Не смотри на меня

Луиза опустила взгляд на спидометр. Стрелка ползла вверх — ничего особенного, обычная городская скорость, — но внутри сжалось что-то старое, привычное: не мысль, а рефлекс, смутный страх перед быстрой ездой. Каждый раз, когда тётушки кричали: «Мы не переживём, если с тобой что‑то случится!», Луиза сдавалась. Не потому что верила в их правоту, а потому что спорить с чужой болью, притворяющейся заботой, — всё равно что толкать несущую стену. Стена стоит. Ты устаёшь. И она кивала. Каждый раз.

— Приехали, Луша, — дядя Коля припарковался у кованых ворот.

— Спасибо, — Луиза улыбнулась и вышла из машины. Вдох получился глубоким, почти жадным. Родители, которым не хватало лиц, — всё осталось внутри, на заднем сиденье, и дверца захлопнулась с сухим, окончательным звуком. Луиза пошла вперёд, не оглядываясь.

Дом тётушек стоял перед ней — три этажа, колонны, мраморные ступени... Когда‑то он выглядел внушительно — а теперь напыжился. В комнатах висели картины — не как искусство, а как подтверждение статуса: вот здесь мы повесили, вот здесь поставили, вот здесь позолотили. Бархатные шторы лежали тяжёлыми складками, глуша свет. Антикварная мебель лоснилась от воска.

Всё здесь кричало: «Мы — потомки дворянства!» — но крик был похож на оперную арию в пустом зале: громко, пафосно и без ответа.

«Пошло и банально», — подумала Луиза.

Но тут же поймала себя на том, что любит этот дом. Запах старого дерева и воска — густой, чуть сладковатый, как в церкви. Скрип половиц она знала наизусть: у каждой доски — свой тон, своя задержка, свой характер. По ночам, лёжа в комнате на втором этаже, она слышала, как идёт тётя Рита — твёрдо, чеканя шаг; как крадётся тётя Марина — мягко, сглаженно, боясь разбудить мышей. Даже вычурную лепнину на потолке она любила: помнила, как в детстве считала завитушки.

«Странная любовь, — подумала Луиза. — Любить то, что хочется переделать». Она смотрела на потолок, на эти старые, пыльные завитки, и чувствовала, как внутри неё уживаются две правды: одна — та, что хочет стереть эту вычурность, другая — та, что помнит каждую линию с закрытыми глазами.

— Луизанька приехала! — тётя Рита всплеснула руками так, будто собиралась взлететь, но в последний момент передумала. Прямая спина, идеальная укладка — всё на своих местах. — Совсем про нас забыла!

— Как можно, тётя Рита, — Луиза поцеловала её в щёку. — Учёба, диплом...

— Учёба, учёба, — подхватила тётя Марина, младшая сестра, миниатюрная, с живыми глазами и руками, которые никогда не лежали на месте. Она суетилась вокруг Луизы, поправляла воротник, одёргивала юбку, заглядывала в лицо: «Не похудела ли?» — Ты всё учишься, а жизнь проходит!

Тётушки любили Луизу — по их взглядам, по тому, как они тут же начали её опекать: сняли кардиган, усадили у камина, принесли чашку любимого мятного чая с лимоном. Тётя Рита погладила её по руке. Луиза была их гордостью и их счастьем.

— А теперь рассказывай, как дела в университете?

Луиза начала рассказывать про проект, про семинар, но тётушки быстро свернули разговор к более важному для них вопросу.

— Мы тут нашли тебе прекрасного молодого человека, — торжественно объявила тётя Рита.

При этой новости Луиза поморщилась — досада, если бы это слово не было столь слабым для описания чувств, которые она питала к подобным предложениям. «Нашли» — как будто речь шла о потерянных ключах или выигрышном лотерейном билете. Она уже знала этот сценарий наизусть: имя, семья, профессия, фотография на телефоне тёти Марины, восторженные взгляды, её собственное «но» и их твёрдое «никаких но».

— Его зовут Кирилл, — добавила тётя Марина, доставая телефон. — Из прекрасной семьи. Отец — крупный промышленник, дед — профессор консерватории. Работает в международной компании. Юрист по образованию.

— Мы уже договорились, — радостно продолжила она. — В субботу мы сами приведём его к тебе. Ты будешь дома, да?

— Но… — Луиза попыталась возразить.

— Никаких «но», — строго сказала тётя Рита. — Тебе уже двадцать три. Пора думать о семье. Мы с Мариной так хотим внуков!

Луиза опустила глаза. Истории тётушек всегда были рядом. Рита: инженер, кооператив, бесконечные расчёты, железная хватка. Овдовела, потому что муж гнал себя до предела. Марина: хирург, клиника, выхаживание. Замужем от безысходности, но верность — как долг, который она не бросила. Детей ни у той, ни у другой не было. Вся нерастраченная материнская любовь обрушилась на Луизу.

— Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, — уже мягче сказала тётя Марина, гладя племянницу по руке. — Чтобы у тебя была настоящая семья, дети. Мы ведь не вечны, солнышко.

— Я понимаю, — Луиза сжала её руку в ответ. — И я вас очень люблю. Но дайте мне ещё немного времени, хорошо? Я пока не готова к таким серьёзным шагам.

Тётушки переглянулись.

— Ладно, — вздохнула тётя Рита. — Но хотя бы познакомишься с Кириллом? Просто беседа, без обязательств.

— Хорошо, — Луиза улыбнулась. — Познакомлюсь. Но без обещаний. «И без надежды, что я буду милой», — добавила она про себя.

— Вот и славно! — обрадовалась тётя Марина. — Значит, в субботу. А теперь идём ужинать. Я приготовила твой любимый пирог с грибами!

Они направились в столовую. Огромный дубовый стол, на котором поместилось бы человек двадцать, но сейчас сервировка стояла только на одном краю — три прибора, три хрустальных бокала, три сложенные салфетки в форме вееров.

Луиза шла следом за тётушками, чувствуя их заботу как тяжёлый свод: он укрывал, но давил, держал в границах, которые она не выбирала. «Они ведь хотели для меня только лучшего», — подумала она.

Тётя Марина разливала суп — золотистый, с укропом, пар поднимался над тарелками и таял под потолком. Тётя Рита резала хлеб — ровными, почти ювелирными ломтями, выверенными десятилетиями. Голоса их текли ровно, привычно, чуть старомодно.

Потом, когда подали пирог с грибами, который Луиза любила с детства, — с тонким слоем сметаны и хрустящей корочкой, — тётя Рита вдруг отложила вилку, посмотрела на Луизу долгим, изучающим взглядом и начала негромко, почти ласково:

— Луизонька, вот пойдёшь на свидание с Кириллом, присматривайся внимательно. Не торопись. Наблюдай, как он с официантом разговаривает. Смотри, как он реагирует, если ему принесут не тот заказ. А вообще, запомни: главное — если парень не провожает тебя до дома после свидания, если ему лень пройти лишние полквартала, значит, не твой это человек.

— И с мамой его обязательно познакомься, — подхватила тётя Марина, подкладывая Луизе ещё кусок пирога. — Выбери такую свекровь, чтобы к ней не страшно было отправить внуков на лето.

Тётя Рита кивнула, вытерла губы салфеткой, поправила брошь на воротнике — старинную, с бирюзой, которую носила ещё её мать. На секунду её взгляд ушёл куда-то в сторону, в прошлое. Потом она посмотрела на Луизу в упор, и голос её стал чуть твёрже:

— И вообще, запомни правило. Никогда, слышишь, никогда не спорь с мужем. Зачем тебе с ним спорить, если ты умеешь плакать? Спор — это мужское оружие. А женское — слёзы.

Тётя Марина тихо вздохнула, накрыла ладонью руку Луизы — ладонь была маленькой, тёплой, чуть шершавой.

— И ещё одно, девочка, — сказала она. — Учись говорить: «Я не знаю». Не бойся выглядеть глупой. Мужчины любят, когда женщина иногда притворяется беспомощной. Захочешь быть умной — будешь решать все проблемы сама.

Они обе замолчали, глядя на Луизу. В глазах тёти Риты — строгая нежность, в глазах тёти Марины — тревога, почти страх. Будто они не советы давали, а заклинания читали или от этих слов зависело, уцелеет ли Луиза в большом мире.

Луизе хотелось возразить, сказать, что всё это патриархальный вздор, что она сама справится, что она не будет ни плакать нарочно, ни притворяться глупой, ни выбирать мужа по маме. Но она посмотрела в их лица — такие родные, такие старые, такие любящие... — и проглотила возражение.

Она прожевала пирог, запила чаем и сказала:

— Хорошо, я учту.

Тётушки переглянулись, удовлетворённо кивнули и вернулись к своим тарелкам. Разговор потёк дальше — о погоде, о соседях, о том, что в этом году необычно рано зацвели яблони.

Луиза слушала, улыбалась в нужных местах, иногда смеялась над старыми семейными байками, которые знала наизусть. Подкладывала себе пирог, пила чай, кивала. Но где-то глубоко, под слоем вежливости и благодарности, жила другая мысль — тёплая, почти запретная. О книге, которую она забрала у Логунова и которую он никогда не получит.

Глава 8

Вторник начался как обычно: ранний подъём, чашка кофе наспех, дорога в университет. Всё было на своих местах — до миллиметра, до полутона. Луиза вошла в аудиторию и сразу увидела Олю с Машей: подруги оживлённо переговаривались и улыбались.

— Луиза, ты не представляешь, какой это был вечер! — с ходу выпалила Оля, едва Луиза подошла к их столу. — Настоящая сальса, меренге, бачата… Я чуть не упала пару раз, но это было так круто!

Оля говорила и жестикулировала, вытягивая ритм прямо из воздуха: хватала паузы, швыряла слова в такт и тут же подхватывала новый темп. В её движениях не было осей и разметки — сплошной поток, который Луиза не могла свести к привычной схеме. Рыжие кудри подпрыгивали в такт словам. Луиза невольно улыбнулась: Оля умела заражать своим восторгом, даже когда речь шла о чём‑то, чего ты сам не видел.

— Да, — подхватила Маша, и глаза её блестели. — Там был такой танцор — просто бог ритма! Он пару раз меня крутил, я даже забыла, как дышать.

Луиза заметила, что Маша сегодня была необычайно оживлена — почти до неестественности. Впрочем, она не стала придавать этому значения: даже у самых тихих особ бывают дни, когда хочется забыть о своих печалях и танцевать, пока не закружится голова. И если танцы помогли Маше хотя бы ненадолго вынырнуть из её обычной задумчивости, Луиза была только рада.

— Звучит волшебно, — Луиза улыбнулась, раскладывая тетради. — Я рада, что вы хорошо провели время.

— Жаль, что ты не пошла, — Оля наклонилась ближе. — Мы бы тебя научили! Сначала базовые шаги, потом повороты…

— А зачем? — раздался голос Максима. Он стоял, прислонившись к стене, и насмешливо улыбался. — Луиза не знает, что за пределами учебников существует мир. Может, она думает, что все танцуют по законам Ньютона?

Кто-то усмехнулся, кто-то многозначительно кашлянул. «Опять, — подумала Луиза. — Опять он. Опять при всех».

— А кто такой Ньютон? Расскажи… Тяготею к этой теме.

Макс не расслышал слов, но заметил, как шевельнулись её губы, — и почему-то перестал улыбаться. На секунду. Потом снова усмехнулся. Маша рядом неуверенно перевела взгляд с Макса на Луизу, будто не поняла, кто кого.

— Макс, ну чего ты? — её голос прозвучал громче обычного. — Луиза ничего плохого не сделала. Она очень умная…

Маша покраснела. И в этом «громче» Луиза услышала больше, чем Маша хотела сказать: годы молчаливого обожания, страх, что он никогда не узнает, и маленькая, глупая вера в то, что сегодня что-то изменится. Максим не заметил.

— Умная — да, — перебил Максим, — но скучная.

Луиза подумала, что её собственная злость на Логунова не идёт ни в какое сравнение с тем, что чувствует Маша. «Бедная Маша, — подумала она. — Она ведь даже не знает, как обратить на себя его внимание, а он меняет девушек каждую неделю и даже не замечает, как она краснеет, когда он рядом».

— Зато я знаю, что такое такт, — тихо, но чётко сказала Луиза, поднимая глаза на Максима. — И уважение к другим. Это, кстати, тоже в учебниках есть.

Максим на мгновение остановился, явно не ожидая ответа. Но быстро пришёл в себя и язвительно бросил:

— О, смотрите‑ка, эльфийская принцесса проснулась и заговорила!

У Луизы перехватило дыхание. Не от обиды — от ужаса. «Эльфийская принцесса» — откуда он это взял? Или случайное совпадение? Она почувствовала, как холодная волна пробежала от затылка до пальцев на ногах. «Случайность, — сказала она себе. — Случайность. Он не может знать…»

Она заставила себя выдохнуть. Медленно. Глубоко. Только не показывать виду.

«Он не может знать про игру, — подумала она. — Это точно случайность. Иначе уже давно бы поиздевался».

Тревожный осадок остался, но Луиза загнала его в дальний отсек памяти — туда, где хранятся вещи, с которыми разберёшься позже. После занятий она заторопилась домой — подальше от Логунова, от его взгляда, от дурацкого совпадения. У неё были дела поважнее, чем его перепалки. В субботу её ждала игра.

Единственное место, где она не Луиза, а Лариэль, эльфийская принцесса из Леса Серебряных Ветвей. Секрет, которым она не делилась ни с кем.

Луиза состояла в клубе по сюжетно‑ролевым играм, где воплощала образ эльфийской принцессы. Раз в три месяца члены клуба собирались вместе и разыгрывали любимые сцены из книг или фильмов, иногда вовсе создавали свой сценарий. Сюжет задавался мастерами‑организаторами, но его развитие зависело и от решений игроков — история творилась на глазах. Участники всегда старались вести себя как их персонажи даже в мелочах: говорили с акцентом, соблюдали этикет эпохи, использовали игровой язык.

Она знала, что, если кто‑то узнает, её тут же окрестят «ботаном» или «занудой, которая играет в куклы». В университете ценились стажировки, научные проекты, а не костюмы, мечи из пенопласта и заклинания.

Луиза чувствовала себя шпионкой, которая переодевается на границе двух миров: в одном — серые свитера, конспекты, насмешки Логунова; в другом — эльфийские уши и магия. Если миры столкнутся — не выживет никто.

До субботы ещё три дня. А пока — домой, проверить костюм, повторить текст роли и представить, как она ступит в Лес Серебряных Ветвей.

Дядя Коля ждал у входа, прислонившись к капоту машины.

— Домой, Луша? — спросил он, открывая дверь.

— Да, — она забралась на заднее сиденье и откинулась на спинку. Идти до дома было десять минут, но пешком не хотелось.

Дядя Коля занял своё место за рулём, завёл двигатель.

— Устала?

— Немного, — Луиза прикрыла глаза. Дядя Коля не задавал лишних вопросов.

Дом встретил Луизу знакомым запахом лаванды. Коричка с пушистым хвостом‑бубликом восторженно прыгала вокруг, тыкалась мокрым носом в ладони, виляла всем телом и повизгивала от радости. Она всегда так встречала Луизу: будто она отсутствовала не полдня, а целый год.

— Коричка! — Луиза рассмеялась и присела на корточки. — Ты опять караулишь у двери?

Луиза подхватила собачку на руки, зарылась лицом в мягкую коричневую шерсть.

— Ну что, шпицуля, — она надела на собачку шлейку и пристегнула поводок, — побежали дышать свежим воздухом?

В парке было тихо и спокойно — так тихо, что Луиза забыла про утреннюю перепалку. Деревья уже покрылись лёгкой дымкой молодой зелени, и сквозь неё просвечивало небо — бледно‑голубое, прозрачное. На солнечных полянках желтели первые одуванчики — наглые, яркие, они лезли из земли, и им было всё равно, кто на них наступит. Коричка носилась по траве, тыкалась носом в каждый куст, и в её беззаботной радости было что‑то такое, чему Луиза завидовала по‑хорошему. Собака не знала ни про Логунова, ни про ЛАРП, ни про страх, что кто‑то узнает.

Дома Луиза накормила Коричку, налила себе чашку мятного чая и достала почти готовое белое платье для игры.

Платье было сшито из лёгкой белой струящейся ткани, с вышивкой по лифу и рукавам серебряными нитями, которые переливались при движении. Несколько перьев уже были аккуратно пришиты у выреза, придавая наряду эльфийскую изысканность.

Луиза взяла тонкую серебряную иголку — невидимую в пальцах — и вдела нить. Каждый стежок был медитацией: игла входит в ткань, выходит, тянет за собой нить, и вот уже перо ложится туда, где ему положено быть. Она шила не спеша, почти молитвенно. В такие моменты время текло иначе — не останавливалось, а замедлялось, будто в другом мире, где она была не Луизой, а Лариэль.

Коричка устроилась рядом, на диване, и внимательно наблюдала за её руками. Время от времени она поднимала голову, проверяя, всё ли в порядке, а потом снова укладывалась, подрёмывая. Луиза тихонько напевала себе под нос, сосредоточившись на работе. Платье почти готово. Ещё пара часов — и оно будет идеально.

«Ещё несколько стежков — и платье задышит», — подумала Луиза. Она любила эту грань между «почти готово» и «готово».

Луиза думала о том, что ей нравятся её роли. Нравятся, что она может быть разной, и никто не знает её секретов. «Надеть костюм, изменить походку, голос, — думала она, — это магия. Магия, которая напоминает: личность не статична, она многогранна».

Глава 9

Луиза не отвечала Логунову напрямую. Никогда. Открытый ответ означал бы признание — а признать уязвимость было для неё всё равно что самой указать, куда бить.

Обида не исчезала. Она копилась — в узел, в тёмный угол, куда никто не заглядывал. Энергия не терялась. Она ждала выхода.

Ранним утром парковка у университета была почти пуста. Только ветер гнал по асфальту обёртку от шоколадки, да на фонарях сидели вороны — три штуки, нахохленные, серые.

Луиза пришла за сорок минут до первой пары. Внедорожник Логунова стоял на своём обычном месте — у самого бордюра, ровно, как он всегда ставил. Чёрный, чистый, с блестящими дисками. Она видела его сотни раз. Но сегодня смотрела иначе.

В кармане лежал ключ. Маленький, изогнутый, с прорезью. Она купила его в хозяйственном на прошлой неделе — продавец спросил, для чего, и она ответила: «Для велосипеда». Он кивнул и дал сдачу.

Луиза подошла к заднему колесу. Присела на корточки. Асфальт был холодный — знобко даже сквозь колготки. Пальцы нашли ниппель — маленький медный стержень, торчащий из диска. Она надела ключ, повернула. Клапан поддался.

Воздух зашипел. Тихо, почти шёпотом — как будто колесо выдыхало. Луиза замерла. Ворона на фонаре повернула голову. Где-то вдалеке хлопнула дверь машины. Она не обернулась. Считала: раз, два, три... до шестидесяти.

На сорок второй секунде шипение стало тише. На пятидесятой — почти неслышным. Она завернула золотник обратно, выпрямилась, отряхнула колени. Колесо выглядело нормально — не спустило, не осело. Но к середине дня станет мягким. К вечеру — почти плоским. Он заметит не сразу. А когда заметит — не поймёт, где и когда.

Луиза отошла от машины. Сердце колотилось где-то в горле. Она заставила себя идти ровно, не оглядываясь. Только у входа в корпус позволила себе выдохнуть.

Это было не первый раз. Ослик в конспекте по сопромату. Перепутанные листы в курсовом. Письмо Игнатьеву от его имени — про больную бабушку и вентиляционный зазор. Факультатив по ландшафтной архитектуре, куда его подписали без него. Астрологическая рассылка, которая каждое утро желала ему удачи в делах и предупреждала о ретроградном Меркурии. Всё это было раньше. Мелко, точечно, почти невинно. Золотник был другим — рискованным. Если бы кто-то увидел...

Никто не увидел.

Она не считала это местью. Скорее — восстановлением баланса. Он наносил удар — она парировала. Он унижал — она возвращала долг. По чуть-чуть, чтобы не перегнуть. Чтобы никто не догадался.

Это была её форма близости — извращённая, почти незаметная, но от того более сладкая. Она знала о нём то, чего не знал никто: как он хмурится, когда читает почту; как злится, когда что-то не сходится; как проверяет ключи в кармане — машинально, каждые полчаса. Она знала его ритм. Его слабые места. Его слепые зоны.

Он подозревал многих. Но Луиза была где-то в самом конце списка — слишком правильная, слишком молчаливая. И это была её главная защита. Если ты действуешь тихо и точно, если твои движения не выбиваются из общего ритма, тебя просто не замечают.

А значит, ты можешь продолжать строить свою невидимую конструкцию. Слой за слоем. Стежок за стежком. Удар за ударом.

Глава 10

Луиза скользнула к месту у окна, открыла ноутбук, запустила файл. На экране развернулась 3D‑модель — не чертёж, а пространство, которое можно было обойти взглядом. Линии фасадов ложились друг к другу плотно, без зазоров. Террасы с растениями были прорисованы так, что зелень казалась уже живой. Прозрачные купола над общественными пространствами — лёгкие, но с чёткой геометрией, без лишних изгибов.

Она улыбнулась, сама не заметив. В этой модели не было ничего случайного. Каждая линия, каждый стык, каждый переход были на своих местах — не как у учебного проекта, а как у вещи, которую уже можно было строить. Она не любовалась собой — видела, что получилось.

Преподаватель, Игорь Валентинович, вошёл в аудиторию и коротко обозначил план занятия: работа в AutoCAD — доработка чертежей фасадов; в Revit — корректировка BIM‑модели здания; презентация промежуточных результатов.

Маша, сидевшая рядом, вздохнула — так тихо, что звук растворился в гуле. Она поправила прядь русых волос, хотя та и так лежала идеально: жест не для красоты, а чтобы занять пальцы. Потом покосилась в сторону Максима — взгляд долгий, привычный, как проверка часов, которые всегда показывают одно и то же. Он сидел через два ряда, небрежно развалившись на стуле, и что‑то быстро печатал в телефоне. Высокий, темноволосый, с этой фирменной ухмылкой — ленивой, снисходительной.

Луиза давно научилась читать эти сигналы: как Маша вздыхает, как поправляет волосы, как поворачивает голову. Всё говорило об одном и том же.

«Опять смотрит на него, — подумала Луиза. — Бедная Машка. Влюбилась по уши, а он даже не замечает... Он вообще не смотрит туда, где нет выгоды».

Однокурсница Аня, сидевшая через проход, подняла руку:

— Игорь Валентинович, а можно уточнить по BIM? У меня модель немного «глючит» при интеграции инженерных систем…

Пока преподаватель объяснял, Луиза вернулась к своему проекту. Пальцы бегали по клавиатуре — быстро, привычно, будто она выполняла операцию, которую повторяла сотни раз и знала наизусть. AutoCAD послушно чертил линии, она проставляла размеры, уточняла углы, проверяла пропорции. Revit принимал её команды как хорошо обученный помощник: вот вентиляционная шахта, вот трубопровод, вот электрическая сеть — всё ложилось в модель, как кирпичики в идеальную стену. Луиза любила этот момент: когда чертёж перестаёт быть линией. Когда здание на экране становится живым — ты можешь пройти по его коридорам, заглянуть в окна, представить, как солнечный свет падает на пол. «Вот бы тётушки позволили мне работать после университета, — подумала она. — Вот бы они поняли, что это не хобби».

Маша тем временем пыталась сосредоточиться на чертежах, но взгляд снова и снова возвращался к Максиму. Она незаметно поправила воротник блузки, проверила, не размазалась ли помада.

— Лу, — шепнула она, наклоняясь ближе, — как думаешь, он хоть раз на меня посмотрел? Ну, по‑настоящему, а не когда я случайно локтем чашку опрокинула на прошлой неделе?

Луиза оторвалась от экрана, бросила быстрый взгляд на Логунова и едва сдержала улыбку.

— Маш, он вообще никого не замечает, кроме себя. Но ты у нас красотка — вон, вчера в кафе все парни на тебя оглядывались.

— Да ну, — Маша покраснела и махнула рукой.

Она снова покосилась на Логунова. Тот наконец оторвался от телефона, потянулся, демонстративно зевнул и поймал взгляд Маши. На секунду их глаза встретились — Макс кивнул, и Маша тут же отвернулась, чувствуя, как горят уши. Она прижала ладонь к груди, будто пыталась удержать что‑то, что рвалось наружу.

— Видела?! — прошептала она Луизе, стараясь скрыть восторг. — Он мне кивнул! Это что‑то значит, да?

Луиза подавила вздох. Она знала этот механизм — Маша всегда была такой. Она загоралась мгновенно, видела знаки там, где их не было, и так же быстро гасла от любого равнодушия. Но в этом была вся Маша — искренняя, эмоциональная, способная влюбиться в идею, человека или закат без разницы.

— Может, и значит, — дипломатично ответила Луиза, возвращаясь к модели. — Но ты лучше посмотри сюда. Что если сделать купола не полностью прозрачными, а с градиентом?

Оля сидела слева и была слишком увлечена работой, чтобы встревать в разговор. Её молчание отодвинуло её на задний план, и в освободившемся пространстве Луиза острее обычного почувствовала присутствие Максима. У него, кажется, что‑то случилось, и она догадывалась, в чём дело.

***

«Кто? — мучился Макс. — Кто мог её взять?» Хотелось ударить по столу кулаком, но стол — не его, и кулак — жалко. Кто‑то увёл его книгу. Книгу, которая нужна для диплома. Научный руководитель Игнатьев с его привычкой говорить «вы меня разочаровали» — так, что хочется сквозь землю провалиться. Макс собирался заехать после пар, но задержался. Потом пробка на набережной, где светофоры горели красным один за другим, выстроенные в очередь. А теперь — вот. Книги нет. Интернет её не знает. Пятьдесят экземпляров на всю страну — и один, нужный, испарился.

Он снова полез в интернет. Появились ссылки. Открыл первую — «Нет в наличии». Вторая — РГБ — «выдана». Он проверил ещё три онлайн‑библиотеки — везде одно и то же: её нет. Интернет не знал этой книги. Для старых изданий, вышедших до оцифровки, это было обычно. Голос Игнатьева в голове звучал с той же напыщенной торжественностью: «Пятьдесят экземпляров, отпечатанных в типографии Академии архитектуры к юбилею профессора Щукина!» Макс скривился. Чёрт с ними, с этими пятьюдесятью.