Между ударами

Глава 1.

Audi Q8 вписывается в пятачок у главного входа легко, будто пространство само отодвигается, освобождая место. Знака «парковка запрещена» здесь нет — его и не нужно, все и так знают, что здесь не паркуются. Охранник у шлагбаума, пожилой, с лицом, будто выглаженным усталостью, кивает ей сквозь лобовое стекло так, как кивают человеку, от которого не ждут проблем и которому их не создают.

Катя глушит двигатель, проверяет в зеркале помаду — не съехала ли, хотя знает, что не съехала, — и выходит из машины в то декабрьское утро, когда снег на Проспекте Вернадского лежит грязными островками вдоль бордюров, а воздух пахнет мокрым асфальтом и чужими сигаретами.

В холле её уже ждут. Не потому, что договаривались — потому что так заведено.

— Твой, — говорит Вика, протягивая стакан с логотипом Correct, раф на миндальном, без сахара, именно так, как Катя пьёт его три года подряд и ни разу не меняла привычку, хотя иногда думает, что хорошо бы изменить хоть что-нибудь. Вика сегодня в коротком пуховике цвета слоновой кости, волосы забраны так небрежно, что сразу видно — на эту небрежность ушло минут сорок перед зеркалом.

— Семинар по международному праву перенесли на два, лекция Воронцова осталась на месте, — отчитывается Рома, не здороваясь, будто это продолжение вчерашнего разговора, которого на самом деле не было. У него в руках телефон, и он смотрит в него, а не на Катю, пока говорит, — поза человека, который докладывает начальству, а не разговаривает с подругой.

Катя берёт стакан, кивает, не благодарит — благодарность здесь была бы странной, как если бы благодарить руку за то, что она подняла ложку.

Она думает иногда — не часто, но в такие минуты, как эта, когда вокруг снова расступается пространство — что статус, это не то, что у тебя есть. Деньги отца, фамилия, квартира в центре с видом на Москву-реку — всё это только декорации. Настоящий статус в другом: в том, что все вокруг боятся потерять твоё внимание больше, чем боятся потерять что-то своё. Вика могла бы дружить с кем угодно на курсе. Рома мог бы носить кофе кому-то другому. Но они здесь, у этого стакана, у этого расписания, потому что отвернись Катя — и они перестанут существовать в том виде, в каком существуют сейчас.

Она не отворачивается. Это и есть власть — не действие, а воздержание от действия.

Мимо проходит первокурсник, долговязый, и смотрит на неё на секунду дольше, чем позволено смотреть на людей её уровня. Катя не делает ничего — просто переводит взгляд на него, спокойно, без раздражения, ровно настолько холодно, чтобы он понял: граница существует, и он её коснулся. Первокурсник отводит глаза первым, краснеет, ускоряет шаг. Ей не нужно было произносить ни слова. Слова — для тех, кто ещё не выучил язык иерархии.

— Кать, — Вика понижает голос, подходя ближе, так что от неё пахнет новыми духами, кажется, Byredo, что-то цветочно-перечное, — у нас новенький появился. Перевёлся то ли с юрфака, то ли вообще не из МГИМО, прикинь.

— И что? — Катя делает глоток кофе. Он чуть горчит, как всегда, как ей нравится.

— Да ничего особенного, не наш круг, судя по всему, — Вика морщит нос, будто речь идёт о чём-то неаппетитном, — но посмотреть можно. Высокий такой, спортивный.

— Спортивный, — повторяет Катя без интереса, вроде пробуя слово на вкус и находя его пресным.

Рома поднимает глаза от телефона, впервые за весь разговор.

— Хоторов, кажется. Алексей. Из группы по международным экономическим, у Воронцова как раз.

Фамилия проходит мимо сознания, не задевая ничего. Новенькие появляются каждый семестр — кто-то с периферии, кто-то по обмену, кто-то сын человека, который решил, что ребёнку нужна московская прописка в резюме. Через неделю станет ясно, кто он: либо впишется, либо растворится в массе тех, кого никто не помнит по имени. Обычно второе.

— Ладно, — говорит Катя, бросая взгляд на часы — без четверти десять, значит, пора. — Идём, а то Воронцов опять начнёт с занудства про санкционные режимы.

Она допивает кофе на ходу, идёт через холл так, как ходит всегда — не торопясь, но так, что остальные расступаются сами, без необходимости расталкивать. Вика пристраивается слева, Рома чуть сзади, и втроём они движутся через коридор, мимо досок с объявлениями о стажировках в МИД и Газпромбанке, мимо витрины с кубками дебат-клуба, в котором Катя в прошлом году выиграла финал, хотя подготовкой почти не занималась — хватило уверенности, с которой она произносила заведомо слабые аргументы.

У дверей аудитории Вика ещё раз шепчет что-то про новенького — кажется, «видела в столовой, ел один», — но Катя уже не слушает по-настоящему. День обещает быть таким же, как вчера, и позавчера, и неделю назад: лекции, перерыв в кофейне на Остоженке, вечером, возможно, ужин с родителями, где отец будет рассказывать про очередную сделку, а мать — вежливо кивать, думая о чём-то своём.

Она толкает дверь аудитории плечом, не глядя, привычным движением, и входит внутрь так, как входят в комнату, которая уже заранее знает, кто в ней главный.

* * *

Кафе при факультете пустеет к середине перерыва — основная масса уже разошлась по аудиториям, остаются только те, кто считает, что имеет право опаздывать. Катя занимает столик у окна, тот самый, за которым всегда сидит, хотя никто и никогда не вешал на него табличку с её именем. Света уже притащила себе капучино с корицей, Вика ковыряет вилкой чизкейк, который заказала, но есть явно не собирается, — для фигуры, не для удовольствия. Рома садится последним, разворачивает стул спинкой вперёд, как будто это добавляет ему веса.

— Короче, кто у нас в этом семестре лишний, — говорит Вика, не глядя ни на кого конкретно, таким тоном, каким объявляют начало какой-нибудь ежегодной традиции. — Серьёзно, обычно к этому времени уже понятно, кто свой, а кто так, мимо проходил.

— Та, с третьего курса экономфака, с косой, — подаёт голос Света, — Леночка какая-то. Весь семестр в библиотеке сидит, как будто ей за это стипендию удвоят.

— Леночка не в счёт, она давно никому не мешает, — отмахивается Вика. — Я про новеньких.

Рома наклоняется чуть вбок, указывает подбородком в сторону окна, за которым виден кусочек коридора и доска расписаний.

— Вон, кстати, твой сегодняшний Хоторов идёт.

Катя поворачивает голову без спешки, будто это стоит ей какого-то труда. За стеклом, у витрины с кубками дебат-клуба, стоит высокий парень в простой тёмной куртке — не от какого-то бренда, который можно считать, просто куртка, без логотипа, без претензии. Джинсы, обычные кроссовки, никакого рюкзака с именными застёжками, только обшарпанная сумка через плечо. Он читает что-то на телефоне, стоит один, и в этом «одном» нет ни нервозности, ни желания привлечь внимание — он просто стоит так, как будто компании ему и не нужно.

— Боже, посмотрите на куртку, — хихикает Света, — это же прошлый век какой-то. Zara, max.

— Угадала с точностью до года, — соглашается Вика. — Я узнавала, кстати. На бюджет попал, стипендиат. Живёт где-то в Бутово, представляете, каждый день по часу с лишним сюда тащится.

— Бутово, — повторяет Рома с той интонацией, с которой произносят названия стран, в которых никогда не бывали и бывать не планируют.

Катя смотрит ещё секунду, потом отводит взгляд к своему кофе, хотя по инерции в голове остаётся картинка — прямая спина, спокойные плечи, никакой суеты в том, как он держит телефон. Обычно у новичков это выдаёт себя сразу: либо слишком много жестов, либо слишком мало, либо взгляд бегает, ищет, на кого ориентироваться. У этого ничего такого не читается. Он просто существует в пространстве, которое его, кажется, вообще не беспокоит.

— И что, — говорит Катя, — вы предлагаете мне заняться антропологией?

— Я предлагаю, — Вика отодвигает чизкейк, наконец признав поражение, — развлечься немного. Семестр скучный, Кать, признай. Санкционные режимы, курс Воронцова, все эти стажировки, которые все уже обсудили по сто раз. А тут новенький, скромный, стипендиат, деревня-деревней. Идеальная мишень.

— Для чего?

— Для игры, — Вика наклоняется вперёд, и в глазах у неё загорается тот самый азартный блеск, который Катя видела десятки раз перед экзаменами, перед вечеринками, перед любой возможностью немного подёргать кого-то за ниточки. — Ты подходишь, изображаешь интерес. Не прямо так в лоб, а постепенно. Он же нормальный пацан, не идиот, но и звёзд с неба не хватает, судя по виду — он купится. А потом, когда он уже начнёт о тебе мечтать, мы всё это красиво… ну, обнародуем. Перед всеми. Представляешь лицо?

Рома хмыкает, не отрываясь от телефона.

— Это может быть забавно, — говорит он без особого энтузиазма, скорее констатируя факт, чем предлагая.

Катя молчит, вертит в пальцах пластиковую крышечку от стаканчика. В голове прокручивается немедленный и честный ответ: цель слишком мелкая. Парень из Бутово, со стипендией и курткой из позапрошлого сезона, — не тот противник, на которого стоит тратить силы. Это как целиться из охотничьего ружья в воробья: можно, конечно, но зачем. Весь смысл её статуса в том, чтобы связываться только с теми, кто имеет значение, чьё падение будет заметно, чьё унижение станет темой разговоров на неделю вперёд. А этот просто исчезнет через семестр, никто и не вспомнит.

Но скука — вещь настойчивая. Она въедается в день, как сырость в стены старого дома, и заставляет искать развлечение хоть в чём-нибудь, пусть даже недостойном. К тому же отказаться означает признать, что ей скучно настолько, что даже такая мелкая провокация её не трогает, — а это хуже, чем согласиться. Это значит показать слабину перед своими же.

— Ладно, — говорит она, пожимая плечами с таким видом, будто делает одолжение. — Развлекитесь. Только учтите, это на один раз, мне неинтересно будет цацкаться с ним весь семестр.

Вика взвизгивает тихонько, по-кошачьи, довольная, как будто ей только что подарили что-то дорогое.

— Отлично! Тогда с чего начнём?

— С сегодня, — говорит Катя, допивая остывший кофе одним движением. — У Вербицкого семинар по международным финансам, он там будет, я видела его в списке группы. Подойду после пары, как бы случайно.

— А если он совсем не поведётся? — спрашивает Света с лёгким сомнением, кажется, впервые за весь разговор проявляя какую-то аналитическую способность.

— Поведётся, — отвечает Катя и смотрит в окно, туда, где минуту назад стоял парень в простой куртке, хотя его там уже нет. — Они все ведутся.

Она произносит это так, как произносят давно заученную фразу, не требующую доказательств, — просто потому, что до сих пор так было всегда.

* * *

Аудитория семинарского корпуса набирает народ медленно, с той ленивой инерцией утра понедельника, когда никто не торопится занять первый ряд. Катя входит одной из последних — не потому, что опаздывает, а потому, что умеет рассчитывать время так, чтобы её появление заметили, но не подумали, что она старалась. Она садится по диагонали, через проход и два ряда назад от того места, где уже устроился Хоторов — так, чтобы видеть его профиль, не поворачивая головы, достаточно скосить глаза.

Первое, что она отмечает: часы у него на запястье — механические, не из тех, что носят напоказ, скорее из тех, что достались от кого-то и донашиваются из принципа. Телефон, который он кладёт на край стола экраном вниз, — не новый, задняя панель матовая от царапин, таким пользуются года три, не меньше. Рюкзак на соседнем стуле вытерт по углам до блеска, один ремень когда-то порвался и был прошит вручную, грубым стежком, явно не в мастерской. Катя смотрит на всё это с тем же холодным вниманием, с каким читает финансовую отчётность: не из любопытства, а потому что детали всегда рассказывают больше, чем люди готовы сказать сами.

Она ждёт, что он обернётся. Новенькие всегда оборачиваются — ищут, где сидит компания, которая решает, кто здесь свой, а кто просто присутствует. Рома рассказывал, что Хоторов уже вторую неделю на потоке, и за это время должен был успеть просчитать расстановку сил хотя бы по верхам. Но он не оборачивается. Не смотрит в сторону Вики, которая устроилась двумя рядами выше с преувеличенно скучающим видом, не ищет взглядом Катю, не бросает ни одного из тех коротких, воровских взглядов, которыми обычно меряют дистанцию до чужого величия.

Он открывает тетрадь — бумажную, не планшет, — и начинает что-то писать, ещё до того, как профессор произносит первое слово.

Это задевает больше, чем должно бы. Катя ловит себя на мысли, что ждала реакции — хоть какой-то, пусть неловкой, пусть излишне старательной, — а вместо этого получает полное отсутствие интереса к собственной персоне, и это настолько непривычно, что на мгновение теряется, с чего вообще начинать разговор, который был спланирован ещё за столиком в кафе.

Обычно схема работает одинаково. Либо мальчики жмутся, краснеют, роняют ручки, когда она случайно задевает их локтем в коридоре, либо, наоборот, начинают сыпать шутками чуть громче, чем нужно, оборачиваться на каждую реплику, проверять, заметила ли она их остроумие. И то и другое — форма одной и той же зависимости, просто разные симптомы. А этот просто делает пометки на полях, подчёркивает что-то в столбике цифр, будто в аудитории, кроме него и профессора, никого больше нет. Будто её свиты — с их статусами, брендами и правом решать, кто имеет значение, а кто нет, — попросту не существует.

— Итак, — говорит Вербицкий, раскладывая на кафедре стопку распечаток, — сегодня мы разбираем динамику суверенных рейтингов развивающихся экономик за последние пять лет. Кто скажет мне, почему агентства реагируют на политические риски быстрее, чем на фискальные?

Катя поднимает руку почти машинально, отвечает что-то про премию за неопределённость, про то, что рынок закладывает худший сценарий раньше официальной статистики — фразы приходят сами, без усилия, она произносила их десятки раз на похожих семинарах. Голос звучит уверенно, профессор кивает, довольный, ставит плюс в журнале напротив её фамилии. А мысли в это время заняты совсем другим: как подойти, чтобы не выглядело нарочито; что сказать первым, чтобы зацепило, но не спугнуло; стоит ли упоминать общих знакомых, которых на самом деле нет, или лучше обойтись без предисловий.

Она проговаривает про себя несколько вариантов фраз, отбраковывает один за другим — слишком похожи на заготовку, слишком пахнут тем самым планом, который придумали за столиком в кафе. Хоторов тем временем снова что-то подчёркивает в тетради, абсолютно ровно, без единого взгляда в её сторону, и от этого спокойствия у неё начинает чесаться где-то под рёбрами то самое чувство, которое она привыкла называть азартом, хотя подозревает, что оно куда ближе к раздражению.

Звонок разрывает лекцию на середине фразы Вербицкого про дефолтные спреды. Аудитория приходит в движение разом: хлопают крышки ноутбуков, шуршат куртки, кто-то уже набирает сообщение, не выходя из ряда. Хоторов закрывает тетрадь, убирает её в рюкзак неторопливым, почти ритуальным движением, будто в запасе целый день, а не десять минут до следующей пары.

Катя решает не тянуть. Она поднимается, перекидывает сумку через плечо, коротко проверяет взглядом, что Вика с Ромой достаточно далеко, чтобы не слышать первых слов, но достаточно близко, чтобы видеть саму сцену целиком, и идёт вдоль ряда — через проход, мимо чужих стульев — туда, где он застёгивает молнию на рюкзаке, не замечая, что к нему уже направляются.

* * *

Он поднимает голову раньше, чем она успевает заговорить, — не вздрагивает, не теряется, просто смотрит снизу вверх с таким выражением, будто давно ждал, что кто-то подойдёт, и ему, в общем, всё равно, кто именно.

— Привет, — говорит Катя, разворачивая ту самую полуулыбку, которую обычно включает на автомате, как поворотник. — Катя Морозова.

— Знаю, — отвечает он без паузы, застёгивая молнию рюкзака. Не хвастливо, не заискивающе — просто констатирует факт, как номер аудитории на двери.

Она на секунду теряется от того, с какой лёгкостью он отказался от ритуала узнавания, который для остальных обычно растягивается на пару реплик, полных нарочитого удивления. Но тут же берёт себя в руки, садится на край соседней парты, закидывает ногу на ногу — поза, которая работает безотказно на первом курсе, да и не только на первом.

— Ты тут недавно, — продолжает она, — факультет большой, запутаться легко. Могу показать, что тут и как. Где нормальная столовая, а где травят. Какие семинары реально важны, а на каких можно спать. С кем стоит дружить, а с кем — нет.

Это стандартный заход, отработанный на десятке таких же. Обычно после него либо смущаются и благодарят с придыханием, либо напрягаются и начинают отшучиваться слишком громко, явно польщённые тем, что сама Морозова снизошла. Оба варианта её вполне устраивают — оба дают материал для следующего шага.

Алексей закидывает рюкзак на одно плечо, поднимается — он выше, чем казался сидя, но не пользуется этим, не нависает, просто стоит на расстоянии, которое ей самой пришлось бы назвать нейтральным.

— Спасибо, — говорит он, — но я уже разобрался. Тут не так сложно, как кажется со стороны.

Голос ровный, без той интонации, которую она привыкла считывать за полсекунды, — ни вызова, ни попытки понравиться. Просто информация, переданная и закрытая.

Катя чувствует, как внутри что-то слегка сбивается с привычного ритма, будто она делала шаг на ступеньку, а ступеньки не оказалось. Она переспрашивает, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало удивление:

— Ты уверен? Тут своя иерархия, знаешь. Легче, когда кто-то показывает карту, чем изучать всё методом тыка.

— Может быть, — отвечает он, глядя ей прямо в глаза — не вызывающе, скорее с тем самым спокойствием, которое раздражает сильнее любой дерзости. — Но карты обычно рисуют те, кому выгодно, чтобы ты шёл по их маршруту.

Она чуть прищуривается, пытаясь понять, шутит он или нет — но лицо у него остаётся таким же ровным, как и минуту назад, без намёка на иронию или подтекст. Это злит больше, чем если бы он откровенно хамил.

— Испугался, что ли? — бросает она, чуть склонив голову, с той самой лёгкой провокационной улыбкой, которая обычно заставляет новичков суетиться, оправдываться, доказывать что-то невидимому жюри. — Я же не кусаюсь. Пока.

Он молчит секунду — не растерянно, а будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать на это, или проще пропустить мимо. Потом качает головой, почти незаметно.

— Нет, — говорит он. — Просто не вижу смысла играть в игру, которую не я придумал.

Фраза падает в тишину аудитории так же буднично, как до этого про карту. Катя чувствует лёгкий холодок где-то в груди, будто кто-то потянул за нитку, о существовании которой она не подозревала.

— Какую игру? — переспрашивает она, хотя уже понимает, что вопрос звучит слишком быстро, слишком остро для того безразличия, которое она хотела изобразить.

— Ту самую, — отвечает он, поправляя лямку рюкзака, — где новенького нужно либо напугать, либо приручить, чтобы потом было что обсуждать за столиком в кафе. — Он коротко кивает в сторону окна, у которого, она знает без необходимости оборачиваться, маячат Вика и Рома, делающие вид, что увлечены разговором. — У тебя и так достаточно компании для таких развлечений. Поищи жертву среди своих.

Он произносит это без злости, без превосходства, почти по-доброму, как будто советует, какую дорогу выбрать, чтобы не попасть в пробку. И от этой интонации — именно от неё, а не от самих слов — у Кати на мгновение перехватывает дыхание, как будто она открыла дверь, ожидая увидеть пустую комнату, а там кто-то сидит и давно всё знает.

Она открывает рот, чтобы ответить — есть же у неё в запасе дюжина фраз на случай, если кто-то начинает дерзить, — но ни одна не складывается, все кажутся либо слишком резкими, либо слишком жалкими, либо просто неуместными после того, что он только что сказал так буднично, будто речь шла о погоде.

Алексей коротко кивает, как ставят точку в разговоре, который для него уже закончен, и уходит к выходу из аудитории — не спеша, не оглядываясь, с той же ровной спиной, с какой сидел всю лекцию.

Катя остаётся стоять у пустой парты, чувствуя, как привычный сценарий рассыпается где-то внутри, не оставляя взамен ничего, кроме звенящей, неприятной тишины, в которой она впервые за очень долгое время не знает, что сказать.

* * *

Коридор встречает её гулом голосов и запахом кофе из Correct, который Вика уже успела заказать на троих — третий стаканчик ждёт на столике, нетронутый, с её именем на боку. Катя идёт к ним тем же шагом, которым входила утром в холл: спина прямая, подбородок чуть приподнят, на губах та самая полуулыбка, которая не выражает ничего конкретного и потому годится для любого случая. Лицо держится без усилий — она тренировала это годами, задолго до МГИМО, ещё в школе, где каждое выражение проверялось зеркалом в ванной перед выходом.

— Ну? — Вика подаётся вперёд, не дожидаясь, пока Катя сядет, глаза блестят азартным любопытством, как у человека, который заплатил за билет и теперь требует зрелища. — Что он сказал? Краснел? Лепетал?

Рома молчит, но смотрит внимательно, явно ожидая того же — истории, которую можно будет пересказывать потом, с подробностями, обрастающими при каждом новом рассказчике. Света помешивает свой кофе ложечкой, хотя сахар давно растворился, и тоже косится на Катю снизу вверх.

Катя садится, закидывает ногу на ногу, берёт стаканчик, не торопясь сделать глоток — пауза работает на неё лучше любых слов, она знает это по опыту.

— Деревня, — говорит она наконец, пожимая плечом, будто речь идёт о чём-то настолько мелком, что и обсуждать скучно. — Буркнул что-то про то, что справится сам. Ни спасибо по-человечески, ничего. Такой весь из себя гордый бедняк, насмотрелся сериалов про честь.

Вика фыркает, довольная — именно такого ответа она и ждала, укладывающегося в привычную схему: новичок либо ломается, либо кочевряжится и этим ещё смешнее. Рома хмыкает, качает головой с видом человека, подтвердившего собственную теорию.

— Я же говорил, — Рома разворачивается всем корпусом к Вике, — таких лучше вообще не трогать. Себе дороже возиться.

Катя кивает, соглашаясь, хотя внутри что-то сжимается от неточности собственных слов — она произносит «деревня» и «гордый бедняк», а в голове звучит совсем другое, то, что он на самом деле сказал, спокойно, без нажима, будто советуя, с какой стороны обойти лужу на асфальте. Поищи жертву среди своих. У тебя и так достаточно компании для таких развлечений.

Она делает глоток кофе, слишком горячий, обжигающий нёбо, и использует это как повод ненадолго отвести взгляд в сторону — на окно, за которым серое небо над Проспектом Вернадского висит плоско, без просвета, как крышка над кастрюлей. Фраза про жертву среди своих не выходит из головы, прокручивается заново, и каждый раз звучит точнее, чем в первый. Он не оправдывался, не защищался — он будто со стороны посмотрел на всю эту сцену, на Вику с Ромой, на саму Катю с её заготовленной улыбкой, и равнодушно вынес вердикт, как врач, которому не интересен пациент, но интересен диагноз.

Самое неприятное не в том, что он отказал. Отказы случались и раньше, редко, но случались, и каждый раз это было делом техники — поднажать чуть иначе, зайти с другой стороны, и рано или поздно получалось. Неприятно то, что он, кажется, увидел саму механику, всю эту игру насквозь, с первого взгляда, будто читал инструкцию, написанную специально для него.

— Да забей, Кать, — Рома делает движение рукой, словно отмахивается от мухи. — Он того не стоит. Серьёзно, кому вообще нужен этот стипендиат с окраины. Пусть сидит в своём Бутово, нам-то что.

— Точно, — поддакивает Света, хотя до этого молчала всю сцену и, кажется, вообще не очень понимает, о чём именно речь — просто поддерживает общее настроение, как делает всегда.

Вика пожимает плечами, уже теряя интерес — новая тема занимает её больше, что-то про вечеринку у Милы в субботу, кто придёт, кто не придёт, стоит ли вообще ехать, если там будет эта компания с экономфака. Разговор естественно утекает в сторону, как вода находит щель и уходит туда, где меньше сопротивления.