- -
- 100%
- +
— Да... Было. — кивнула Софья Андреевна. — В шестидесятых. Я была намного моложе. Мой муж, Григорий Иванович, был одним из строителей этого интерната. Он вообще построил много чего в Острогожске. Руки, конечно у него были золотые. — Она замолчала, а взгляд ускользнул на одну из фотографий, которая висела на стене. Лицо её на мгновение смягчилось. — Он меня туда и устроил. Я была одна из первых воспитательниц нового интерната. Я очень люблю детишек, своих нам Бог не дал, так я и чужим была рада не меньше.
София Андреевна вздохнула, морщинистыми руками поправила платок на голове. Анна её не торопила. Она понимала, что старушка пытается прожить то, о чем не говорила ни с кем уже много лет.
— И что произошло? — Спросила Анна тихо.
— Дочка, сейчас я тебе скажу то, что ты уже сама видишь. Сначала один из мальчиков заболел. Я не помню, как его звали. Кажется Сережка. Он начал рисовать мелом и углем на стенах странную фигуру с двумя глазами. Говорил нам, что кто-то в углу стоит по ночам. Я не придала тогда этому значения. Потом второй, Колька. Его я помню, он был сыном наших знакомых, которые утонули в Дону. А потом и девочки. — Старушка остановилась, по ней было видно, что она пытается вспомнить детали и нюансы, которые возможно помогут Анне. — Они все начали рисовать чертиков в углу. Без рогов и хвостов, только силуэт и глазища. Мы испробовали тогда всё, с Воронежа так же приезжали разные специалисты. Мы не могли найти причину. Мы решились и пошли к директору. Который всё сослал на массовую истерию, он не хотел решать эту проблему. Будто он, что-то знал. Одна из девочек... — София Андреевна запнулась и поджала губы. — Одна девочка говорила, что он её завет, что мы её не уберегаем и он её заберет.
На несколько минут повисла тишина, и только треск печи отщелкивал секунды. Анна хотела спросить, но боялась. Что же случилось с той девочкой. Но понимала, что ответ ей может совсем не понравиться.
— А что потом? — спросила она наконец.
— После детей отправили в лагерь на целое лето и начался крупный ремонт. Директор сменился, пришел молодой, который ничего по этому поводу не знал. Постепенно все забылось и стерлось. Никто даже не вспоминал. Кроме меня.
Старушка смотрела Анне в глаза и в этом взгляде не было ничего, что означало страх или жалость. Только спокойная, выдержанная горечь человека, который давно перестал ждать ответов.
— Анна, ты же за этим пришла? Пойми одно дочка, я тебе не дам никаких ответов, я до сих пор не знаю, что это было. Но я сама поверила в этот страх вместе с детьми. Я сама видела.... Видела, что-то в углу.
У Анны пробежал холодок по спине, она сжала одну руку в кулак и вжалась немного в кресло.
— Я понимаю, София Андреевна. Но может, что-то есть, что может нам помочь?
Анна рассказала кратко о том, что детям начало помогать, когда она забирает их к себе спать. О том что взрослых, этот "Дядя" боится.
— Нет, Анна, он вас не боится. Я делала ровно тоже самое. Я спала с шестью детьми в комнате. Но спустя неделю, я начала сама его слышать.
Анна побледнела, она смотрела на старушку и не могла поверить, что всё что она делала пустая трата времени. И что сама может оказаться на месте Софии Андреевной.
Старушка встала. Посмотрела на комод в углу комнаты.
— Сейчас дочка, есть у меня кое-что, что возможно может тебе помочь. Но я не уверена.
Женщина наклонилась открыла комод и достала несколько бумаг, старых и пожелтевших.
— Возьми. Это муж приносил мне ещё когда строили это здание, я не знаю, что всё это может значить, но вдруг это тебе поможет.
Анна взяла бумаги, и стала разглядывать. Старые потертые бумаги, которые на складках уже поменяли свой цвет. Развернув листы, она прочитала: "НКВД 1937 год....". Часть текста была уже стерта временем. "Допрос 135. Семья Ст....". И так весь текст, где то было четко выделено пару слов, а где то остались лишь буквы, которые не соберешь даже в целые слова.
— Спасибо большое, София Андреевна. Вы мне очень помогли.
— Больше я ничего не знаю, — сказала старушка. — Увы...
Анна аккуратно убрала листы бумаги в блокнот, чтобы не помять. Она понимала, что разговор окончен. Но старушка настояла на то, чтобы она осталась и хотя-бы просто с ней посидела и попила чаю с пирожками, которые она вот-вот напекла. Анна не отказалась. Но попросила разрешения выйти.
На улице погода была теплой, Анна вышла, даже не стала застегивать пальто. Она достала сигарету, которую сперла у слесаря утром и закурила. Она вдыхала дым, и с каждой затяжкой внутри становилось спокойнее, по крайней мере ей так казалось. Она стояла на крыльце, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдала за тем, как ветер гоняет по двору сухие листья. Анна думала о том, что только что услышала от Софии Андреевны. Она рассуждала и понимала, что её метод не работал. Это лишь временная заглушка, перед тем что ей ещё предстоит пережить. Анна думала, что она нашла способ, как защитить детей, а на самом деле она просто повторяла чужой путь из прошлого. И финал этого пути ей точно показали. София Андреевна не сошла с ума, не погибла, но что-то в ней надломила эта история. Что-то осталось в тех шестидесятых годах, в той самой комнате где она спала с детьми.
Анна докурила, затушила окурок о землю и сунула его в карман. Её привычка с детства, что мусорить на улице — плохо и некрасиво. Она вернулась в дом и почувствовала, как ароматный чай из луговых трав тянулся от самой гостиной до входной двери. Внутри София Андреевна раскладывала по тарелкам пирожки. Они были румяные, небольшого размера с начинкой из капусты и картошки с грибами. Анна присела на свое место и они начали чаепитие. Старушка немного рассказала ей про Острогожск, про мужа Григория Ивановича, где он что строил. Вспомнила годы техникума и как они убирали поля. Она не хотела поднимать опять тему интерната, по ней было видно, что она устала и не хочет возвращаться к этим страшным событиям своей жизни.
Когда чай в кружке кончился, а пирожки были съедены, Анна засобиралась. София Андреевна проводила ей до калитки и на прощание взяла ее за руку. Пальцы старушки были грубыми и теплыми, как прогретая солнцем земля.
— Дочка, ты мне очень напоминаешь меня. Главное дорогая моя, не бойся. — сказала она тихо, но очень заботливо. — Страх. Это далеко не поражение. Поражение, это когда ты перестанешь бороться. А ты ни когда не опустишь руки. Я это вижу по твоим глазам. С Богом дочка.
Анна хотела отблагодарить Софью Андреевну, но слова застряли где-то в горле. Она просто кивнула, и сжала ладонь старушки и направилась обратно в сторону интерната. Она услышала, как калитка позади неё скрипнула на прощание. Анна шла по улицам и размышляла, как поступать дальше. Какие есть варианты, чтобы сдвинуться дальше с места. Внутри она прокрутила слова Никиты, который попросил не покидать их. И она с уверенностью ответила, что не бросит их пока не решит, что тут происходит. Последние слова старушки, дали ей сил и уверенности. Но самое страшное ещё впереди и Анна это прекрасно понимала.
Она шла по Острогожску, и наступающий вечер провожал её тишиной. Фонари между улицами в частном секторе вообще не горели. Только в центре города, до которого ещё нужно было дойти. Но на улице ещё не было темно, солнце от заката ещё окрашивало всё вокруг в оранжевые краски. Где-то вдалеке лаяли собаки, через улицу, кто-то жег костер, от которого дым валил по всему частному сектору, а запах жженой сухой травы бил по носу.
Анна прошла водонапорную башню, миновала закрытый гастроном и вышла к центральной улице, где недалеко от неё уже был интернат. Фонари уже горели желтым тусклым светом, прямо под себя. Анне было легко, и тревожные мысли которые она прокручивала периодически, приходили волнами, но не застревали на всё время. Анна подумала, что она не очень хочет возвращаться в интернат. Потому внутри, она должна быть самой сильной и смелой. Она должна поддерживать воспитательниц, улыбаться и быть мамой для детей, и защищать их от того, что их преследует. Создавать впечатление, что всё вроде бы под контролем. Но это не так. Сейчас она просто хотела позволить себе просто быть, на этой пустой улице. Просто идти и дышать. Жить.
Чем ближе Анна подходила к зданию интерната, тем отчетливее давала себе отчет о том, что страх, который она испытывает последние дни, сильно изменился. Он не исчез, он приобрел новую форму, он перестал быть парализующим. Теперь он был похож на холодный огонь, который периодически загорался внутри. Он не грел, но давал ясность. Главное сейчас в её голове, это правильно продолжить работу, найти зацепки, поговорить с оставшимися людьми. Создать связь между тем, что уже у неё есть на руках. Все, то что происходит, не может появиться из неоткуда, где то есть тайна, которая скрывается годами, десятилетиями, а может даже и веками.
Когда Анна подошла к воротам территории интерната, было уже темно. В окнах горел свет, а на втором этаже в комнате отдыха персонала, двигался силуэт. Анна аккуратно толкнула калитку и вошла во двор. Под ногами сырая земля, чередовалась вместе с тонким слоем льда, который хрустел оглушительно громко. Анна поднялась на крыльцо и открыла тяжелые входные двери.
В коридоре стояла обычная тишина интерната в вечернее время. Только часы издавали монотонный звук на всё здание. Анна сразу же направилась в комнату отдыха персонала, где видела силуэты с улицы. Поднимаясь по скрипучей лестнице, она снимала пальто. Войдя во внутрь комнаты, она видела, что Галина Степановна вместе с Никитой и Леной трапезничали. Анна выдохнула и улыбкой прошла к ним. У детей на лице появилась радость, а Галина Степановна аккуратно кивнула Анне, показав, что в её отсутствие всё было хорошо.
— Вы вернулись, — сказала Леночка, обнимая Анну. — Я вас очень ждала.
Анна прижала ребенка к себе, и почувствовала, как она нужна здесь, детям, Галине Степановне, интернату.
— Я же обещала, — тихо сказала Анна, гладя Лену по волосам. — Я буду с вами пока вы не перестанете бояться.
Она подняла глаза на Галину Степановну, и та едва заметно улыбнулась в ответ. Анна вдруг почувствовала, как внутри что-то ослабло. Тугая пружина, которую она сжимала весь день, наконец отпустила. Она была на своём месте. И что бы ни ждало её завтра, сегодня она была нужна здесь. Никита подошел к Анне и протянул ей конфету.
— Никита, ты чего кушай сам.
— Нет, это всем раздавали, я не стал есть и оставил для вас. — Никита стоял перед ней с вытянутой ладошкой на которой лежало лакомство.
— Ты ж мой хороший.
Анна взяла конфету, и аккуратно подтянула Никиту к себе. И приобняла его.Галина Степановна попрощалась с ребятами и Анной и направилась отдыхать к себе домой.
— Спасибо, Галина Степановна, что посидели с детьми.
— Отдыхайте. Если что, на втором этаже, в комнате директора есть телефон. Звоните мне. Все номера записаны там же, в книжке.
Они кивнули друг другу и Галина Степановна покинула комнату.
Глава 9
Интернат медленно просыпался. В коридорах стояла ещё ночная тишина, только часы на первом этаже нарушали этот покой. За окнами стояла предрассветная синева, когда тени становятся более четкими, а темнота уступает место свету. Снега ещё не было, но земля промерзала, и трава хрустела под ногами, когда кто-то проходил мимо. За забором, в частном секторе, где-то неподалёку был слышен звук заведенного мотоцикла, он затарахтел и уехал куда-то в сторону центра. На голых ветках тополей, пересвистывались синицы, а выше в бледнеющем небе тянулся к югу клин поздних уток, пока мороз не сковал последнюю воду.
В котельной жизнь уже давно кипела. В этом время года, она вообще уже не останавливалась. Холода наступали и Михалычу приходилось дежурить сутками в котельной, чтобы здание не остывало. В каморке Михалыча, рядом с котельной, зазвенел будильник. Николай потянулся и потер лицо. Он сразу направился чтобы заправить котел топливом. Открыл дверку чана, закинул во внутрь несколько лопат угля и около дюжины дров. Михалыч сейчас часто смешивал топливо, потому что уголь давно не привозили. Утробный гул котла набирал силы и расходился по трубам, как кровь по венам.
В комнате отдыха персонала уже сидела Галина Степановна перед маленьким ночником., который был в форме гриба. Он остался ей с тех времен, когда она ещё работала в яслях. Она сидела и перебирала пуговицы, это была её привычка, которая успокаивала и настраивала на день. Она доставала их из коробки по одной и раскладывала на столе. Черные к черным, деревянные к деревянным. Галина делала это медленно, будто собиралась с мыслями и просыпалась в этот момент. Она заметила одну пуговицу, коричневую. У неё был обломленный край. Воспитательница внимательно на него посмотрела под лампой и покрутила в руках. Но вместо того чтобы вернуть её в коробку, она положила в карман своего халата. Она ссыпала все остальные обратно, закрыла крышку и убрала коробку на тумбочку. Туда, где она всегда и стояла. Поправила платок и вышла в коридор, чтобы прожить свои последние рабочие дни в интернате.
Анна ещё спала в своей комнате, вместе с детьми. Дети так же спали на одной кровати, а женщина на раскладушке. В комнате было душно, от чего Лена скинула с себя одеяло. Никита спал спокойно и безмятежно, свернувшись калачиком. Анна спала так же глубоко, как и дети, без сновидений, и впервые за несколько дней её сон был по-настоящему спокойным.
Николай Михайлович вышел во двор, натянув на голову старую шапку. Он закурил и стоял у двери в котельную, разглядывая как светлеет небо. Ветер относил сигаретный дым в сторону. Он подумал о том, что они обсуждали с Анной и что она совсем не похожа на других. Но он не делал из этого ни каких выводов. Просто мысли пробежали пока он был занят сигаретой и небом. Он посмотрел на топор который лежал у пеньков и решился заняться заготовкой дров после завтрака. А пока интернат только просыпался.
Первый звук, который услышала Анна, был голос Галины Степановны. Он доносился откуда-то из коридора. Она будила детей и помогала им заправлять кровати за собой. Анна открыла глаза и осмотрела комнату. Уже было довольно светло, солнце поднялось и теперь заливало пол косыми полосами. Лена и Никита ещё сопели в кровати. Лена лежала поперек с раскинутыми руками, а Никита так же свернутый калачиком где у стенки, только один затылок торчал из-под одеяла. Анна осторожно поднялась с кровати, стараясь не скрипеть раскладушкой, и подошла к столу. Блокнот так же лежал, где она его и оставила вечером. Рядом с ним лежали несколько пожелтевших листов, которые София Андреевна ей вчера передала.
Она взяла в руки бумаги и аккуратно села у окна. Вчера когда она пыталась рассмотреть хоть что-то на этих листах, она так и не разглядела, только обрывки фраз и цифр. Но сегодня, при дневном свете, проступали буквы, которые она вчера не замечала, и можно было хоть что-то понять. Она водила пальцем по строчкам и разглядывала каждое слово. "НКВД...", "1937 год...", "допрос ...", "семья...". И очень много дат, которые настойчиво напоминали о том, что здесь что-то произошло. О чем не принято было говорить.
На другом листе, в самом углу была надпись. Которая заставила Анну почувствовать внутри холод. "Приговор приведен в исполнение...". И ниже было написано несколько имен и фамилий, которые было тяжело разобрать, как ни всматривайся. Эта надпись была не напечатана, как все остальные, а была написана от руки. Подпись, а точнее закорючка которая от неё осталась, была похожа на прописную заглавную буку "Д". Анна не стала долго смотреть на эти бумаги потому что с тем, что здесь происходит нет ни какой связи. А забивать себе голову прошлым, которое здесь возможно было, ей просто на просто не хотелось. Она убрала эти листы в блокнот, без задней мысли, будто понимала, что эти листы возможно ей ещё пригодятся.
Дети зашевелились и начали просыпаться. Никита сел на край кровати и потёр свои глаза. Лена улыбнулась, когда увидела Анну и немного потянулась. Дети чувствовали себя спокойно и в безопасности. Но Анна понимала, что это не будет продолжиться долго и нужно было, что-то предпринимать, потому что помимо Никиты и Лены, есть и другие дети, которые в такой же опасности. Просто те дети, ещё не пострадали так сильно, как те которые сидели на кровати рядом с Анной. Это был лишь вопрос времени.
После завтрака, примерно через полчаса, Анна передала детей Галине Степановне, а сама решилась пойти к директору. Она хотела решить все вопросы, которые касаются увольнения Галины Степановны и узнать знает ли он, что здесь уже происходит то, что происходило много лет назад. Анна подошла к двери директора и постучалась. Из-за двери послышалось приглушенное "войдите".
Директор сидел за столом, в выцветшем пиджаке и перебирал какие-то бумаги. Увидев Анну, он на секунду замер и внимательно посмотрел ей в глаза. После отложил в сторону документы и жестом пригласилеё сесть напротив него.
— Анна Дмитриевна, здравствуйте! Проходите, присаживайтесь. Чем вам обязан?
Анна села на стул. В кабинете было душно, пахло табаком и старой мебелью. На стене висела карта Острогожского района, а на подоконнике стоял пыльный графин с водой, который судя по всему давно никто не трогал.
— Здравствуйте, Николай Петрович. Я хотела с вами обсудить Галину Степановну.
Директор снял очки, достал платок из кармана и принялся протирать их.
— А что случилось с Галиной Степановной?
— Вы же её увольняете. Я хочу понять, почему.
— Ну, знаете, — он надел очки обратно и направил свой взгляд куда-то в угол кабинета, — всему свое время. Галина Степановна уже не молода. Ей уже трудно справляться с нагрузкой и дети сейчас сложны, и ситуация в целом. Сами же видите.
— На мой взгляд, она справляется на много лучше других, — сказала Анна. — Дети к ней тянутся. Она знает подход к каждому из них. Кроме неё, помощи мне не оказал здесь практически никто. Она всегда рядом и даже сама ночует ради детского покоя.
Директор поморщился, от слов Анны, словно ему было неприятно это слушать. Он взял в руки лист бумаги, повертел его и положил обратно.
— Ну вы же понимаете, что это стандартная её работа. Она её выполняет, да. Но есть же ещё штатное расписание, приказы. Я же не все тут решаю.
— А кто решает? Давайте я пойду туда?
Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на страх или испуг. Совсем на немного. После он обратно опустил глаза на стол.
— Анна Дмитриевна, давайте с вами на чистоту. Вы приехали недавно, человек тут новый. Вы не знаете всех обстоятельств и нюансов. Да, я понимаю, вы переживаете. Это очень похвально. Но есть вещи, в которые вам лучше не лезть.
— Я не пытаюсь никуда лезть, я лишь хочу, чтобы человек, который работает здесь лучше и больше всех, остался на своем месте.
— Поймите, сверху сказали, я подписал бумаги. — сказал он показывая пальцем вверх. — может возраст, а может и другие причины. Я не знаю. Честно.
Анна молча смотрела на него, и не верила ни единому его слову.
— Хорошо, я вас услышала. У меня есть ещё вопрос, он касается детей и то что приходит сейчас. Мне сказали, что раньше здесь уже такое происходило. Что вы об этом знаете?
Он поднял снова ручку со стола и начал вертеть её в пальцах.
— Я слышал давно какие-то разговоры, — сказал он неосторожно. — Но это же все слухи сами понимаете. Я в них никогда не верил и вам не советую. Детям просто нужен покой, а вы вместо этого расспрашиваете про какие-то старые истории.
— Я просто пытаюсь понять, с чем мы имеем дело Николай Петрович. Не более.
— А я пытаюсь делать свою работу, — он уперся ладонями в стол и посмотрел Анне прямо в глаза. — Что и вам советую.
Анна встала.
— Спасибо, что уделили время.
— Не за что. Если понадоблюсь — заходите.
Анна покинула кабинет и чуть ли не хлопнула дверью, но вовремя вспомнила, что здесь находятся дети. Внутри всё кипело, в висках стучало. Он ничего не сказал конкретного. Но то, как он себя вел, как он смотрел. Это говорило о многом. Тем более для Анны это было сильным знаком, как для человека, который всю жизнь работает с людьми. Он что-то явно знал или догадывался. И сам же боится этого.
Анна решила сходить до столовой и попить кофе. Дети уже давно все позавтракали и разошлись по занятиям. Галина Степановна сидела в столовой одна, за столом персонала и пила чай. Увидев Анну, она приветливо кивнула. Анна попросила кофе у поварихи и с кружкой направилась к воспитательнице.
— Ну, что? Как поговорили?
— Никак, — Анна села рядом. — Он юлит. Я не верю ему. Рассказывает о приказе свыше и якобы не знает причин.
Галина Степановна глубоко вздохнула и помешала чай.
— Я же говорила, Анна Дмитриевна. Тут так всегда. Никто ничего не знает, ни кому ничего тут не нужно. А кто действительно хоть что-то знает, молчат и не лезут. И правильно делают. Себе дороже.
Анна подняла глаза на воспитательницу. Ей хотелось спросить: а вы? вы что-то знаете? Но внутри она не могла этого сделать. Галина Степановна для неё была единственным человеком, которому можно было здесь доверять. И она сильно не хотела рушить это доверие подозрениями.
День прошел спокойно, это наверное впервые с её приезда. После обеда в интернате наступил тихий час. Анна была у себя в спальне, разбирала заметки. Никита и Лена спали вместе с другими детьми, Анна решила, что детям не стоит нарушать стандартный распорядок дня. Так же она понимала, что им не стоит привыкать к ней и им стоит лучше оставаться в своей среде. Мир не остановится, если даже она отойдет на несколько шагов.
После тихого часа, она решила забрать детей и сходить с ними на прогулу. Двор встретил их прохладным ветром и низкими облаками. Дети игрались, бегали вокруг турника, собирали листья и показывали их Анне, как будто это были их драгоценности. Никита нашел в листьях желудь и начал дразнить Лену, на что та забрала у него желудь из рук и спрятала себе в карман. Анна смотрела на детей и у неё было чувство легкости. Но стоит посмотреть на интернат и вспомнить глаза Никиты в момент страха. Сразу же внутри все сжималось, а всё тело начинало пульсировать.
Анна заметила, как за углом интерната, кто-то передвигался, то в одну сторону, то другую, держа что-то в своих руках. Анна пригляделась, а это был слесарь Николай. Она сказала детям, что сейчас вернется, и пошла в сторону Михалыча.
— Добрый день, Николай Михайлович.
— Анна Дмитриевна, здравствуйте.
В руках у слесаря был топор, которым он рубил пеньки.
— Вы дрова заготавливаете?
— Да, угля мало привезли в прошлый раз. Пока что ещё раз не привозили, приходиться, как то выкручиваться, чтобы дети не мерзли. А вы чего? Погулять вышли?
— Я с детками, они вон бегают, играются.
— Ааа, это надо. — он поправил шапку, которая ему налезла на глаза.
— Я к вам может попозже забегу. Если вы меня конечно впустите погреться.
— Впущу, куда я денусь-то. — заулыбался Михалыч.
— Тогда до скорого.
— Давайте.
Анна хотела поделиться со слесарем, то , как она поговорила с директором. Ей казалось, что он её поддержит. Она вернулась к ребятам. Дети пожаловались, на то что начали замерзать и Анна их сразу же отвела в интернат.
На улице медленно темнело. Анна отвела детей в игровую комнату, дала им бумагу и карандаши. Никита сразу сел за стол и принялся рисовать. Он схватил по привычке черный карандаш, покрутил его в пальцах, рассмотрел внимательнее и отложил. И выбрал другой. Он рисовал дом, дерево, а сверху над ними желтое солнце с длинными, как паучьи лапки, лучами. Анна смотрела на этот рисунок и внутри радовалась маленькой победе. Лена села рядом с Никитой. Долго ковырялась в карандашах и выбрала зеленый. Она долго рисовала, высунув кончик языка, стараясь вывести каждую линию. Она рисовала птицу, которая сидела на ветке.
Наступил вечер. Анна сводила детей в столовую на ужин и после отвела детей в свою спальню. Она не хотела оставлять их одних, пока была ещё возможность их забирать. Они посидели, попили ещё чай, Анна прочитала детям сказку и она заснули. Никита уснул моментально, а Лена прижалась к нему спиной и почти сразу закрыла глаза. Анна посидела рядом с ними, наблюдая, как они спят. Потом откинулась в кресле и листала свой блокнот. Перечитывала записи, смотрела, что она могла упустить. Глаза внимательно бегали по её врачебному подчерку, пока буквы не начали расплываться. Она не заметила, как заснула.
Темнота была очень плотной. Анна стояла внутри этого мрака и не могла увидеть даже собственного тела. Воздух пах сырой землей и чем-то странным, больше похоже на протухшее мясо. Она сделала шаг и под ногой что-то чавкнуло. Женщина наклонилась и попробовала рукой, это была сырая земля. Звук от шага был глухой, будто она находилась в каком-то закрытом помещении. Она немного попятилась и упёрлась спиной в стену. Камень был грубы и неотесанным. Жутко холодным и скользким от влаги.