Не смотри на меня

«Забыть», — твёрдо сказала она себе.

Глава 14

Понедельник начался с привычной утренней толчеи: у двери кто-то дожёвывал бутерброд, в коридоре смеялись — коротко, обрывисто, — рядом перетряхивали рюкзаки в поисках ручки. Луиза не вслушивалась. Звуки шли по касательной.

Солнце резало пол косыми прямоугольниками.

Она смотрела на лестницу. Каждый силуэт на ступенях на миг останавливал её — и отпускал. И она снова слышала только шаги: чужие, не его.

Пальцы мяли кромку блузки, и на светлой ткани уже обозначился залом — тонкая складка, которая не расправлялась до конца. Луиза разглаживала её и снова комкала. Ткань впитывала дрожь.

Максим пришёл с опозданием — перекинул рюкзак через плечо, прошёл мимо, не задержавшись. Короткий взгляд — и ничего. Ни усмешки, ни привычного замечания, ни даже сухого «привет».

Луиза растерялась. Она ждала хоть какого-то отклика — колкости, намёка, чего угодно, за что можно было бы зацепиться. А он прошёл мимо, даже не замахнувшись. И это было хуже. Когда знаешь, что будет удар, ты хотя бы успеваешь подставить плечо. А тут — ничего.

Весь день он держался иначе: не подкалывал, не цеплялся, не бросал в её сторону привычных усмешек. Только иногда, случайно, она ловила на себе его взгляд — и он был другим. Не насмешливым, нечитаемым — долгим: он пытался разглядеть в ней то, чего раньше не замечал. И каждый раз Луиза отводила глаза. Он молчал. Она тоже.

На семинаре Луиза молчала. Преподаватель говорил о символизме в архитектуре, но до неё доходили только отдельные слова — «форма», «смысл», «контекст». Слова проходили мимо.

— Лу, ты сегодня какая-то тихая, — Оля тронула её за локоть.

Луиза вздрогнула.

— Да, задумалась, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — О семинаре.

Она открыла конспект, провела пальцем по строчкам — буквы расплывались, не складываясь ни в слова, ни в смысл.

Лекция ползла. Каждая минута отмерялась отдельно, каждая фраза преподавателя уходила в шум. Луиза сидела у окна и смотрела в конспект, не различая строк. Утро не отпускало: его взгляд, серьёзный и прямой, без усмешки.

Звонок оборвал лекцию. Луиза подхватила сумку и выскользнула в коридор, не глядя по сторонам. Подруги остались в аудитории — возились с вещами, перекидывались фразами, которых она не разбирала. В голове ещё шумело от символизма, но она уже шла.

Максим стоял у подоконника. Слишком ровно для случайности. Он не удивился, когда увидел её.

— Луиза, хорошо, что застал тебя. — Голос Макса прозвучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой нотки. — Я хочу объяснений. Что это было в субботу?

Она отступила на шаг и остановилась. Пальцы подрагивали. Она прижала руки к бёдрам. Он её искал. Не прошёл мимо. И она осталась стоять.

«Объяснений? — отозвалось в голове. — Да с какой стати я должна перед ним отчитываться? Он что, думает, я буду оправдываться?»

— По поводу чего? Ничего не было. И даже если было, это не твоё дело.

Тон вышел резким, почти грубым. Глаза вспыхнули вызовом — она сама, кажется, не ожидала, как легко даётся эта броня. Максим на мгновение остановился: рефлекс требовал ответить тем же, вернуть себе верх. Но что-то его удержало — она видела, как он сжал челюсть, как дёрнулась жилка на шее. Слова, которые он собирался сказать, так и не вышли. Вместо них:

— Я хотел уточнить: тот спектакль в субботу — это была премьера или генеральная репетиция?

Он старался, чтобы голос звучал легко. Вышло колко — снова нападение.

Луиза молчала. Смотрела на него — и видела, как он жалеет. Не о том, что сказал. О том, что не сказал чего-то другого. В её взгляде не было тепла, но и привычной ледяной резкости тоже — скорее, глухая стена: она закрылась и теперь ждала, когда он уйдёт.

— О, ты оценил актёрскую игру? — произнесла она медленно, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Жаль, что рецензия запоздала на несколько дней. Обычно я жду отзывов сразу после занавеса.

Максим чувствовал, как контроль уходит. Он сделал шаг вперёд — и голос всё равно прозвучал раздражённо:

— Ты намеренно искажаешь мои слова?

Луиза не отступила. Выпрямилась, расправила плечи, посмотрела на него прямо, без суеты.

— О нет, — сказала она с притворной кротостью. — Я транслирую их в оригинальной озвучке. Без цензуры.

Она ждала, что он скажет что-то ещё. Он не сказал.

Максим направился в аудиторию. Луиза не видела его лица, но по спине, по тому, как он шёл — слишком быстро, слишком ровно, — поняла: внутри у него всё кипит. Он вошёл в аудиторию и сказал громче, чем требовала комната:

— Эй, народ, видели Луизу в субботу? В костюме эльфа!

Он патетически развёл руками, изображая крылья — по-детски, но с жестокостью, которая делала это не смешным. И фыркнул:

— Честно говоря, выглядело как утренник в детском саду. Только бантиков не хватало.

Его голос пробил общий шум. Смех пошёл не сразу — сначала секунда, когда все переваривали услышанное. А потом покатилось: кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то засмеялся так, что закашлялся, кто-то уткнулся в тетрадь, плечи тряслись.

— Луиза? В костюме эльфа? — переспросила Вика Сорокина, округлив глаза. — Да ладно! Серьёзно?

Луиза стояла в дверях. Из схемы выдернули опорный узел — вся конструкция висела на тонких перемычках, которые вот-вот лопнут. Лицо застыло. Она не моргала.

— Луиза, скажи честно, ты пыталась вызвать своего патронуса? — хихикнул Стасик.

Внутри у Луизы поднялось что-то горячее. «Идиот! Патронусы были из другой вселенной, не из той, где эльфы. Но какая разница? Для них всё фэнтези на одно лицо: эльфы, патронусы, заклинания — всё в кучу, всё смешно, всё достойно насмешек».

Она бросила короткий взгляд на Стаса — тот стоял, широко улыбаясь, довольный своей шуткой, и ждал её реакции.

— Луиза, ты ещё этим увлекаешься? — прозвучал голос Ани.

Луиза остановилась. Аня. Бывшая подруга, которая когда-то сама привела её в клуб ролевых игр. Вместе выбирали ткани для костюмов, вместе репетировали сцены, вместе мечтали о большом фестивале. А потом Аня «переросла». Переросла — как перерастают старые игрушки. И теперь смотрела на Луизу с брезгливым любопытством.

«Ты же знаешь, — хотелось крикнуть Луизе. — Ты же сама была там. Ты же понимаешь, что это не глупость. Это — я». Но она промолчала.

— Или это был обряд инициации в тайное общество ботаников? — подхватил Макс.

— Слушайте, а если она и на экзамен так придёт? — засмеялся Игорь Соколов.

Луиза почувствовала себя зданием без фасада — все стены прозрачны, все комнаты видны, и негде спрятаться. Её «потайная комната», куда она никого не пускала — даже подруг, — вдруг оказалась с распахнутыми дверями.

«А вдруг они правы? — внутри дёрнулось. — Вдруг моё увлечение — действительно глупое, инфантильное, недостойное взрослой женщины? Я всегда презирала мнение окружающих... но если этот смех, этот презрительный шёпот окажутся правдой, что тогда останется от меня самой?»

Луиза не сжала кулаки — она перехватила собственные руки.

«Логунов получил в руки идеальное оружие... Не только против моей репутации — против самого моего я... Теперь в его глазах я стала «смешной эльфийской принцессой». Он осквернил единственное пространство, где я разрешала себе не защищаться... Словно ворвался в мою спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Она выпрямилась. Медленно. Чтобы унять дрожь в коленях. И вдруг что-то переключилось. Мир вокруг притих: смех однокурсников отдалился, стал фоном. Взгляд стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор: «Значит, война».

Луиза развернулась и вышла из аудитории. Внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а давала опору. Дверь хлопнула, и в коридор вылетели Маша и Оля — одна сжимала её сумку, другая уже тянулась к ней за плечо.

— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, коснувшись её плеча. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая ей в лицо. — Какой-то маскарадный?

Луиза остановилась. Обернулась. Внутри всё ещё кипело, но рядом с ними это кипение понемногу стихало.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это ещё такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет. Переводится как «ролевая игра живого действия». — Луиза говорила устало, без интонации. Оля и Маша замолчали. Смотрели на неё, не перебивая. — Участники не описывают действия персонажей — они их воплощают. Физически.

— Лу... — Оля выдохнула. — Ты нам не говорила...

— Боялась, — сказала Луиза, глядя в пол. — Что вы скажете: «Луиза, сколько можно играть в эти сказки?»

Маша ничего не сказала. Шагнула вперёд и обняла Луизу — крепко, так, что та на секунду остановилась.

— Дурочка ты, — прошептала Маша. — Мы бы никогда так не сказали. Мы бы восхитились.

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипело, но теперь к этому добавлялось что-то другое — не уверенность, а скорее разрешение. Можно не прятаться.

— Давайте поедем ко мне, — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу в общественном транспорте.

— Я наберу, — сказала Луиза и потянулась к телефону.

Николай Николаевич жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Машина покачивалась на выбоинах, и этот дребезжащий ритм понемногу вытягивал из Луизы остатки напряжения.

Когда они свернули во двор, город сбавил громкость. Дома стояли плотно, но не давили — держали периметр. Дом Оли был старше соседей лет на сорок. Колонны — с трещинами по каннелюрам, но без единого скола на капителях. Они вошли в квартиру. Парадного блеска не было. Только латунные ручки, натёртые до блеска; паркет ёлочкой, где каждая доска отзывалась на шаг по-своему; лепнина под потолком, осыпавшаяся от времени.

Из прихожей они прошли на кухню. Стол под скатертью с цветочным узором; окно, через которое лился свет — тёплый, плотный; фиалки на подоконнике, расставленные по линейке; календарь с котиками на стене — не для красоты, а чтобы напоминать: в мире есть что-то простое.

— Ну и тип этот Логунов! — возмутилась Маша. — Больше он мне даже не симпатичен.

Луиза усмехнулась про себя: Маша всё равно от него без ума. Просто сейчас разыгрывает разочарование — держит оборону, пока не убедится, что никто не смотрит.

Оля разлила вино по бокалам — из сервиза, который доставали раз в полгода. Поставила каждый на салфетку, поправила скатерть, откинулась на спинку стула и принялась перебирать Логунова по косточкам.

«Словарный запас у неё богатый, — подумала Луиза, пряча улыбку. — Так материть его и за полчаса ни разу не повториться».

Оля вздохнула, глядя в свой бокал:

— А знаете, Логунов — это ещё цветочки. У меня на днях случилось кое-что по-настоящему неприятное... Я расскажу про своё неудачное воскресное свидание.

Оля сделала глоток, покрутила ножку бокала в пальцах. Маша перестала хмуриться, повернулась к подруге, забыв про пирог. Луиза тоже выпрямилась, приготовившись слушать.

— В воскресенье один тип пригласил меня в галерею, — начала Оля, слегка закатив глаза. — И сразу попросил купить билет самой. Я купила — подумала, может, у человека нет денег. Зато рассказывал про картины очень интересно, я даже увлеклась. Я кивала, делая вид, что понимаю разницу между инсталляцией и перформансом, — продолжала Оля, жестикулируя. — А сама думала: «Господи, да это же стул, обмотанный гирляндой!» Но вслух, конечно, восхищалась. Дальше мы пошли в кафе, и всё шло неплохо.

Оля на мгновение замолкла, провела пальцем по краю бокала.

— Но потом... — она сделала драматическую паузу. — Он попросил официанта разделить счёт.

— О боже, — прошептала Луиза, прижимая руку к груди и широко раскрывая глаза. — Какой ужас. Ты выжила после такого?

— Едва-едва, — серьёзно кивнула Оля, прикладывая ладонь ко лбу в театральном жесте. — Я, естественно, заплатила за себя. И знаете, что он сделал? Посмотрел на меня с таким восхищением, будто я только что спасла мир от апокалипсиса, и прочитал целую лекцию про «тарелочниц»! Распинался минут пять: мол, какие они ужасные, вечно хотят, чтобы за них платили, а я такая молодец — не из этих. Представляете? Будто это какой-то подвиг — заплатить за собственный кофе и сэндвич с ветчиной, который даже не был с трюфелем!

Маша не выдержала и расхохоталась, но быстро прикрыла рот салфеткой, чтобы не разбрызгать крошки. Луиза фыркнула так громко, что одна из фиалок на подоконнике, кажется, слегка поникла от солидарности.

— Потом мы вышли из кафе, — продолжала Оля, немного понизив голос и наклоняясь ближе к подругам. — И когда он полез ко мне целоваться, я высказала всё, что думаю о парнях, которые так себя ведут и ещё смеют называть женщин «тарелочницами». — Мы же друзья? Вот и провели время как друзья. Нечего лезть с поцелуями — прими дружеский совет.

— Получается, он хотел, чтобы ты была «не такой», но при этом сам вёл себя так, будто ты ему что-то должна, — сказала Луиза, покачивая бокалом и разглядывая вино на свет. — Классическая защита от собственной жадности: «Я не жадный, она просто меркантильная!»

Маша перестала смеяться и задумчиво откусила кусок пирога.

— Знаешь, — сказала она, — я понимаю твою обиду. Но вот не согласна с вами полностью! Почему бы и не делить счёт напополам? Это же нормально — каждый платит за себя. Особенно на первом свидании.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди:

— Но не когда ты сам пригласил девушку, а потом делишь счёт и ещё читаешь лекции о «тарелочницах». Это не равноправие, а лицемерие чистой воды.

Луиза рассмеялась и, подняв бокал, провозгласила:

— За то, чтобы все будущие кавалеры понимали разницу между щедростью и дешёвым расчётом!

Бокалы сошлись. Стекло звякнуло коротко, и звук ушёл в стены — толстые, сталинские, которые гасили всё.

Луиза встряхнула головой. О Логунове больше не хотелось — с подругами, вслух, за вином. Она и так знала, что проучит его. Рано или поздно. Улыбнулась, подняла бокал выше:

— Давайте лучше за нас! За то, что мы умеем вовремя сказать «нет» — и не чувствуем себя виноватыми. За то, что ценим себя и не позволяем кому-то вешать на нас ярлыки. И за то, что мы есть друг у друга!

— Точно! — подхватила Оля. — И за то, чтобы наши следующие свидания были с теми, кто понимает разницу между дружбой и романтикой.

Бокалы встретились ещё раз. Обиды остались за пределами этого стола.

Глава 15

В университет Луиза собиралась медленнее обычного — не одежду подбирала, а роль. Серые юбки, в которых она годами сходила за мебель, остались в шкафу. Сегодня — короткое жёлтое платье: ткань держала свет, подол отзывался на каждый шаг.

«Платье мести, — подумала Луиза. — Ещё один экземпляр в галерее, от Медеи и Скарлетт О’Хара до меня».

Шпильки прибавили роста, и походка перестроилась сама — не та, что в серых юбках, когда она вжималась в стены и старалась занимать меньше места. Луиза схватила сумку и вышла. Ветер сразу запутался в волосах, но она не стала их поправлять.

В груди разливалось тёплое. Не громкое, не пафосное — ровное. Казалось, внутри наконец сошёлся баланс, которого она не замечала, пока его не было.

У входа толпились студенты. Знакомые лица оборачивались, перешёптывались, кивали. Луиза шла сквозь этот строй, не опуская головы.

Маша ждала у крыльца. Увидела её издалека и распахнула глаза:

— Луиза! — воскликнула она, подходя ближе. — Ты… ты сияешь! Что случилось? Ты решила объявить войну серости?

— Именно, — улыбнулась Луиза. — Война серости и скуке объявлена. И первое сражение — сегодня.

Маша захохотала и подхватила подругу под руку:

— Тогда идём, генерал! Пусть трепещут!

Она шла по коридору. Взгляды однокурсников — раньше равнодушные или насмешливые — теперь держались на ней на секунду дольше положенного. Луиза не слышала, о чём они говорят, но чувствовала: «Эльфийская история» отступила.

Она посмотрела в окно. Внизу на солнце блестел чёрный внедорожник Логунова, отражая свет резкими, почти режущими бликами.

«Вот она, его слабость, — подумала Луиза. — Он лелеет эту машину, будто она — не кусок металла и стекла, а несущая опора его превосходства… Теперь эта слабость станет моим рычагом. Ключи. Вот бы позаимствовать его ключи».

После лекций она попыталась стащить ключи из его сумки. Логунов небрежно бросил её на парту перед парой. Луиза остановилась. Пальцы уже тянулись к замку, готовые щёлкнуть защёлкой, — но в аудиторию ввалилась группа однокурсников, громко, с хохотом. Она отдёрнула руку и поправила тетради. Лицо — спокойное, сосредоточенное.

Во вторник Луиза пришла в новом: красное платье с расклёшенной юбкой, бежевые туфли на среднем каблуке. Эффект был мгновенным — её заметили.

— Луиза, ты сегодня просто огонь! — подмигнул Стас.

— Да, выглядишь потрясающе, — поддержал его Артём, слегка краснея.

Логунов скользнул по ней взглядом и отвернулся. Он стоял в окружении приятелей, что-то им рассказывал, иногда бросал в её сторону короткие взгляды — не с интересом, скорее с недоумением: что она здесь делает?

Он крутил ключи на пальце, перекладывал из кармана в карман, проверял — на месте ли. Луиза замечала это краем глаза. «Проверяет». Или ей только казалось. Она ловила на себе его короткие взгляды — и отводила глаза, делая вид, что читает конспект.

В среду, после семинара, он вышел, оставив ключи на столе. Луиза видела их. Лежат открыто, почти приглашают. Если она встанет сейчас, подойдёт, возьмёт…

— Луиз, посмотри, тут у меня не сходится нагрузка, — Оля подвинула к ней свои расчёты.

— Да-да, сейчас, — Луиза натянуто улыбнулась, краем глаза следя за ключами.

Оля что-то чертила на листе, увлечённо объясняла, а Луиза кивала, не слыша ни слова. Ключи лежали так близко — серебряный брелок в форме буквы «L» поблёскивал под лампой. Луиза наклонилась, и Оля подняла голову:

— Ты меня слушаешь?

— Конечно, — Луиза заставила себя сосредоточиться на чертеже. — Давай разберёмся с этой стеной.

Логунов вернулся, не глядя сгрёб ключи со стола и бросил в карман.

В четверг она проследила, как он паркуется, как засовывает ключи в боковой карман куртки. После пары он задержался у кафедры — преподаватель что-то увлечённо ему объяснял. Луиза прошла мимо, задев его куртку. Ничего. Ещё раз — сильнее. Он не обернулся.

В пятницу он оставил куртку на стуле. Сам ушёл на перерыв. Луиза огляделась — в аудитории никого. «Сейчас или никогда». Она подошла, расстегнула молнию кармана. Ключи лежали внутри: холодные, тяжёлые, с брелоком в виде буквы. Один рывок — и они в её ладони.

Луиза спрятала добычу в карман, застегнула куртку. Получилось. Она знала, что сделает. Уже неделю знала.

Выйдя в коридор, Луиза ускорила шаг, свернула за угол и только тогда позволила себе улыбку. «Получилось!» — она сжала в ладони холодный металл.

Не теряя времени, Луиза почти бегом спустилась по лестнице и выскользнула из университета. Придётся пропустить четвёртую пару, но это того стоило. Уже на улице, у самых ворот, она достала телефон и быстро набрала сообщение Оле:

«Прогуляю, не ищите. Буду к пятой».

Оглянувшись на здание университета, Луиза глубоко вздохнула. Шпильки звонко стучали по асфальту, и в груди поднималось что-то горячее, похожее на азарт.

Она уверенно села за руль чёрного внедорожника Логунова. Замерла на мгновение, впитывая: запах кожи, удобные сиденья, массивный руль под пальцами. Она обожала водить — момент, когда берёшь контроль над мощной машиной, чувствуешь её отклик. Но где-то под рёбрами сидел старый рефлекс — тот самый, из детства, когда тётушки кричали: «Мы не переживём!» И она сдавалась. Каждый раз.

Сегодня — не сдалась.

Осторожно провела ладонью по приборной панели, вставила ключ в замок зажигания. Пальцы дрожали.

Она знала, на что идёт. Угон. Статья. Если поймают — не штраф, не разговор с тётушками.

Хотя тётушки бы откупились. Позвонили бы кому надо, заплатили, замяли. Она знала это. Но это было бы хуже статьи. Хуже суда. Потому что тогда они узнали бы всё. И смотрели бы на неё — с разочарованием. «Мы же говорили. Мы же предупреждали. Ты не справилась».

И всё равно сидела здесь. Потому что если не сейчас — то никогда. Потому что он годами унижал её, а она улыбалась. Потому что внутри всё сжалось в один тугой узел, и этот узел требовал выхода.

Она не мстила. Она возвращала себе контроль. Хотя бы на один час.

«Он годами унижал меня. Теперь — моя очередь».

Повернула ключ. А если он выйдет? А если машина не заведётся?

Двигатель заурчал — ровно, мощно. Страх не ушёл. Но она нажала на газ.

Глава 16

Чёрные очки, лёгкий шёлковый платок на голове — она вела внедорожник по городу и выбирала маршруты, где стояли камеры.

Руль шёл за пальцами. Педали отзывались раньше, чем она на них давила. За рулём она впервые за долгое время чувствовала, что не едет, а ведёт.

Луиза уже успела пересечь сплошную, проехать по автобусной полосе и припарковаться в неположенном месте — и каждый раз замечала мигающий огонёк камеры.

ДПС её не пугали — она знала, что может откупиться. «У коррупции, как у войны, свои законы. И сегодня они играют на моей стороне!» — мысленно усмехнулась она.

«Ещё пара таких манёвров — и Логунов получит солидный счёт», — с удовлетворением подумала Луиза, сворачивая на проспект. «Пусть доказывает, что в момент нарушения машиной управлял кто-то иной», — добавила она про себя, и губы её дрогнули.

Но не успела она отъехать от последней камеры и километра, как сзади вспыхнули маячки. Громкоговоритель приказал: