Пятый угол

Анна посмотрела на часы.

— Без пяти семь, — ответила она.

Мужчина, получив ответ, не ушёл. Он стоял и смотрел на неё, чуть склонив голову набок. Взгляд у него был странный, не безумный, не агрессивный, а какой-то изучающий. Будто он видел Анну не первый раз.

— Я вас знаю, — сказал он вдруг. — Вы лечили моего сына.

Анна удивилась. Через её кабинет прошли сотни детей за эти годы, и она давно привыкла, что родители запоминают её лучше, чем она их. Но этого мужчину она точно никогда не видела. Она бы запомнила такое лицо.

— Возможно, — ответила она осторожно. — А как ваша фамилия, может, я вспомню?

Он замялся и проигнорировал вопрос. Чуть подался вперёд и спросил:

— А вы сейчас куда едете, если не секрет?

Холод пробежал по всему телу. Вопрос был вроде бы безобидным, но в его манере речи что-то заставило её насторожиться. Будто с этим мужчиной что-то было не так. Вроде бы не угроза, угрозы она не чувствовала. > Но это неприятное чувство давило на неё почти физически.

— В Острогожск. По работе, — ответила она.

Мужчина прикрыл рот ладонями и начал смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Он запрокинул голову и захлопал в ладоши, как будто аплодировал артисту на сцене. Люди вокруг начали оборачиваться. Анна отшатнулась, не понимая, что происходит.

— Острогожск! — выкрикнул он сквозь смех. — Хороший город! Очень хороший! Вам понравится. Очень понравится.

Безумец пятился спиной к выходу и смотрел на Анну, продолжая смеяться. Но резко поменялся в лице: улыбка исчезла, лицо стало унылым, руки опустились. Он посмотрел на неё долгим пустым взглядом, от которого у неё побежали мурашки по коже. После он развернулся и затерялся в толпе, как будто его и не было. Из ступора её вывела кассирша, которая спросила направление у Анны. А та молча протянула документы. В ответ она быстро получила билет и свои документы назад.

— Женщина, побыстрее, автобус через пару минут уже отправляется, — поторопила кассирша Анну.

Анна выскочила из здания вокзала и с платформы, с которой отправлялся её автобус, услышала:

— Острогожск! Посадка заканчивается! — громко кричала билетёрша.

Зайдя в автобус, Анна увидела, что людей не так много, и выбрала себе место. Она уселась. Автобус тронулся с вокзала точно по расписанию, в семь утра. Анна сидела у окна, прислонив голову к холодному стеклу, и наблюдала, как город за окном постепенно сменяется на пригород, а после и вовсе на серые ноябрьские равнины. Дома сменились заборами, а заборы сменились голыми полями, и вскоре за окном не осталось ничего, кроме чёрной пашни, перелесков и низкого осеннего неба.

В салоне было полупусто. Пара бабушек с мешками о чём-то негромко переговаривались на заднем сиденье. Мужик в телогрейке, севший на остановке у рынка, сразу заснул и теперь тихо похрапывал, уткнувшись лицом в воротник. Молодая женщина с ребёнком на руках сидела через проход. Ребёнок хныкал. Она его укачивала и что-то тихо напевала. Анна пробежалась по ним взглядом и отвернулась к окну.

Человек с вокзала так и не выходил у неё из головы. Он всё ещё стоял у неё перед глазами. Она вспоминала его смех, хлопки в ладоши и странный взгляд. Глаза были пустые, но при этом смотрел он цепко, как будто видел её насквозь. «Вам понравится...». Что это за чушь? Что понравится? Город? Интернат? Она мысленно отругала себя за то, что позволила какому-то городскому сумасшедшему забить ей голову. У неё впереди работа и много дел. И нет времени на глупые страхи.

Анна достала из портфеля блокнот и взглядом пробежалась по заметкам. Интернат номер четыре, сорок два воспитанника, жалобы на ночные страхи и бессонницу, описания фигуры в углу. Она вспомнила слова Веры и заведующего, что местные врачи не справляется. Получается, случай действительно очень сложный. Анна начала набрасывать план работы. Общий осмотр, беседы с воспитателями, а далее индивидуальные приёмы. Она любила работать системно. Это её успокаивало и придавало уверенности в работе с пациентами. Когда есть план, проще контролировать ситуацию. А когда контролируешь ситуацию, ничто не может помешать тебе закончить работу.

За окном автобуса пробегали нескончаемые поля. В это время года небо висело так низко, словно давило всей своей тяжестью на плечи. Казалось, что солнце ушло далеко за горизонт и больше никогда не вернётся. Голые деревья вдоль трассы стояли, как тёмные скелеты, потерявшие свою пышность буквально вчера. Изредка вдалеке мелькали небольшие деревни — по несколько домов с покосившимися заборами. Анна наблюдала за пейзажами и думала о том, как люди, живущие здесь, привыкли к тишине. Тишина, которая не успокаивает, а давит.

Она утонула в своих мыслях и практически задремала, но в это время автобус наехал на яму и сильно подпрыгнул. Анна вздрогнула и огляделась, поправила свой портфель и заодно проверила, всё ли на месте. А после она снова закрыла глаза.

В этот раз сон быстро её настиг. Он был коротким, но глубоким. Самих снов она не видела, просто провалилась в темноту. А когда открыла глаза, автобус уже подъезжал к Острогожску. За окном мелькали низенькие дома с облупленными фасадами и пустые улицы. Только на остановке стояла одинокая фигура. Это был мужчина в тёмном пальто. Он поднял руку, и автобус остановился.

Выйдя из автобуса, Анна глубоко вздохнула. Воздух тут был не такой, как в Воронеже. Он был влажным и холодным, пронизывал тело до самых костей. А запах угля витал в каждом глотке воздуха. Такой запах обычно доносился от старых котельных, от подвалов или домов, которые отапливались печами. Ей этот запах был родным с детства.

Мужчина в тёмном пальто подошёл к ней быстро и протянул руку. Он был невысокого роста. Из-за того что он был без головного убора, виднелись залысины. А глаза бегали, будто он что-то потерял. Руку пожал резко, сухо и сразу отдёрнул.

— Анна Дмитриевна? Я директор интерната. Николай Петрович. Добро пожаловать к нам в Острогожск.

— Здравствуйте, — ответила Анна, отметив про себя, что он не смотрит ей в глаза. Его взгляд всё время убегал куда-то в сторону. То на автобус, то на дорогу, то на собственные ботинки. Нервничает или боится. Или и то, и другое.

— Машины у нас, к сожалению, тут нет, — продолжал он, переминаясь с ноги на ногу. — Интернат на другом конце города. Но тут идти минут двадцать, если напрямик.

— Я люблю ходить пешком, не переживайте.

Они направились по улице. Оглядываясь по сторонам, Анна поймала себя на мысли, что райцентр выглядит так же, как и сотни таких же городов по всей стране. Двухэтажки и трёхэтажки, покрашенные в оранжевый, с потрескавшейся краской, которая местами потемнела. Лужи на асфальте. Пустые витрины с выцветшими плакатами. А у продовольственного магазина стояла очередь. Женщины, старуха с авоськой и мужчины в восьмиуголках. Всё, как и везде. Люди из очереди проводили Анну долгими и тяжёлыми взглядами. Она почувствовала эти взгляды спиной.

Николай Петрович говорил без умолку. Жаловался на финансирование, на нехватку кадров, на то, что дети впечатлительные. И ещё уточнил, что впечатлительными они стали из-за этой новой истории. Анна перебила его:

— Что за история?

Он замолк. Потерев себе лоб, подышал в кулак и ответил отводя свой взгляд:

— Да так. Ничего конкретного. Старое здание, вот и мерещится всякое. Сами понимаете.

Анна ничего не сказала, но мысленно зафиксировала, что директор что-то скрывает. И это что-то явно связано со зданием. Она сама ещё не понимала, что именно, но профессиональное чутьё у неё включилось.

Пройдя ещё сто метров, они свернули за угол, и интернат вырос перед ней как-то неожиданно. Большое трёхэтажное здание, окружённое голыми тополями. Окна были большими и грязными. Вокруг — железный забор, а за ним пустой двор с покосившимися скамейками и ржавыми турниками. На крыльце их встречали дети. Мальчик и девочка лет девяти. Они не играли и не бегали, а просто стояли и наблюдали за Анной и директором, когда те шли к ним. В их глазах не было детского любопытства, они смотрели как-то по-взрослому и тяжело, что Анна сразу отметила для себя. Может, это был страх, подумала она, но тут же отогнала эту мысль.

Они зашли в здание. Их встретил большой вестибюль с лестницей наверх. Николай Петрович поздоровался с детьми, которые шли мимо, и сказал, что им с Анной нужно на второй этаж. Ступени поскрипывали под ногами, звук гулко разносился по зданию, как в колодце. Запах в интернате чуть отличался от больничного. Но чем выше они поднимались, тем сильнее он смешивался с ещё одним. Это был слабый, еле уловимый запах старых книг и сухой извёстки. У Анны проскользнула мысль, что так обычно пахнет там, где редко проветривают, но часто моют полы.

Второй этаж встретил длинным коридором, очень высокими потолками и рядом дверей с каждой стороны. Крашеные стены были местами в трещинах, в них проглядывала старая, более тёмная краска. Пол устилал линолеум в серую клетку, местами протёртый до дыр. Шаги Анны отдавались от стен лёгким эхом. В конце коридора хлопнула дверь, послышался детский смех и тут же затих. Было ощущение, что его кто-то специально остановил. Анна обратила внимание, что директор, идущий немного впереди, старается не смотреть по сторонам. Он явно чувствовал себя неуютно в этом коридоре.

Когда они проходили мимо одной из дверей, им встретилась воспитательница. Это была женщина лет пятидесяти, полноватая, но не сильно, в сером халате и с пучком тёмных волос на затылке. В руках у неё была стопка постельного белья. Увидев директора с незнакомой гостьей, она остановилась и поправила очки.

— А, Николай Петрович, — сказала она, переводя взгляд на Анну. — А это, стало быть, терапевт из Воронежа? Нам звонили, предупредили. Я Галина Степановна, старшая воспитательница. Можно просто Галина.

Галина улыбнулась открыто, но устало. Анна сразу заметила, что эта женщина не боится смотреть в глаза, в отличие от их директора. Также она отметила, что у воспитательницы очень доброе лицо. То лицо, которое располагает к себе с первого взгляда.

— Очень приятно, — сказала Анна. — Анна Дмитриевна.

— Вы, наверное, с дороги устали. А Николай Петрович вас, небось, уже по всему интернату протащил, всё показал. — Она бросила короткий взгляд на директора, и в этом взгляде Анна прочитала что-то среднее между упрёком и снисхождением. — Вы, Анна Дмитриевна, если что понадобится, сразу ко мне обращайтесь. Я здесь двенадцать лет, знаю каждую щель. И детей всех знаю. Они хорошие, вы не думайте. Просто напуганы очень.

— Я как раз хотела поговорить с вами, — сказала Анна. — О детях. О том, что здесь происходит.

Галина Степановна кивнула и попросила подождать буквально пару минут. Ей нужно было отнести постельное бельё в подсобку. Когда она скрылась за одной из дверей, Николай Петрович переступил с ноги на ногу, посмотрел на часы и сказал, что у него ещё дела по административной части. Анна не стала его задерживать, ведь она уже поняла, что в целом он не сможет ей помочь. А если и поможет, то точно не по части детей и сложившейся ситуации, не то что Галина Степановна.

Вернувшись примерно через минуту, воспитательница вытирала руки о халат и предложила Анне пройти в комнату отдыха персонала. Комната была небольшая, но уютная, с диваном, креслом, столом и электроплиткой, на которой стоял чайник. На стене висела очень старая фотография. На ней был запечатлён интернат в день открытия: дети с цветами, серьёзные лица учителей, а на фоне — чистые стены здания. Галина Степановна включила плитку, проверила воду в чайнике, достала кружки и банку с заваркой.

— Вы спрашивайте, Анна Дмитриевна, — сказала она, усаживаясь на стул. — Я скрывать ничего не буду. Мне самой важно, чтобы вы помогли. Мы тут уже с ног сбились.

Анна приступила к вопросам, которые давно крутились у неё в голове. Спрашивала не спеша, так как не хотела давить на человека, который, кажется, единственный здесь был готов вести открытый диалог и ничего от неё не таить. Галина Степановна рассказала всё, что знает, но пока поверхностно. Дети в интернате в основном из неблагополучных семей. Есть, конечно, и сироты. Возраст у всех разный, от семи до четырнадцати лет. Распорядок дня у них был стандартный: занятия, прогулки, тихий час, отбой в десять вечера. В целом до последнего времени всё шло как обычно и спокойно. Но примерно месяц назад начались непонятные странности.

— Сначала один мальчик, Никита, пожаловался, что ночью в углу кто-то стоит, — рассказывала Галина Степановна, помешивая чай. — Мы подумали, что это обычный кошмар. С кем не бывает. Успокоили, свет оставили. Потом ещё двое. Потом ещё. А неделю назад Леночка Смирнова, девочка из третьей спальни, перестала разговаривать. Просто проснулась утром и молчит. И до сих пор ни слова. Врачи смотрели — говорят, физически здорова. А она молчит и только в угол смотрит.

Анна что-то помечала себе в блокнот, но больше старалась слушать. Она задала ещё несколько вопросов. Ей было интересно, как дети ведут себя днём, как кушают, как общаются и контактируют между собой. Воспитательница рассказывала в подробностях, и постепенно перед Анной начала вырисовываться картина. Это была не обычная массовая истерия или массовый страх. В обычных случаях всегда есть индуктор — тот, кто первый начинает рассказывать страшную историю или случай, а остальные начинают подхватывать и верить в неё вместе. Но здесь не было зачинщика, и дети из разных групп, которые не так часто пересекаются, описывают тоже самое. Словно они все вместе видели что-то реальное.

— А вы сами когда-нибудь замечали что-то необычное? — спросила Анна.

Галина Степановна помолчала. Её рука с ложкой замерла над кружкой. Она опустила взгляд, и Анна поняла, что попала в точку.

— Не знаю, можно ли это считать за что-то необычное, — сказала воспитательница медленно. — Но однажды, когда я дежурила ночью, я шла по коридору и услышала, как в одной из спален дети разговаривают. Я хотела зайти, успокоить, но остановилась у двери. Они говорили не между собой. Они говорили с кем-то ещё. С кем-то, кто им отвечал из угла.

— И вы не вошли?

— Не смогла, — сказала Галина Степановна и подняла на Анну глаза. — Мне стало так страшно, что я просто отошла. До сих пор стыдно.

Анна ничего не ответила. Она сделала ещё пометку в блокноте и закрыла его.

— Завтра я хочу начать индивидуальные беседы с детьми, — сказала она. — И ещё. Вы не могли бы принести мне рисунки детей? Любые, какие есть. Чем больше, тем лучше.

Галина Степановна кивнула. Анна поблагодарила её за чай и откровенный разговор. Встала и вышла из комнаты отдыха. Оставшись одна в коридоре, она на мгновение остановилась, прислушиваясь. В здании было очень тихо, только где-то на первом этаже мерно тикали настенные часы.

Вечером, после того как интернат затих, в окнах потух свет, а дети улеглись спать, Анна сидела в своей комнате за столом и перебирала заметки. В блокноте было написано несколько фамилий, на которые указала Галина Степановна. Она думала, с кем из детей начать работать. Она продумывала план контакта с ними. Если они не пойдут на контакт, нужно по-другому выстраивать мосты. Рисунки. Игра. Просто присутствие. Иногда детям, пережившим травму, нужно, чтобы кто-то просто сидел с ними рядом. Не задавая вопросов. Анна умела это делать

Глава 3.

Анна проснулась от тишины после первой ночи в интернате. Такой тишины никогда не бывает в городе. Обычно в Воронеже за окном всегда что-то шумит: трамваи, машины и соседи за стеной. А тут была гробовая тишь, только где-то внизу, на первом этаже, монотонно тикали большие настенные часы. И даже они не нарушали безмолвие, а делали его ещё гуще и тяжелее. Анна села на кровать и спустила ноги. Ступнями она ощутила ледяной холод, который пробежал по всему телу. Голова была тяжёлая, в глазах ещё стоял туман рваного сна, осевшего у неё в памяти обрывками.

Длинный коридор второго этажа интерната. Тёмный, без окон и дверей. Только серые стены и пол, уходящие куда-то в глухую темноту. Анна шла, хотя ноги вообще не слушались. Она увидела во тьме кого-то, кто ждал её. Он стоял и не двигался. Анна не могла разглядеть лица, только силуэт. Высокий, размытый, как помехи на экране телевизора.

Она взялась руками за лицо, потёрла виски пальцами и медленно помотала головой. Это просто сон. Хватит. Усталость, чужая обстановка и гнетущая атмосфера. А вчера был сложный день, дорога и новые знакомства. Сегодня новый день, рабочий. Она должна быть в форме.

Медленно потянувшись и размяв шею, Анна направилась к окну. За окном был всё тот же конец сентября. Голые ветки тополей, осеннее небо. На дворе стояли старые облезлые скамейки, турник, а ветер гонял по выцветшей траве сухую листву. И ни души. Только у крыльца сидел мальчик, тот самый, которого она видела вчера. Он сидел на прежнем месте, обхватив колени руками, и смотрел куда-то вдаль, за забор, за деревья, будто там было что-то очень важное. Анна недолго постояла и понаблюдала за ним. Ей хотелось выйти и сесть рядом, поговорить и спросить напрямую, что же он там видит. Но она решила сделать это позже, сегодня нужно двигаться по расписанию.

Одевалась она быстро. Поверх накинула вязаный свитер под горло и белый халат, снизу — чёрная строгая юбка. Стандартная униформа. Анна проверила карманы халата, чтобы не забыть блокнот с ручкой. Всё на месте. Она подошла к двери, открыла её и вышла в коридор.

Второй этаж встретил вчерашней тишиной, запахом хлорки с примесью старой извёстки. Дневные лампы вдоль потолка были выключены, и, несмотря на утренний свет, в полумраке стены казались очень серыми и вязкими. Анна проходила вдоль закрытых дверей спален. За одной было слышно тихое бормотание, ощущение, что воспитательница кого-то отчитывала. За другой было тихо, только поскрипывала кровать да слышались чьи-то лёгкие шаги. Анна медленно спустилась на первый этаж. Часть детей уже завтракала, как раз у неё было время на то, чтобы осмотреться.

Каждую комнату она внимательно осматривала. Классная комната, там, где проходили уроки: стояли парты, висела доска, и мелом на ней было написано расписание. В углу стоял большой, старый глобус с протёртым до дыр экватором. А рядом находилась небольшая библиотека, в которой было несколько стеллажей. На полках стояли учебники, русская классика и детские книги с цветными обложками. Внутри Анна почувствовала знакомый запах. Тот самый, который стоял и в её университетской библиотеке, где она готовилась к сдаче экзаменов много лет назад. Его нельзя было ни с чем спутать. Запах старой бумаги, пыли и немного древесины.

Направившись дальше по коридору, она увидела большую дверь. Это был актовый зал. Зал был не слишком огромный, но вместительный. Несколько рядов стульев, у стены — старое пианино. Видно, что к нему давно никто не прикасался, слой пыли был слишком большой. Анна провела пальцем по клавишам, оставив за собой серую полосу. Она вытерла палец о халат и направилась дальше осматривать интернат.

Вернувшись к лестнице, она решила заглянуть в столовую, где завтракали дети. Длинные столы, на которых стояли тарелки с кашей и кружки с чаем. Дети сидели группами: кто-то болтал, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. За одним из столов, отдельно, сидели двое — мальчик и девочка. Те самые, которых вчера встретила Анна на крыльце здания. Они между собой не разговаривали, не смеялись и не смотрели по сторонам. Просто ели кашу, медленно и устало, будто выполняли скучную работу. Анна поздоровалась с поварихами, взяла кружку чая и села за соседний стол, наблюдая за ними краем глаза.

Первый контакт с травмированными детьми нельзя было форсировать — она это понимала слишком хорошо. Сначала дети должны привыкнуть к Анне, к её присутствию, чтобы она не воспринималась ими как чужая. Она не спеша пила чай, не чувствуя его вкуса, и думала о том, что сегодня нужно сделать. План был уже сформирован, только нужно правильно расставить приоритеты. Для начала — собрать больше информации о детях, не пытаясь выпытывать у них всё напрямую, а поговорить с Галиной Степановной ещё раз, но уже предметно. Посмотреть рисунки ребят и начать вести записи по каждому ребёнку, кто обращался с жалобами. Она хотела найти того мальчика, Никиту, который первый увидел фигуру в углу комнаты.

После завтрака столовая опустела. Начинался обычный день: дети разбрелись по занятиям, а самых младших забрали воспитатели. Анна закончила пить чай и решила сходить в комнату отдыха для персонала, чтобы поговорить с Галиной Степановной. По прибытии Галина Степановна уже была там — сидела за столом и перебирала какие-то бумаги. Она увидела Анну и подняла голову. Она попыталась улыбнуться Анне, но это было больше похоже на кривляние, словно воспитательница хотела показать радость, но сил на неё уже не осталось. Анна достала блокнот, села напротив и без долгих предисловий перешла к делу.

— Галина Степановна. Прежде чем начнем, вы не могли бы принести рисунки ребят, в особенности тех детей, которых мучают кошмары? Это сейчас очень важно для начала работы.

Воспитательница кивнула и встала, поправив халат.

— Безусловно, Анна Дмитриевна. Я собрала целую папку, специально откладывала, когда узнала, что вы приедете. Дайте немного времени.

Галина Степановна вышла из помещения, а Анна осталась сидеть, наблюдая за обстановкой в комнате отдыха. Даже в приглушённом свете было видно, как пыль ещё витала в воздухе, поднятая уходом Галины. Анна встала и немного прошлась по комнате, обдумывая детали того, что увидела в столовой. После её взгляд медленно упал на фотографию, которую она уже видела, но не придала ей особого значения. День открытия интерната: дети с цветами и учителя с серьёзными лицами. Но все лица были светлыми и радостными. Совсем не похожими на тех, кого она видела сегодня в столовой. Анна вглядывалась в каждое лицо ребёнка и пыталась понять, что же изменилось за последнее время, раз даже дети перестали радоваться.

Через несколько минут дверь приоткрылась и в комнату зашла Галина Степановна , в руках у неё уже была пухлая картонная папка, перетянутая старой бельевой резинкой. Она аккуратно положила её на стол, а сама направилась обратно на своё место.

— Вот, собирала с последнего месяца. Там и карандаши, и краски. Я не стала сортировать, всё подряд сложила. Вы уж сами посмотрите, вам виднее, что к чему.

Так как Анне нужно было всё изучить досконально и как можно быстрее, она сразу же принялась за дело. Она сняла резинку и раскрыла папку. Стопка рисунков была весомой, но безобразно разложенной. Запах графита и дешёвой акварели ударил Анне в нос. Она начала перебирать листы, раскладывая их на столе. Первые рисунки ничем не отличались от обычных детских работ: обычные домики с треугольными крышами и трубой, из которой валил дым, а в углу листа — солнце с лучами во все стороны. Деревья с пышной зеленью наверху и тёмно-коричневыми стволами внизу, на одном из которых сидела птица, которая больше походила на букву «М». Далее — машина с квадратными колёсами, девочка с огромным синим бантом и собака с непропорционально большой головой. Обычные рисунки с обычными детскими сюжетами. Цвета на них тоже не выдавали никакого тревожного тона. Всё как обычно у здоровых детей.

Анна начала немного ускоряться и перекладывать лист за листом, взгляд бегло проскальзывал по рисункам, выхватывая основные детали. И вдруг она замерла. Взгляд застыл, глаза Анны округлились. На следующем рисунке было что-то другое, не то, что она видела до этого. Лист был закрашен почти целиком в тёмно-серые тона, густым и плотным цветом, будто ребёнок пытался заштриховать всё пространство. А в самом низу, у края, виднелась небольшая фигура. Человек с круглой головой и палочками вместо рук стоял, задрав голову куда-то вверх, а над ним свисало что-то чёрное, бесформенное, похожее на силуэт. Края этого силуэта были неровные, а посередине виднелись две точки, которые, на взгляд Анны, изображали глаза. Внутри что-то перевернулось, холодок пробежал по спине, и она отложила рисунок в сторону, потянувшись за следующим.

На следующем листе было почти то же самое: криво нарисованная спальная комната, кровати, окно, а в углу, заштрихованная чёрным, стояла фигура. Но уже вытянутая, с очень длинными руками, свисающими почти до самого пола. На кровати лежал маленький, закутанный в одеяло человечек с огромными глазами. Так ребёнок, наверное, хотел нарисовать себя. Но на лице у нарисованного человечка застыло выражение ужаса. Анна даже на мгновение задержала дыхание и резко перевела взгляд на Галину Степановну.