Не смотри на меня

Луиза не сжала кулаки — она будто перехватила собственные руки.

«Логунов получил в руки идеальное оружие... Не только против моей репутации — против самого моего я... Теперь в его глазах я стала «смешной эльфийской принцессой». Он осквернил единственное пространство, где я разрешала себе не защищаться... Словно ворвался в мою спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Луиза глубоко вдохнула — медленно, чтобы унять дрожь в коленях, чтобы воздух вошёл в лёгкие не рваным комком, а ровной, холодной струёй. И вдруг что-то переключилось внутри. Мир вокруг словно притих: смех однокурсников отдалился, превратился в белый шум. Взгляд, прежде рассеянный, стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор, произнесла: «Значит, война». Слова прозвучали в голове глухо, но весомо — как удар молота по наковальне.

Луиза развернулась и вышла из аудитории. За порогом она на мгновение остановилась, глубоко вдохнула прохладный воздух коридора и улыбнулась. Где‑то внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а согревала, давала опору.

Подруги выбежали за ней вместе с ее вещами — Оля и Маша, две неразлучные тени, всегда рядом, всегда готовы подхватить, если пошатнётся.

— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, осторожно коснувшись её плеча. В её глазах читалась смесь недоверия и беспокойства. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая подруге в лицо. — Какой‑то маскарадный?

Луиза остановилась, обернулась к ним. Где‑то внутри всё ещё клокотало от унижения, но рядом с подругами напряжение понемногу отпускало.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это еще такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет, переводится как «ролевая игра живого действия». — устало сказала Луиза. — Суть в том, что участники не просто описывают действия своих персонажей, а физически их воплощают — действуют в соответствии с выбранным образом.

Оля и Маша замерли, раскрыв рты.

— Лу… — прошептала Оля. — Ты нам не говорила…

— Я боялась, — призналась Луиза, опуская глаза. — Боялась, что вы скажете: «Луиза, ну сколько можно играть в эти сказки?»

«Сказки, — мысленно повторила Маша. — Эти игры прекрасная возможность забыться... ».

Вместо этих слов, Маша резко обняла её, крепко прижала к себе:

— Дурочка ты, — прошептала она. — Мы бы никогда так не сказали. Наоборот, мы бы восхитились! Ты же такая мастерица!

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипела обида, но теперь к ней примешалось что‑то новое — уверенность.

— Давайте поедем ко мне. — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море вкусное еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу ехать в общественном транспорте!

— Я его наберу. — Сказала Луиза и попросила подъехать водителя.

Николай Николаевич, как она знала, жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — не моргнув глазом, соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Машина покачивалась на выбоинах, и этот привычный, чуть дребезжащий ритм понемногу вытягивал из Луизы остатки напряжения.

Когда они свернули во двор, воздух стал тише, будто город здесь сбрасывал громкость. Дома стояли плотно, но не давили — скорее держали периметр. Дом Оли и правда выглядел солиднее остальных: колонны у входа не кричали о роскоши, а просто заявляли — здесь всё по правилам, здесь ничего не развалится.

Подруги поднялись на третий этаж. Лифт, как и положено капризному ветерану, снова «отдыхал», поэтому лестница с широкими ступенями и витиеватыми перилами стала привычным маршрутом. Луиза шла следом за Олей и Машей, чувствуя, как с каждым шагом уходит из мышц жёсткая струна, которая держала её в аудитории.

Квартира встретила их не парадным блеском, а уютом, который складывался из мелочей: из латунных ручек, которые блестели так, будто их натирали каждый день; из паркета, уложенного ёлочкой, где каждая доска помнила шаги нескольких поколений; из лепнины под потолком, которая осыпалась не от небрежности, а от времени — и теперь эти сколы складывались в абстрактные узоры.

Из прихожей они прошли на кухню. Здесь всё было на своём месте и будто ждало именно этого момента: стол, накрытый скатертью с цветочным узором; окно, через которое лился свет, тёплый и плотный, как мёд; горшки с фиалками на подоконнике — они стояли так ровно, будто хозяйка расставляла их по линейке; календарь с котиками на стене, который, казалось, был здесь не ради эстетики, а ради того, чтобы напоминать: в мире есть что‑то простое.

— Ну и тип этот Логунов! — возмутилась Маша. — Больше он мне даже не симпатичен.

Луиза лишь усмехнулась про себя: она была уверена, что Маша всё равно от него без ума — просто сейчас она демонстративно «разочаровывается», выставляя броню, как щит на учениях.

Оля разлила вино по бокалам — из сервиза, который доставали раз в полгода. Поставила каждый на салфетку, поправила скатерть, откинулась на спинку стула и принялась награждать Логунова неприятными эпитетами.

«Словарный запас у неё богатый, — подумала Луиза, пряча улыбку в уголке губ. — Так материть его и за полчаса ни разу не повториться».

Оля вздохнула, глядя в свой бокал:

— А знаете, Логунов — это ещё цветочки. У меня на днях случилось кое-что по-настоящему неприятное… Я расскажу про своё неудачное воскресное свидание.

Она подалась вперёд так резко, что бокал качнулся, но устоял.

Оля сделала глоток, покрутила ножку бокала в пальцах. Маша перестала хмуриться, повернулась к подруге, забыв про пирог. Луиза тоже выпрямилась, приготовившись слушать.

— В воскресенье один тип пригласил меня в галерею, — начала Оля, слегка закатив глаза. — И сразу попросил купить билет самой. Я купила — подумала, может, у человека нет денег. Зато рассказывал про картины очень интересно, я даже увлеклась. — Я кивала, делая вид, что понимаю разницу между инсталляцией и перформансом, — продолжала Оля, жестикулируя. — А сама думала: «Господи, да это же просто стул, обмотанный гирляндой!» Но вслух, конечно, восхищалась. Дальше мы пошли в кафе, и всё шло неплохо.

Оля на мгновение замолкла, провела пальцем по краю бокала.

— Но потом… — она сделала драматическую паузу. — Он попросил официанта разделить счёт.

— О боже, — прошептала Луиза, прижимая руку к груди и широко раскрывая глаза. — Какой ужас. Ты выжила после такого?

— Едва‑едва, — серьёзно кивнула Оля, прикладывая ладонь ко лбу в театральном жесте. — Я, естественно, заплатила за себя. И знаете, что он сделал? Посмотрел на меня с таким восхищением, будто я только что спасла мир от апокалипсиса, и прочитал целую лекцию про «тарелочниц»! Распинался минут пять: мол, какие они ужасные, вечно хотят, чтобы за них платили, а я такая молодец — не из этих. Представляете? Будто это какой‑то подвиг — заплатить за собственный кофе и сэндвич с ветчиной, который даже не был с трюфелем!

Маша не выдержала и расхохоталась, но быстро прикрыла рот салфеткой, чтобы не разбрызгать крошки. Луиза фыркнула так громко, что одна из фиалок на подоконнике, кажется, слегка поникла от солидарности, а календарь с котиками на стене осуждающе качнулся.

— Потом мы вышли из кафе, — продолжала Оля, немного понизив голос и наклоняясь ближе к подругам. — И когда он полез ко мне целоваться, я высказала всё, что думаю о парнях, которые так себя ведут и ещё смеют называть женщин «тарелочницами». — Мы же друзья? Вот и провели время как друзья. Нечего лезть с поцелуями — прими дружеский совет.

— Получается, он хотел, чтобы ты была «не такой», но при этом сам вёл себя так, будто ты ему что‑то должна, — сказала Луиза, покачивая бокалом и разглядывая вино на свет. — Классическая защита от собственной жадности: «Я не жадный, она просто меркантильная!»

Маша перестала смеяться и задумчиво откусила кусок пирога.

— Знаешь, — сказала она, — я понимаю твою обиду. Но вот не согласна с вами! Почему бы и не делить счёт напополам? Это же нормально — каждый платит за себя. Особенно на первом свидании.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди:

— Но не когда ты сам пригласил девушку, а потом делишь счёт и ещё читаешь лекции о «тарелочницах». Это не равноправие, а лицемерие чистой воды.

Луиза рассмеялась и подняв бокал, провозгласила:

— За то, чтобы все будущие кавалеры понимали разницу между щедростью и дешёвым расчётом!

Подруги чокнулись бокалами, и звон стекла эхом разнёсся по уютной сталинской квартире.

Луиза слегка встряхнула головой, отгоняя последние мысли о Логунове. Ей больше не хотелось обсуждать его с подругами — она и так знала, что легко его сможет проучить. Вместо этого она улыбнулась, подняла бокал выше и предложила второй тост:

— Давайте лучше за нас! За то, что мы умеем вовремя сказать «нет» — и не чувствуем себя виноватыми. За то, что ценим себя и не позволяем кому‑то вешать на нас ярлыки. И за то, что мы есть у друг у друга!

— Точно! — подхватила Оля. — И за то, чтобы наши следующие свидания были с теми, кто понимает разницу между дружбой и романтикой.

Бокалы встретились, и в этом звоне потонули последние обиды.

Глава 15

В университет Луиза оделась с особым вниманием. Больше никаких серых юбок — этих немых свидетелей её прежних дней, когда она старалась слиться с фоном. Сегодня она выбрала короткое жёлтое платье. Ткань ловила свет, и на подоле играли золотистые блики, будто кто-то рассыпал по ткани крошечные искры. «Платье мести, — подумала Луиза. — Ещё один экземпляр в галерее, от Медеи до Скарлетт О’Хара».

Шпильки добавили роста, а в походке появилась лёгкость — такая, какой не было в тех серых вещах, что она носила раньше.

Схватив сумку, она вышла из квартиры. На улице весенний ветер игриво трепал волосы, а в груди разливалось непривычное тепло. Сегодня всё будет по-другому.

У входа в университет уже толпились студенты. Знакомые лица оборачивались, шептались, кивали. Луиза шла сквозь этот коридор внимания с высоко поднятой головой.

Маша, ждавшая у крыльца, увидела её издалека и распахнула глаза:

— Луиза! — воскликнула она, подходя ближе. — Ты… ты просто сияешь! Что случилось? Ты решила объявить войну серости?

— Именно, — улыбнулась Луиза, поправляя ремешок сумки. — Война серости и скуке объявлена. И первое сражение — сегодня.

Маша захохотала и подхватила подругу под руку:

— Тогда идём, генерал! Пусть трепещут!

Она шла по коридору, и взгляды однокурсников — раньше равнодушные или насмешливые — теперь задерживались на ней дольше, чем нужно. Луиза не знала, о чём они говорят. Но чувствовала: «Эльфийская история» отступила.

Логунов замер, разглядывая Луизу, — его брови удивлённо поползли вверх, а губы на мгновение приоткрылись, будто он хотел что‑то сказать. Она ждала усмешки, колкости — ничего. Только взгляд, тяжёлый и новый, от которого сердце сбилось с шага.

Она скользнула взглядом дальше, за его плечо, — к окну. Там, внизу, блестел на солнце его чёрный внедорожник. «Вот она, его слабость, — подумала Луиза, — Он так ею гордится, будто это не машина, а символ его превосходства. Ещё одно доказательство того, что Логунов всегда получает всё, что захочет… Теперь он станет моим оружием. Ключи. Мне нужны его ключи».

После лекций она попыталась стащить ключи из его сумки. Логунов небрежно бросил её на парту перед парой — и Луиза замерла. Пальцы уже потянулись к замку, но в аудиторию ввалилась группа однокурсников — громко, с хохотом. Она отдёрнула руку и поправила тетради, будто ничего не случилось.

Во вторник Луиза пришла в новой яркой одежде — красном платье с расклёшенной юбкой и бежевых туфлях на среднем каблуке. Парни‑однокурсники оживились: кто‑то сделал комплимент её причёске, кто‑то восхитился цветом платья, а Игорь предложил проводить до аудитории.

— Луиза, ты сегодня просто огонь! — подмигнул Стас.

— Да, выглядишь потрясающе, — поддержал его Артём, слегка краснея.

Но Логунов лишь скользнул по ней взглядом и отвернулся, будто она была невидимкой. Он стоял в окружении своих приятелей и что‑то оживлённо им рассказывал, время от времени бросая короткие взгляды в её сторону — но не с интересом, а скорее с недоумением, словно пытался понять, что она вообще здесь делает.

Он крутил ключи на пальце, перекладывал из кармана в карман, проверял — на месте ли. Луиза замечала это краем глаза. «Проверяет, — думала она. — После субботы стал осторожнее». Или ей только казалось. Она ловила на себе его короткие взгляды — и отводила глаза, делая вид, что читает конспект.

В среду, после семинара, он вышел, оставив ключи на столе. Луиза видела их — лежат открыто, почти приглашая. Если она встанет сейчас, подойдёт, возьмёт…

— Луиз, посмотри, тут у меня не сходится нагрузка, — Оля подвинула к ней свои расчёты. — Лу, посмотри, тут у меня не сходится нагрузка на несущую стену…

— Да-да, сейчас, — Луиза натянуто улыбнулась, краем глаза следя за ключами.

Оля что‑то чертила на листе, увлечённо объясняла, а Луиза кивала, не слыша ни слова. Ключи лежали так близко — серебряный брелок в форме буквы «L» поблёскивал в свете лампы. Но стоило ей чуть наклониться, как Оля подняла голову:

— Ты меня слушаешь?

— Конечно, — Луиза заставила себя сосредоточиться на чертеже. — Давай разберёмся с этой стеной.

Логунов вернулся, не глядя, сгрёб ключи со стола и бросил в карман.

В четверг она проследила, как он паркуется, как засовывает ключи в боковой карман куртки. После пары он задержался у кафедры — преподаватель что-то увлечённо ему объяснял. Луиза прошла мимо, чуть задев его куртку. Ничего. Ещё раз — сильнее. Он не обернулся.

В пятницу он оставил куртку на стуле. Сам ушёл на перерыв. Луиза огляделась — в аудитории никого. «Сейчас или никогда», — подумала она, чувствуя, как адреналин ударяет в виски. Она подошла, расстегнула молнию кармана. Ключи лежали внутри: холодные, тяжёлые, с брелоком в виде буквы. Один рывок — и они в её ладони

Луиза спрятала добычу в карман, застегнула куртку и выдохнула. Получилось. Теперь оставалось только решить, что с ними делать. План уже начал складываться в голове — дерзкий, почти безумный, но от этого ещё более притягательный.

Выйдя в коридор, Луиза ускорила шаг, свернула за угол и только тогда позволила себе победную улыбку. «Получилось!» — подумала она, сжимая в ладони холодный металл ключей.

Не теряя времени, Луиза почти бегом спустилась по лестнице и выскользнула из университета. Придётся пропустить четвёртую пару, но это того стоило. Уже на улице, у самых ворот, она достала телефон и быстро набрала сообщение Оле:

«Прогуляю, не ищите. Буду к пятой».

Оглянувшись на здание университета, Луиза глубоко вздохнула. Шпильки звонко стучали по асфальту, а в груди разливалась горячая волна триумфа.

Она уверенно села за руль чёрного внедорожника Логунова. Луиза на мгновение замерла, впитывая ощущения: запах кожи, удобные сиденья, массивный руль под пальцами. Она обожала водить — этот момент, когда ты берёшь контроль над мощной машиной, чувствуешь её отклик, становишься с ней единым целым. Осторожно проведя ладонью по приборной панели, Луиза вставила ключ в замок зажигания. Она на секунду задумалась: правильно ли поступает? «Он годами унижал меня. Теперь — моя очередь».

Пальцы чуть дрожали, когда она повернула ключ в замке. А если он сейчас выйдет из здания и увидит её? А если машина не заведётся? Но двигатель послушно заурчал — ровно, мощно, уверенно, и страх отступил, сменившись азартом. Звук отозвался вибрацией в груди, заставляя сердце биться чаще. Она проверила зеркала, плавно нажала на педаль газа и выехала со стоянки.

Глава 16

Надев чёрные очки и повязав на голову лёгкий шёлковый платок, она уверенно вела внедорожник по городу, нарочно выбирая маршруты с камерами фиксации нарушений.

Руль слушался пальцев. Педали откликались мгновенно. Каждый манёвр дарил чувство, которого не было в её обычной жизни: когда ты не просто едешь, а управляешь.

Луиза уже успела пересечь сплошную, проехать по автобусной полосе и припарковаться в неположенном месте — и каждый раз замечала мигающий огонёк камеры.

ДПС её не пугали — она знала, что может откупиться. «У коррупции, как у войны, свои законы. И сегодня они играют на моей стороне!» — мысленно усмехнулась она.

«Ещё пара таких манёвров — и Логунов получит солидный счёт», — с удовлетворением подумала Луиза, сворачивая на проспект. «Пусть доказывает, что в момент нарушения машиной управлял кто‑то иной», — добавила она про себя, и губы её дрогнули в едва заметной, но очень довольной улыбке.

Но не успела она отъехать от последней камеры и километра, как сзади вспыхнули проблесковые маячки, а громкоговоритель властно приказал:

— Водитель чёрного внедорожника, номер 777, прижмитесь к обочине!

Сердце на мгновение ёкнуло — но паника длилась лишь долю секунды. Луиза тут же взяла себя в руки. Ладони чуть вспотели, но она лишь крепче сжала руль, выровняла дыхание и плавно, без резких движений, начала снижать скорость.

«Спокойно, — мысленно приказала она себе. — Ты не впервые в такой ситуации. Всё под контролем».

Плавно остановив машину, Луиза глубоко вздохнула, поправила платок и натянула улыбку — ту, что обычно работала безотказно, как проверенная несущая конструкция. Она бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида: двое инспекторов уже шли к ней.

Луиза уже успела открыть дверь и поставить ногу на асфальт, когда младший инспектор невольно задержал взгляд на её жёлтом платье и шпильках. Луиза поняла: он сопоставляет её внешность с машиной — и картинка не складывается. «Молодой, дурной», — подумала она.

— Добрый день, — строго начал старший инспектор. — Вы превысили скорость на 25 км/ч под камерой на пересечении Ленина и Гагарина. Только что зафиксировали нарушение.

— О, прошу прощения, товарищ инспектор! — Луиза улыбнулась, чуть наклонив голову так, что платок слегка сполз, открыв шею. — Я просто… не заметила знака. Понимаете, я очень спешила — у меня сестра в больнице, ей должны были сделать операцию, я звонила врачу, волновалась… И не увидела ограничение.

Она говорила быстро, но без суеты, чётко подбирая слова. В голосе звучала лёгкая дрожь — не паника, а искренняя тревога.

Примечания