аккуратно сложил воронежский вестник и приветливо заулыбался.
— О, сосед! Привет, дорогой! Опять «Приму» и сахар будешь брать?
— «Приму», — кивнул Виктор. — И, если есть, что-нибудь к чаю.
— К чаю печенье «Юбилейное» имеется, пачка почти свежая. Сейчас найду, подожди.
Пока лавочник шуршал под прилавком, со стороны трамвайных путей подошла женщина. Виктор узнал её мгновенно. Это была та самая соседка, которая утром приносила на перезапись индийскую мелодраму. На вид ей было около сорока; уставшее от вечных бытовых забот лицо, поношенный бежевый плащ и наспех повязанный на голову платок. В руках у неё была авоська, забитая пустыми стеклянными банками.
— Ой, Виктор Сергеевич, — запыхавшись, произнесла она. — Как хорошо, что я вас встретила. Думала завтра специально забегать. Вы переписали мою кассету?
— Всё готово, — кивнул Виктор. — Завтра утром приходите, забирайте.
— Ох, спасибо вам огромное. Вы меня прямо спасаете.
— Спасатель? — хмыкнул Ашот из глубины своей будки. — Ты, Валентина, ему деньги плати, тогда он не только спасать будет. А то у него всё в долг да в долг.
— Деньги с получки будут, обязательно занесу.— пообещала женщина.
Армянин махнул рукой:
— Знаем мы вашу получку, третью неделю уже ждём. Беги давай, а то автобус уйдёт.
Валентина с улыбкой посмотрела на Ашота, согласно кивнула, развернулась и поспешила к остановке. Виктор лениво провожал её взглядом. Соседка шла тяжело, заметно прихрамывая на левую ногу. Её тёмный силуэт быстро растворился в наползающем тумане, и лишь белая сетка-авоська ещё какое-то время смутно мелькала в ноябрьских сумерках.
— Хорошая баба, — вздохнул Ашот. — Мужа нет, троих пацанов на себе тащит. И ничего, крутится как-то.
— Все крутятся, — безучастно отозвался Виктор.
— Все, да не все! Некоторые сидят без вылазки в подвале и целыми днями кино смотрят, — заулыбался торговец. — Да ладно тебе, брат, шучу я!
Виктор усмехнулся. Забрав с прилавка пачку «Примы» и упакованное в кулёк печенье, он направился обратно к своему заведению. Ашот крикнул ему вдогонку:
— Заходи завтра вечером, у меня «Арарат» есть!
— Чего? — обернулся прокатчик.
— Коньяк, дорогой! Настоящий, армянский. Брат из Еревана прислал.
— Разбогател, что ли, брат твой?
— Зачем разбогател? Это просто подарок. Короче, ты заходи, посидим по-соседски, выпьем.
Мужчина приветливо махнул рукой в знак согласия. Настроение впервые за двое суток немного улучшилось — сквозь гнетущую пелену последних мистических событий пробилось что-то простое, живое. А ведь и правда, стоило завтра заглянуть к Ашоту и выпить грамм сто. Он ведь не пил уже несколько месяцев.
В салоне по-прежнему царили тишина и покой, и лишь периодически подмигивающая лампочка под потолком нарушала эту монотонность. Обогреватель работал на совесть: после промозглой улицы в нагретом помещении было особенно уютно. Виктор снял потёртую куртку, повесил её на спинку стула и не спеша заварил себе очередную порцию чая. Хотелось бы, конечно, кофе, но жестяная банка пустовала уже несколько дней. Мужчина аккуратно развязал шуршащий пакет; в воздухе мгновенно распространился густой, приятный запах ванили. Давно он так себя не баловал. Отправив в рот печенье, он принялся медленно разжёвывать его, наслаждаясь забытым вкусом, после чего сделал глоток обжигающего чая. Следом съел ещё одно. Виктор лениво изучил взглядом полку с фильмами, прикидывая, какую ленту запустить для фона, чтобы не сидеть в глухой тишине.
Но в этот момент в дверь резко постучали.
Виктор не торопясь направился к выходу, отодвинул засов и потянул ручку на себя. На пороге стояла Тамара.
Ей исполнилось тридцать три года. Невысокая кареглазая брюнетка со стрижкой каре, она носила аккуратные очки и вечно поправляла выпадающий локон, упрямо болтавшийся перед глазами. Женщина работала в библиотеке на улице Остужева. Раз в неделю она неизменно заглядывала в подвал к Виктору, чтобы взять в прокат старое советское кино или классические зарубежные ленты. «Служебный роман», «Осенний марафон» и «Вокзал для двоих» гостья одалживала по нескольку раз — настолько ей нравились эти сюжеты. Платила Валентина всегда исправно, а плёнки возвращала строго в срок, целыми и аккуратно перемотанными. Иногда она подкармливала прокатчика: приносила домашние пирожки с капустой или картошкой. Между ними определённо теплилось скрытое чувство, в природе которого оба никак не могли разобраться. Они тянулись друг к другу, но признаться напрямую не решались, а может, сознательно оттягивали этот момент. Перед Виктором словно выросла невидимая стена, которую он не находил в себе сил разрушить. Мужчина не умел объяснить это даже самому себе. Возможно, внутри сидел глухой страх, или он искренне считал, что не заслужил подобного тепла. А скорее всего, мастер попросту привык к затворничеству и напрочь забыл, как впускать кого-то дальше порога своей конуры.
— Проходи, — пригласил Виктор. — Я как раз свежий чай заварил.
Тамара переступила порог, удерживая в руках увесистый свёрток из фольги, и протянула его хозяину:
— Это тебе, с пылу с жару, с капустой. Ты совсем исхудал, на велосипед стал похож. Ешь давай.
Виктор бережно перенял угощение. Принимая сверток, он случайно коснулся своими грубыми, загрубевшими от пайки пальцами её нежной и прохладной ладони. От фольги повалил густой, одуряюще приятный аромат выпечки. Так пахло в далёком детстве, когда по выходным на кухне возилась мать.
— Спасибо тебе огромное, — тихо произнёс он и едва узнал собственный голос, ставший непривычно мягким. — Присаживайся, чай уже готов.
— Я буквально на минутку, Вить. У меня смена только до восьми, нужно успеть вернуться в библиотеку.
Тамара всё же прошла вглубь зала, устроилась на самом краешке колченогого стула возле прилавка и внимательно посмотрела на мужчину. Виктор налил заварку в чистую кружку. Эту посуду он берёг как раз для редких гостей — она всегда сверкала чистотой и хранилась отдельно, на верхней полке, рядом с жестяной банкой. Женщина обхватила фаянсовые бока ладонями, пытаясь отогреть озябшие пальцы. Влажный пар лениво поднимался к её лицу, и в этой полупрозрачной дымке черты Тамары смягчались, становясь удивительно родными и домашними. Виктор поймал её взгляд, и в мыслях промелькнула робкая догадка, что ему до безумия приятны эти редкие минуты безмолвного уединения.
— Ты кому-то настырно звонил вчера весь день? — прервала тишину гостья. — Я пыталась до тебя набрать, но телефон постоянно выдавал короткие гудки.
— Со станции звонили, — Виктор отвёл глаза в сторону. — Из АТС-4. Проверяли линию. Мы с ними буквально минуту поговорили, не больше.
— Проверка линии? Два дня подряд? Странно.
— Да чёрт их знает, что у них там стряслось на АТС.
Помешивая чай в кружке, Тамара молчала и смотрела на Виктора.
— Не хочешь говорить — не говори. Но я же вижу, что ты сам не свой. Заперся в этом подвале, света белого не видишь. Может, хоть в воскресенье выберемся куда-нибудь? Ненадолго.
Виктор затих, но внутри замешкался, стараясь не подавать вида. В воскресенье он собирался… что-то делать, может разбирать чужие кассеты, копировать заезженные фильмы или просто тупо лежать на продавленном диване… Но никакого внятного плана в голову не приходило.
— Я не знаю. У меня тут дел накопилось, Том. — выдал он.
— Дела у него… Если соберёшься с мыслями — позвони. Номер мой знаешь.
Она допила чай медленными глотками и на секунду задержала на Викторе взгляд. В её глазах читалось привычное тепло, но в них была и осторожность. Так смотрят люди, которые уже обжигались в прошлом и страшатся повторения, но Виктору она доверяла как никто другой на всём свете.
— Спасибо тебе огромное за пирожки. Очень люблю твою стряпню, — искренне сказал мужчина.
— Пожалуйста. Только доешь их сразу, а не маринуй в углу до плесени. Я убежала, а то боюсь опоздаю.
Тамара привычным движением поправила воротник пальто и покинула полуподвал. Виктор аккуратно затворил за ней створку, провернул засов и остался стоять, устало прислонившись лбом к холодному дереву. Он глубоко вдыхал густой аромат свежей выпечки, смешавшийся с едва уловимым шлейфом дешёвого женского парфюма. В груди впервые за долгое время потеплело. Это робкое ощущение ломало привычную внутреннюю пустоту, но пугало прокатчика ничуть не меньше, чем подброшенные к дверям зловещие кассеты.
Конец ознакомительного фрагмента.