Не смотри на меня

У дверей, как всегда пунктуальный и невозмутимый, дожидался её дядя Коля — человек, которого ни спешка, ни женские тревоги не могли вывести из состояния флегматичного спокойствия.

— Дядя Коля, — выпалила она, запыхавшись и чуть не сбив его с ног, — срочно нужно в книжный! «Старый фолиант»!

— Конечно, Луша, — кивнул он, открывая дверь машины. — Садись. Адрес какой?

— Я… я сейчас найду, — Луиза лихорадочно тыкала в экран телефона, пока дядя Коля помогал ей сесть. — Вот, вот он! Быстрее, пожалуйста!

По дороге Луиза то и дело поглядывала на часы. Она представляла, как Максим выходит из университета, садится в свою машину, неторопливо идёт по парковке — он же наверняка не спешит, уверен, что книга его. «Нет уж, дружок, — думала она, — сегодня удача на моей стороне».

— Дядя Коля, можно чуть быстрее? — попросила она. — Очень важно успеть первой.

— Первой? — он удивлённо поднял бровь, но прибавил газу.

Луиза шагнула внутрь и остановилась. Полки из тёмного дуба упирались в потолок, а воздух здесь был сухим и плотным, как в старом шкафу, который не открывали годами. За стойкой, на которой громоздились стопки книг в истрёпанных обложках, сидел пожилой мужчина.

— Здравствуйте, — Луиза подбежала к прилавку. — У вас есть книга «Архитектурные параллели»? Мне сказали, она отложена для Логунова.

Продавец поднял глаза, достал из ящика тяжёлый том.

— Отложена. Вы за ней?

— Да, — выпалила Луиза. — Логунов не сможет приехать, попросил меня забрать.

Продавец внимательно посмотрел на неё.

— А вы кто?

Сердце Луизы ёкнуло.

— Однокурсница, — сказала она. — Мы вместе учимся.

Продавец пожал плечами и протянул книгу.

— Забирайте. Дорого, но она того стоит.

«Слишком легко». Эта мысль билась внутри, как тревожный тон, перекрывающий остальные сигналы. Руки дрожали, когда она отсчитывала купюры. Хорошо, что тётушки не следили за её расходами.

Книга оказалась неожиданно тяжёлой. Проведя пальцами по тиснению, Луиза ловила каждую грань: шероховатость, ритм выступов. Если книга в руках — значит, всё получилось.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я передам.

Выйдя на улицу, Луиза на миг замерла, прижимая книгу к груди — не как вещь, а как что‑то важное, завоёванное. Она глубоко вдохнула, но не весенний воздух с запахом первой листвы, а этот особенный, чуть горьковатый — воздух маленькой победы. В нём чувствовалось чужое разочарование, и от этого становилось только острее, слаще. «Логунов книгу не увидит», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль отозвалась внутри тихим удовлетворением.

В машине дядя Коля спросил:

— Куда теперь, Луша?

Блеск в её глазах вспыхнул и тут же попытался спрятаться. Он был похож на тот детский азарт, когда прячешь чужую игрушку и каждую секунду ждёшь, что сейчас крикнут: «А ну‑ка, отдай!».

— К тётям, дядя Коля.

«Может, — подумала она про себя, — я даже прочитаю эту книгу. Вдруг там что‑то интересное. А если нет — всегда можно использовать её как подставку для кофе. Главное, что Логунов её не получит».

Глава 7

Луиза сидела на заднем сиденье, прижавшись щекой к прохладной коже обивки, и смотрела, как за окном мелькают огни — жёлтые, красные, зелёные — они стекали назад, в темноту, оставляя в глазах светящиеся полосы. «Как было бы здорово самой сесть за руль, — подумала она. — Не чтобы сбежать. Просто чтобы нажать на газ и почувствовать, как мир, послушный, подчиняется твоему движению. А не просто проносится мимо, пока ты сидишь смирно, как пассажир...»

Она прекрасно умела водить. Сдала на права в 18 лет — тихо, тайком, попросила дядю Колю записать в автошколу, а тётушкам сказала, что это дополнительные курсы по архитектурной графике. Но тётки запретили водить, когда узнали, что она получила права. «Ты не должна садиться за руль, — говорили они, и голоса их сплетались в один, как две нити в канате. — Это слишком опасно для такой нежной девушки!»

Луиза опустила взгляд на спидометр. Стрелка ползла вверх — ничего особенного, обычная городская скорость, — но внутри щёлкнуло что-то старое, привычное: не мысль, а рефлекс. Смутный страх перед быстрой ездой жил в ней отдельно, как чужой сосед в коммунальной квартире: не видно, не слышно, но ты точно знаешь, что он там. Каждый раз, когда тётушки кричали: «Мы не переживём, если с тобой что‑то случится!», Луиза сдавалась. Не потому что верила в их правоту, а потому что спорить с чужой болью, притворяющейся заботой, — всё равно что пытаться отфильтровать постоянный белый шум: сколько ни крути ручки, тише не становится. И она просто кивала. Каждый раз.

— Приехали, Луша, — дядя Коля припарковался у кованых ворот.

— Спасибо, — Луиза улыбнулась и вышла из машины. Вдох получился глубоким, почти жадным, как будто до этого воздух был слишком плотным. Родители, которым не хватало лиц, — всё осталось внутри, на заднем сиденье, и дверца захлопнулась с сухим, окончательным звуком. Луиза пошла вперёд, не оглядываясь.

Дом тёть стоял перед ней, будто объект, чьи паспортные характеристики давно не совпадали с реальностью: три этажа, колонны, мраморные ступени...Когда‑то он выглядел внушительно — а теперь казался системой, работающей на устаревших параметрах.

В комнатах висели картины — не как искусство, а как обязательные маркеры статуса, будто кто‑то ставил галочки в чек‑листе «солидность обеспечена». Бархатные шторы лежали тяжёлыми складками, глуша любой намёк на движение. Антикварная мебель лоснилась от воска.

Всё здесь кричало: «Мы — потомки дворянства!» — но крик этот был похож на оперную арию в пустом зале: громко, пафосно и никому не нужно.

«Пошло и банально, — подумала Луиза». Но тут же поймала себя на том, что, несмотря ни на что, любит этот дом. Запах старого дерева и воска был густым, чуть сладковатым — как в церкви после службы. Скрип половиц она считывала автоматически: у каждой доски — свой тон, своя задержка, свой коэффициент трения. По ночам, лёжа в комнате на втором этаже, Луиза по этим звукам строила траекторию: вот твёрдые, чёткие шаги тёти Риты — будто она отдавала честь каждому шагу. Вот мягкие, сглаженные — тёти Марины: крадучись, будто боялась разбудить даже мышей. Даже вычурную лепнину на потолке она любила: помнила, как в детстве считала завитушки.

«Странная любовь, — подумала Луиза. — Любить то, что хочется переделать».

— Луизанька приехала! — тётя Рита всплеснула руками так, будто собиралась взлететь, но в последний момент передумала. Прямая спина, идеальная укладка — всё на своих местах. — Совсем про нас забыла!

— Как можно, тётя Рита, — Луиза поцеловала её в щёку. — Просто учёба, диплом…

— Учёба, учёба, — подхватила тётя Марина, младшая сестра, миниатюрная, с живыми глазами. — Ты всё учишься, а жизнь проходит!

Тётя Марина, младшая сестра, была её полной противоположностью — миниатюрная, живая, с вечно встревоженными глазами и руками, которые никогда не лежали на месте. Она суетилась вокруг Луизы, как птица вокруг гнезда, — поправляла воротник, одёргивала юбку, заглядывала в лицо: «Не похудела ли?»

Тётушки любили Луизу — это было видно по их взглядам, по тому, как они тут же начали её опекать: сняли кардиган, усадили у камина, принесли чашку любимого мятного чая с лимоном.

Тётя Рита погладила её по руке. Луиза была их гордостью и их счастьем.

— А теперь рассказывай, как дела в университете?

Луиза начала рассказывать про проект, про семинар. Но тётушки быстро свернули разговор к более важному для них вопросу.

— Мы тут нашли тебе прекрасного молодого человека, — торжественно объявила тётя Рита.

При этой новости внутреннее состояние Луизы можно было бы назвать досадой, если бы это слово не было столь слабым для описания чувств, которые она питала к подобным предложениям.

«Нашли» — как будто речь шла о потерянных ключах или выигрышном лотерейном билете. Она уже знала этот сценарий наизусть: имя, семья, профессия, фотография на телефоне тёти Марины, восторженные взгляды, её собственное «но» и их твёрдое «никаких но».

— Его зовут Кирилл, — добавила тётя Марина, доставая телефон. — Из прекрасной семьи. Отец — крупный промышленник, дед — профессор консерватории. Работает в международной компании. Юрист по образованию.

— Мы уже договорились, — радостно продолжила тётя Марина. — В субботу мы сами приведём его к тебе. Ты будешь дома, да?

— Но… — Луиза попыталась возразить.

— Никаких «но», — строго сказала тётя Рита. — Тебе уже двадцать три. Пора думать о семье. Мы с Мариной так хотим внуков!

Луиза опустила глаза. Истории тётушек всегда были рядом. Рита: инженер, кооператив, бесконечные расчёты, железная хватка. Овдовела, потому что муж гнал себя до предела.

Марина: хирург, клиника, выхаживание. Замужем от безысходности, но верность — как долг, который она не бросила.

Детей ни у той, ни у другой не было. Вся нерастраченная материнская любовь обрушилась на Луизу.

— Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, — уже мягче сказала тётя Марина, гладя племянницу по руке. — Чтобы у тебя была настоящая семья, дети. Мы ведь не вечны, солнышко.

— Я понимаю, — Луиза сжала её руку в ответ. — И я вас очень люблю. Но дайте мне ещё немного времени, хорошо? Я пока не готова к таким серьёзным шагам.

Тётушки переглянулись.

— Ладно, — вздохнула тётя Рита. — Но хотя бы познакомишься с Кириллом? Просто беседа, без обязательств.

— Хорошо, — Луиза улыбнулась. — Познакомлюсь. Но без обещаний. «И без надежды, что я буду милой», — добавила она про себя.

— Вот и славно! — обрадовалась тётя Марина. — Значит, в субботу. А теперь идём ужинать. Я приготовила твой любимый пирог с грибами!

Они направились в столовую. Огромный дубовый стол, на котором поместилось бы человек двадцать, но сейчас сервировка стояла только на одном краю — три прибора, три хрустальных бокала, три сложенные салфетки в форме вееров.

Луиза шла следом за тётушками, чувствуя одновременно тепло и тяжесть их заботы — как одеяло, которое греет, но не даёт пошевелиться. «Они ведь хотели для меня только лучшего», — подумала Луиза.

Тётя Марина разливала суп — золотистый, с укропом, пар поднимался над тарелками и таял под потолком. Тётя Рита резала хлеб — ровными, почти ювелирными ломтями, будто каждое движение было выверено десятилетиями. Голоса их текли ровно, как река в половодье — спокойно, привычно, чуть старомодно.

Потом, когда подали пирог с грибами, который Луиза любила с детства, с тонким слоем сметаны и хрустящей корочкой, — тётя Рита вдруг отложила вилку, посмотрела на Луизу долгим, изучающим взглядом и начала негромко, почти ласково:

— Луизонька, вот пойдёшь на свидание с Кириллом, присматривайся внимательно. Не торопись. Наблюдай, как он с официантом разговаривает. Смотри, как он реагирует, если ему принесут не тот заказ. А вообще, запомни, главное — если парень не провожает тебя до дома после свидания, если ему лень пройти лишние полквартала, значит, не твой это человек.

— И с мамой его обязательно познакомься, — подхватила тётя Марина, подкладывая Луизе ещё кусок пирога. — Выбери такую свекровь, чтобы к ней не страшно было отправить внуков на лето.

Тётя Рита кивнула, вытерла губы салфеткой, поправила брошь на воротнике — старинную, с бирюзой, которую носила ещё её мать. На секунду её взгляд ушёл куда-то в сторону, в прошлое. Потом она посмотрела на Луизу в упор, и голос её стал чуть твёрже:

— И вообще, запомни правило. Никогда, слышишь, никогда не спорь с мужем. Зачем тебе с ним спорить, если ты умеешь плакать? Спор — это мужское оружие. А женское — слёзы.

Тётя Марина тихо вздохнула, накрыла ладонью руку Луизы — ладонь была маленькой, тёплой, чуть шершавой.

— И ещё одно, девочка, — сказала она. — Учись говорить: «Я не знаю». Не бойся выглядеть глупой. Мужчины любят, когда женщина иногда притворяется беспомощной. Захочешь быть умной — будешь решать все проблемы сама.

Они обе замолчали, глядя на Луизу. В глазах тёти Риты — строгая нежность, в глазах тёти Марины — тревога, почти страх. Будто они не советы давали, а заклинания читали. Будто от этих слов зависело, уцелеет ли Луиза в большом мире.

Луизе хотелось возразить, сказать, что всё это патриархальный вздор, что она сама справится, что она не будет ни плакать нарочно, ни притворяться глупой, ни выбирать мужа по маме. Но она посмотрела в их лица — такие родные, такие старые, такие любящие…И Луиза принудительно заглушила сигнал несогласия.

Она прожевала пирог, запила чаем и сказала ровно:

— Хорошо, я учту.

Тётушки переглянулись, удовлетворённо кивнули и вернулись к своим тарелкам. Разговор потекла дальше — о погоде, о соседях, о том, что в этом году необычно рано зацвели яблони.

Луиза слушала, улыбалась в нужных местах, иногда смеялась над старыми семейными байками, которые знала наизусть. Подкладывала себе пирог, пила чай, кивала. Но где-то глубоко, под слоем вежливости и благодарности, жила другая мысль — тёплая, почти запретная. О книге, которую она забрала у Логунова и которую он никогда не получит.

Глава 8

Вторник начался как обычно: ранний подъём, чашка кофе наспех, дорога в университет. Всё было на своих местах, до миллиметра, до полутона. Луиза вошла в аудиторию и сразу увидела Олю с Машей — подруги оживлённо переговаривались и улыбались.

— Луиза, ты не представляешь, какой это был вечер! — с ходу выпалила Оля, едва Луиза подошла к их столу. — Настоящая сальса, меренге, бачата… Я чуть не упала пару раз, но это было так круто!

Оля говорила и жестикулировала так, будто дирижировала невидимым оркестром — её рыжие кудри подпрыгивали в такт словам, глаза горели, как два уголька в костре, который только что разгорелся. Луиза невольно улыбнулась: Оля умела заражать своим восторгом, даже когда речь шла о чём-то, чего ты сам не видел и, возможно, не хотел видеть.

— Да, — подхватила Маша, глаза её блестели. — Там был такой танцор — просто бог ритма! Он пару раз меня крутил, я даже забыла, как дышать.

Луиза заметила, что Маша сегодня была необычайно оживлена — почти до неестественности. Впрочем, она не стала придавать этому значения: в конце концов, даже у самых тихих особ бывают дни, когда хочется забыть о своих печалях и просто танцевать, пока не закружится голова. И если танцы помогли Маше хотя бы ненадолго вынырнуть из её обычной задумчивости, Луиза была только рада.

— Звучит волшебно, — Луиза улыбнулась, раскладывая тетради. — Я рада, что вы хорошо провели время.

— Жаль, что ты не пошла, — Оля наклонилась ближе. — Мы бы тебя научили! Сначала базовые шаги, потом повороты…

— А зачем? — раздался голос Максима. Он стоял, прислонившись к стене, и насмешливо улыбался. — Луиза не знает, что за пределами учебников существует мир. Может, она думает, что все танцуют по законам Ньютона?

Кто-то усмехнулся, кто-то многозначительно кашлянул. Луизу накрыло — как будто в лицо бросили горячее полотенце, которое невозможно стянуть. «Опять, — подумала она. — Опять он. Опять при всех».

— А кто такой Ньютон? Расскажи...тяготею к этой теме.

Макс не расслышал слов, но заметил, как шевельнулись её губы — и почему-то перестал улыбаться. На секунду. Потом снова усмехнулся. Маша рядом неуверенно перевела взгляд с Макса на Луизу, будто не поняла, кто кого.

— Макс, ну чего ты? — её голос прозвучал чуть громче. — Луиза ничего плохого не сделала. Она очень умная…

Маша покраснела — не от смущения, а от отчаянной надежды, что он наконец посмотрит на неё не как на пустое место. Она говорила громче обычного, и в этом «громче» было всё: и годы молчаливого обожания, и страх, что он никогда не узнает, и маленькая, глупая вера в то, что сегодня, может быть, всё изменится. Максим, разумеется, не заметил.

— Умная — да, — перебил Максим, — но скучная.

Луизы подумала, что её собственная злость на Логунова не идёт ни в какое сравнение с тем, что чувствует Маша. «Бедная Маша, — мысленно вздохнула она. — Она ведь даже не знает, как обратить на себя его внимание, а он меняет девушек каждую неделю и даже не замечает, как она краснеет, когда он рядом».

— Зато я знаю, что такое такт, — тихо, но чётко сказала Луиза, наконец поднимая глаза на Максима. — И уважение к другим. Это, кстати, тоже в учебниках есть.

Максим на мгновение замер, явно не ожидая ответа. Но быстро пришёл в себя и язкалясь сказал:

— О, смотрите‑ка, эльфийская принцесса проснулась и заговорила!

У Луизы перехватило дыхание. Не от обиды — от ужаса. «Эльфийская принцесса» — откуда он это взял? Или просто случайное совпадение? Она почувствовала, как холодная волна пробежала от затылка до пальцев на ногах, а сердце пропустило удар. «Случайность, — сказала она себе. — Просто случайность. Он не может знать. Он не знает. Он не...»

Она заставила себя выдохнуть. Медленно. Глубоко. Только не показывать виду.

«Он не может знать про игру, — подумала она. — Это точно случайность».

Но тревожный осадок остался. Луиза заставила себя выдохнуть и, взяв подруг под локти, поспешно сказала:

— Пойдёмте сядем. Пара сейчас начнётся.

После занятий она заторопилась домой — подальше от Логунова, от его взгляда, от дурацкого совпадения. У неё были дела поважнее, чем его перепалки. В субботу её ждала игра. Единственное место, где она не Луиза, а Лариэль, эльфийская принцесса из Леса Серебряных Ветвей. Секрет, которым она не делилась ни с кем.

Она испугалась, когда Максим назвал её «эльфийской принцессой». Но он не мог знать. Не мог. Иначе уже давно бы поиздевался.

Луиза состояла в клубе по сюжетно-ролевым играм2, где воплощала образ эльфийской принцессы. Раз в три месяца члены клуба собирались вместе и разыгрывали любимые сцены из книг или фильмов, иногда вовсе создавали свой сценарий. Сюжет задавался мастерами-организаторами, но его развитие зависело и от решений игроков — история творилась на глазах. Участники всегда старались вести себя как их персонажи даже в мелочах: говорили с акцентом, соблюдали этикет эпохи, использовали игровой язык.

Она знала, что, если кто-то узнает, её тут же окрестят «ботаном» или «занудой, которая играет в куклы». В университете ценились стажировки, научные проекты. А не костюмы, мечи из пенопласта и заклинания.

Луиза чувствовала себя шпионкой, которая переодевается на границе двух миров: в одном — серые свитера, конспекты, насмешки Логунова; в другом — эльфийские уши и магия. Если миры столкнутся — не выживет никто.

Она заставила себя не думать об этом. До субботы ещё три дня. А пока — домой, проверить костюм, повторить текст роли и представить, как она ступит в Лес Серебряных Ветвей.

Дядя Коля ждал у входа, прислонившись к капоту машины.

— Домой, Луша? — спросил он, открывая дверь.

— Да, — она забралась на заднее сиденье и откинулась на спинку. Идти до дома было десять минут, но пешком не хотелось.

Дядя Коля занял своё место за рулём, завёл двигатель.

— Устала?

— Немного, — Луиза прикрыла глаза. Дядя Коля не задавал лишних вопросов.

Дом встретил Луизу знакомым запахом лаванды. Коричка с пушистым хвостом‑бубликом восторженно прыгала вокруг, тыкалась мокрым носом в ладони, виляла всем телом и повизгивала от радости. Она всегда так встречала Луизу: будто она отсутствовала не полдня, а целый год.

— Коричка! — Луиза рассмеялась и присела на корточки. — Ты опять караулишь у двери?

Луиза подхватила собачку на руки, зарылась лицом в мягкую коричневую шерсть.

— Ну что, шпицуля, — она надела на собачку шлейку и пристегнула поводок, — побежали дышать свежим воздухом?

В парке было тихо и спокойно — так тихо, что Луиза почти забыла про утреннюю перепалку. Деревья уже покрылись лёгкой дымкой молодой зелени, и сквозь неё просвечивало небо — бледно-голубое, почти прозрачное. На солнечных полянках желтели первые одуванчики — наглые, яркие, они лезли из земли, будто им было всё равно, кто на них наступит. Коричка носилась по траве, тыкалась носом в каждый куст, и в её беззаботной радости было что-то такое, чему Луиза завидовала по-хорошему. Собака не знала ни про Логунова, ни про ЛАРП, ни про страх, что кто-то узнает.

Дома Луиза накормила Коричку, а себе Луиза налив чашку мятного чая, достала почти готовое белое платье для игры.

Платье было сшито из лёгкой белой струящейся ткани, с вышивкой по лифу и рукавам — серебряными нитями, которые переливались при движении. Несколько перьев уже были аккуратно пришиты у выреза, придавая наряду эльфийскую изысканность.

Луиза взяла иголку — тонкую, серебряную, почти невидимую в пальцах — и вдела нить. Каждый стежок был медитацией: игла входит в ткань, выходит, тянет за собой нить, и вот уже перо ложится туда, где ему положено быть. Она шила не спеша, почти молитвенно. В такие моменты время останавливалось — или, может быть, оно начинало течь заново, но уже в другом мире, где она была не Луизой, а Лариэль, эльфийской принцессой из Леса Серебряных Ветвей. Игра и актёрская импровизация долгое время служили Луизе тренировочной площадкой уверенности. Психолог же помогла эту уверенность осознать и направить.

Коричка устроилась рядом, на диване, и внимательно наблюдала за её руками. Время от времени она поднимала голову, будто проверяя, всё ли в порядке, а потом снова укладывалась, подрёмывая. Луиза тихонько напевала себе под нос, сосредоточившись на работе. Платье почти готово. Ещё пара часов — и оно будет идеально. «Ещё несколько стежков — и платье задышит», — подумала Луиза. Она любила эту грань между «почти готово» и «готово».

Луиза подумала, что ей нравятся её роли. Ей нравилось, что она постоянно разная. И никто не знает её секретов. «Надеть костюм, изменить походку, голос, — думала она, — это магия. Магия, которая напоминает: личность не статична, она многогранна».

Глава 9

Луиза не отвечала Логунову напрямую. Никогда. Даже когда он бросал свои язвительные «декор для торта» или «эльфийская принцесса», она молчала. Опускала глаза, сжимала ручку, выходила из аудитории. Открытый ответ означал бы признание. А признавать, что его слова её задевают, было хуже любой публичной пощёчины. Она не доставила бы ему этого удовольствия.

Но обида не исчезала. Луиза не пыталась её стереть — она перераспределяла нагрузку и держала её на внутреннем контуре — в том самом тёмном, тихом месте, куда никто не заглядывал.

Она действовала. Изобретательно. И в этом была её тактика: не спорить, не оправдываться, не показывать, что он что-то значит. Просто перенаправить энергию туда, где она приносит результат.

Впервые это случилось на первом курсе. Макс оставил на столе конспект по сопромату, а сам ушёл в буфет. Луиза задержалась в аудитории, делая вид, что разбирает сумку. Когда его шаги затихли в коридоре, она подошла к его парте, открыла тетрадь. На полях, рядом с аккуратно выведенной формулой, написала красным маркером: «Здесь должно быть умное слово, но ты его не знаешь». И пририсовала маленького ослика. Потом спрятала маркер в карман и вышла, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти невинное — как первый глоток горячего чая после долгого похода.

Логунов с первого курса высмеивал её имя. И однажды она пришла в университет с папкой, в которой лежал тщательно подготовленный документ. Это была «научная работа» под названием «Этимологический анализ имени Луиза в контексте профессиональной деятельности архитектора».

Работа была оформлена по всем правилам: с титульным листом, содержанием, списком литературы и даже графиками. В ней Луиза подробно разбирала происхождение своего имени, его значение в разных культурах, а главное — проводила параллели между качествами, заложенными в имени, и требованиями к профессии архитектора. К работе прилагалась специальная презентация с цитатами известных архитекторов, статистикой успешных женщин-архитекторов и даже генеалогическим древом писательницы Луизы Мэй Олкотт. Она положила Логунову в сумку эту работу. Макс не сказал ни слова, но в его взгляде мелькнуло что-то новое — возможно, недоумение, а возможно, невольное уважение. Во всяком случае, с тех пор имя «Луиза» перестало быть для него мишенью для острот.

Однажды она подписала его на факультатив по истории ландшафтной архитектуры. Среда, девять утра, два часа лекций о парках восемнадцатого века. Секретарь кафедры отвернулась на секунду — и фамилия Логунов оказалась в списке. Макс узнал об этом на третьей неделе, когда староста спросил, почему он не сдал реферат. Пришлось объясняться, ходить к декану. Луиза, сидя в третьем ряду, слушала его сбивчивые оправдания спокойно, как ни в чём не бывало.

Иногда она действовала тоньше. В его курсовом проекте, который он распечатал перед сдачей, она поменяла местами два листа с чертежами. Не удалила, не испортила — просто перепутала порядок. Макс на защите листал, хмурился, преподаватель заметил нестыковку. Пришлось оправдываться: «Ошибка при печати». Луиза сидела в последнем ряду и смотрела в окно — на голые ветки, на серое небо, — и лицо её было совершенно невинным.