Тёмная сторона Сент-Ивера

Нора резко обернулась. Глаза сузились, превратившись в две щёлки, за которыми горел холодный огонь, но голос остался ровным, почти спокойным – это было страшнее любых криков:

– Дверь там, Калеб. Не задерживайся.

Калеб хмыкнул, но спорить не стал. Он знал этот тон – когда Нора так говорила, лучше было просто заткнуться и делать, что скажут.

– Да ладно, я ж не всерьёз, – примирительно поднял он руки. – Просто к слову пришлось. Работаем дальше.

Нора подошла к Лео, бесцеремонно отодвинула его плечом и ткнула пальцем в экран, где мерцала карта города:

– Смотри сюда. Северный сектор. Дома до двадцатых годов, с высокими потолками – художникам нужен свет, северный, рассеянный, без резких теней. Ищи мансарды. И смотри, кто платит аренду не сам, а через фонды, через гранты, через спонсорские программы. Он любит такие схемы – они позволяют оставаться в тени, не светиться в документах. Там можно год прятаться, и никто не хватится.

Лео застучал по клавишам с данных, через реестры, через закрытые архивы, через те чёрные ходы, которые он сам для себя проложил за годы работы:

– Есть одна. Клэр О'Нил, двадцать восемь лет. Художница. Улица Святого Лазаря, 12. Мансарда. Аренда оплачена фондом «Новое Видение». Чистые платежи, никаких хвостов, налоги уплачены, даже штрафов нет – идеальная биография.

– «Новое Видение»? – Калеб присвистнул, даже перестал крутить зажигалку. – Название как у секты. Или у порножурнала дешёвого. Кто вообще такие названия придумывает?

– Это фонд, который спонсировал Хемсфорта до его смерти, – Нора уже натягивала худи, застёгивая молнию дрожащими пальцами, которые никак не хотели слушаться. – Я помню из отчётов. Они давали ему гранты на три проекта. Два он закончил, третий остался незавершённым из-за пожара. А теперь фонд работает на того, кто занял его место. Это она, Калеб. Клэр О'Нил – следующая. Едем.

Она уже направлялась к двери, когда в голове мелькнула мысль: а что, если они опоздают? Что, если Клэр уже там, в той самой мансарде, и Фотограф уже выбрал ракурс, уже настроил свет, уже достал свои инструменты? Нора отогнала эту мысль – она не имела права на такие мысли. Пока она думает о худшем, время уходит.

Они выбежали из здания, когда небо уже начало наливаться тяжелым, свинцовым цветом, предвещая либо дождь, либо ту ночную мглу, которая в Сент-Ивере опускалась всегда неожиданно быстро, застигая врасплох тех, кто не успел добраться до дома. Нора любила этот город, но в такие моменты он казался ей огромной ловушкой – лабиринтом из серых стен и мокрых улиц, где легко спрятаться, но невозможно найти того, кто не хочет быть найденным.

Калеб уверенно зашагал к стоянке, на ходу проверяя карманы – ключи, телефон, зажигалка. Нора заметила, что он делает это всегда, перед каждой поездкой – своего рода ритуал, без которого он, кажется, не может тронуться с места.

– Такси вызывай, – бросила Нора на ходу, пытаясь отдышаться после бега по лестнице. – Блэквуд наверняка слежку выставил. Если нас засекут, мы даже до угла не доедем.

– Какое такси? – Калеб уже сворачивал к ряду припаркованных машин. – Пока оно доедет, пока диспетчер примет заказ, пока водитель найдёт нас, этот псих уже всё сделает. На моей поедем. Она не подведёт.

Нора остановилась как вкопанная перед облезлым синим седаном, который выглядел так, будто его собрали из запчастей от трёх разных марок, а потом ещё несколько раз перекрашивали, каждый раз выбирая цвет наугад. Краска облупилась, на капоте красовалась вмятина размером с футбольный мяч, а задний бампер держался на честном слове и паре кусков изоленты, которая от времени потеряла свои свойства и теперь просто болталась, создавая иллюзию движения, даже когда машина стояла на месте.

– На этом? – Нора не верила своим глазам. – Ты серьёзно, Калеб? Это же не машина, это катафалк на пенсии. Она развалится на первом же повороте.

– А чё такого? – Калеб с неожиданной нежностью погладил капот, и в этом жесте было столько искренней привязанности, что Нора на секунду забыла о своём возмущении. – Она красавица. Надёжная, как скала. С виду страшная, а в деле – зверь. Мы с ней столько всего пережили, ты даже не представляешь. Она никогда не подводила меня в трудную минуту. Садись давай, не задерживай.

Он открыл дверцу с таким видом, будто представлял Норе свою девушку. В салоне, вопреки всем ожиданиям, было чисто – никаких обёрток, никаких пустых стаканчиков, никакого хлама. Пахло бензином, старым пластиком и Калебовым одеколоном – тем самым дорогим, которым он пользовался только по особым случаям.

– Я за ней слежу, – буркнул он, заметив её изучающий взгляд. – Просто внешность такая… с характером. Не всем же быть гламурными, как твои любимые такси. Зато на такую никто не посмотрит, а если и посмотрит, то отвернётся. Идеальная маскировка.

Нора вздохнула и села. Спорить было некогда – слишком многое стояло на кону, слишком мало времени оставалось на пустые разговоры. К тому же, в какой-то степени Калеб был прав – на такой машине действительно никто не обратит внимания, а если и обратит, то не запомнит.

Машина завелась с третьего раза, чихнула, выпустила облако сизого дыма и рванула в сторону старого города, оставляя за собой шлейф и недоумённые взгляды редких прохожих. Нора вцепилась в сиденье, чувствуя, как каждая косточка вибрирует в такт двигателю, и думала о том, что, наверное, именно так и должна выглядеть охота на призрака – на развалюхе, которая вот-вот развалится, с напарником, который пахнет дорогим парфюмом и ездит в машине, которая пахнет бензином, и с загадкой, которая пока не поддаётся разгадке.

Улица Святого Лазаря встретила их мёртвой тишиной – той особенной, кладбищенской тишиной, которая бывает только в старых районах, где дома помнят ещё прошлый век, а фонари освещают не столько улицу, сколько собственную беспомощность перед наступающей тьмой. Нора всегда чувствовала себя неуютно в таких местах – ей казалось, что стены здесь хранят слишком много тайн, слишком много историй, слишком много боли, и эта боль пропитывает воздух, делая его тяжёлым, почти осязаемым.

Дом №12 высился над мостовой, как серый монолит, безликий и равнодушный. В окнах не горело ни огонька. Ветер гонял обрывки газет по тротуару, заставляя их танцевать какой-то безумный танец – танец призраков, танец тех, кого уже нет.

Они вошли в подъезд. Пахло сыростью, старым деревом и той затхлостью, которая появляется в помещениях, где десятилетиями никто не делал ремонта. Лестница скрипела так, что каждый шаг отдавался гулким эхом, разлетающимся по всему подъезду, и Нора чувствовала, как этот звук отзывается где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться чаще.

– Тихо тут, – прошептал Калеб, доставая пистолет и передёргивая затвор. Металлический лязг в этой тишине прозвучал как выстрел. – Прямо слишком тихо. Точно адрес?

– Точно, – Нора шла впереди, её взгляд лихорадочно ощупывал каждую деталь – облупившуюся краску, старые почтовые ящики с обрывками фамилий, пыльные лампочки под потолком, которые, казалось, не горели уже лет двадцать. Она считала ступеньки – машинально, не задумываясь, просто чтобы занять мозг хоть чем-то, пока тело двигалось вперёд.

Дверь мансарды была не заперта. Даже не прикрыта плотно – приоткрыта, оставляя узкую щель, из которой сочился слабый, холодный свет. Нора толкнула её – петли не скрипнули. Смазаны. Совсем недавно. Этот факт сказал ей больше, чем любые слова: здесь были сегодня, может быть, всего несколько часов назад, и тот, кто смазывал петли, не хотел, чтобы его приход заметили.

Внутри было пусто. Холсты на мольбертах, краски, запах скипидара. И тишина – густая, вязкая, давящая на уши. Нора медленно пошла вглубь мастерской, рассматривая картины, разбросанные повсюду. На некоторых были изображены люди – женщины в основном, с пустыми глазами, с застывшими улыбками. У Норы мороз пробежал по коже – эти лица напомнили ей Викторию, ту самую улыбку на фотографии, ту самую обречённость, которую она видела в доме на улице Магнолий.

– Пусто, – Калеб заглянул в ванную, на кухню. – Вещи на месте, даже чай не допит – вон кружка, ещё тёплая. Я руку подержал. Но их нет. Ни художницы, ни его. Ушли.

Нора не ответила. Она стояла перед большим холстом, закрытым мешковиной. Что-то в нём притягивало взгляд, заставляло сердце биться чаще. Она чувствовала, что здесь, под этой тканью, скрывается нечто важное, нечто такое, что Фотограф оставил специально для неё – как вызов, как насмешку, как последнюю загадку.

Она сорвала ткань одним резким движением.

На холсте был Сент-Ивер. Но в странной, искажённой перспективе – линии домов изгибались, уходя в бесконечность, улицы переплетались в невозможные узоры, создавая лабиринт, в котором легко было заблудиться, даже зная город как свои пять пальцев. Нора всматривалась в детали, пытаясь понять, что именно здесь не так, почему эта картина вызывает у неё такое сильное беспокойство. Какие-то здания были слишком высокими, какие-то – слишком низкими, линии уходили не туда, создавая эффект падения в бездну.

– Сюр какой-то, – хмыкнул Калеб, заглядывая через плечо. – У художницы точно с головой не всё в порядке. Такое только в психушку вешать или в галерею современного искусства – там всё равно никто не понимает, что к чему.

– Нет, – Нора покачала головой. – Это не просто сюр. Смотри внимательнее. Это через «рыбий глаз» написано. Помнишь, Вейн говорил про линзы с искажением? Он их заказал. И теперь мы видим, для чего. Это не фантазия – это реальный город, увиденный через определённую оптику.

Она обошла холст, изучая его со всех сторон, и вдруг замерла. В углу, в самом низу, среди хаотичных линий и теней, были вписаны цифры. Почти незаметно, сливаясь с трещинами на асфальте, с отражениями в лужах, с фактурой старого камня – но они были там, выведенные уверенной рукой поверх уже высохшей краски.

23-47-78-12-89-03.

– Это что? – Калеб склонился, пытаясь разглядеть. – Координаты? Номер телефона? Код от сейфа?

– Не знаю, – Нора прикоснулась пальцем к холсту в том месте, где проступали цифры. Краска здесь была гуще, резче, нанесена уверенной мужской рукой. И явно добавлена позже, поверх уже готовой картины, как финальный аккорд, как подпись, как вызов. – Шесть пар. Много вариантов. Может быть, даты. Может быть, номера страниц. Может быть, координаты в нестандартной системе. Надо думать. Но времени нет.

– Может, он просто издевается? – Калеб устало потёр лицо, и в его голосе прозвучало то самое отчаяние, которое она чувствовала и сама, но старалась не показывать. – Оставил какую-то хрень, чтоб мы тут гадали, а сам спокойно делает своё дело? Пока мы тут цифры разгадываем, она там уже улыбается ему, чай пьёт, ничего не подозревает.

Нора не ответила. Достала телефон, сфотографировала холст со всех ракурсов, сделала макро-снимки цифр, потом общие планы, потом детали, которые могли пригодиться. Потом подошла к окну, посмотрела на ночной город, пытаясь сопоставить изображение на холсте с реальной панорамой, увидеть те самые искажения, найти точку, с которой художница писала этот вид.

Что-то не сходилось. Здания были не на своих местах. Линии не совпадали. Или она смотрела не под тем углом? Или это не реальный вид, а собирательный образ, сложенный из разных мест, как коллаж? Или здесь зашифровано что-то другое – не место, а время, не адрес, а дата?

– Ладно, – сказала она, пряча телефон. – Возвращаемся. Лео пусть пробивает по базам, может, найдёт что-то. Здесь мы ничего не решим, только время потеряем. Нужно смотреть в комплексе – может, эти цифры связаны с чем-то ещё, что мы упустили.

Они направились к выходу, когда внизу, на улице, раздался визг тормозов и хлопанье множества дверей – звуки, которые в этой мёртвой тишине прозвучали как разрыв снаряда, как сигнал тревоги, от которого кровь застыла в жилах.

– Твою ж… – Калеб бросился к окну, выглянул наружу и тут же отпрянул. – Это мусора! Человек двадцать! Машины перекрыли выезд, спецназ выгружается, блокируют периметр. Блэквуд нас вычислил, сука! Выследил!

Сине-красные огни заплясали на стенах мансарды, проникая сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в тревожные, пульсирующие цвета, от которых начинала болеть голова и кружиться перед глазами. Снизу уже доносились тяжёлые шаги, крики, звуки выбиваемых дверей – спецназ методично прочёсывал дом, этаж за этажом, приближаясь к их убежищу.

– Уходи! – Калеб схватил Нору за плечо и потащил к пожарному выходу. – Там лестница на крышу! Давай, быстро, пока они не поднялись!

– А ты? – Нора остановилась на пороге, глядя на него в упор. В её взгляде было столько боли, столько тревоги, столько благодарности, что Калеб на секунду растерялся.

– А я их задержу, – Калеб усмехнулся своей обычной нагловатой усмешкой, за которой, впрочем, пряталась настоящая мужская решимость. – Скажу, что ты не со мной, что я сам припёрся, что ты вообще не в курсе. Не в первый раз, Салливан. Я умею разговаривать с этими идиотами. Беги давай! Разбирайся со своей загадкой, пока этот псих не сделал следующий кадр!

Нора в последний раз взглянула на него, кивнула и выскочила на лестницу. Внизу уже выбивали дверь этажом ниже.

Она бежала по крышам, балансируя на краю, хватаясь за трубы и антенны, срывая кожу с ладоней, чувствуя, как ветер пытается сбросить её вниз, на мостовую, где мигали полицейские маячки. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, но она не останавливалась, перепрыгивая с крыши на крышу, скользя по мокрой черепице, цепляясь за выступы, которые, казалось, вот-вот обломятся под её весом. В голове пульсировали цифры, не складываясь в осмысленную картину, дразня своей загадочностью:

23-47-78-12-89-03.

Что это? Где искать? Сколько у неё времени?

Она не знала. Никто не знал, кроме Фотографа.

Она спрыгнула на соседнюю крышу, приземлилась на четвереньки, ободрав ладони о шершавую поверхность, и замерла, прислушиваясь. Крики и топот постепенно удалялись, затихали – Калеб сделал своё дело, отвлёк их, дал ей время. Насколько – неизвестно. Может, на час, может, на минуту.

В кармане завибрировал телефон. Нора достала его, ожидая очередное сообщение от Фотографа, но это был просто пропущенный вызов от матери. И ещё один. И ещё. Она убрала телефон, не перезванивая – сейчас не до того. Сейчас нужно думать, нужно понять, нужно расшифровать послание, пока не поздно.

Она поднялась на ноги и посмотрела на ночной город, раскинувшийся внизу. Где-то там, в одной из этих мансард, в одном из этих старых домов с высокими потолками и большими окнами, Клэр О'Нил улыбалась своему гостю, не подозревая, что её время на исходе, что она уже выбрана, что следующий кадр готовится прямо сейчас, что смерть уже стоит за её спиной с камерой в руках и ждёт идеального света.

А Нора осталась одна на крыше, с загадкой, которую нужно было разгадать, и с пониманием, что каждая минута может стать последней – не для неё, для той, кто даже не знает, что уже позирует своему убийце.

Ветер завывал в трубах, и где-то далеко, на другой стороне города, Фотограф, наверное, уже выбирал ракурс, уже настраивал свет, уже готовил свой инструмент. А Нора сжимала в руке телефон с фотографией проклятых цифр и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы быстрее, чем песок в часах.

Глава 10: Час до конца

00:59:00

В полупустой закусочной на окраине Сент-Ивера пахло горелым кофе, дешёвым жиром и той особенной, въевшейся в стены тоской, которая бывает только в местах, где люди пытаются заглушить голод чем попало, лишь бы не чувствовать пустоты внутри. За окном было темно, только редкие фонари разгоняли мглу, да где-то вдалеке мигала неоновая вывеска круглосуточного магазина. Нора сидела в углу, натянув капюшон так низко, что были видны только её губы, плотно сжатые в тонкую линию, и кончики спутанных светлых волос, выбивающихся из-под ткани. Она выбрала это место не случайно – отсюда был виден и вход, и чёрный ход, и парковка, где редкие посетители оставляли свои развалюхи. В закусочной было тихо, только где-то на кухне гремели посудой, да старый вентилятор под потолком нарезал круги, разгоняя спёртый воздух, который, казалось, можно было резать ножом.

На столе перед ней лежал телефон с фотографией шифра: 23-47-78-12-89-03. Эти цифры прожигали экран, отпечатались в сетчатке, пульсировали в такт сердцу, которое за последние часы, казалось, вообще перестало нормально биться, перейдя на какой-то бешеный, неровный ритм. Нора смотрела на них не мигая, пытаясь заставить мозг работать быстрее, вытаскивать из глубин памяти то, что уже однажды мелькнуло перед глазами, но тогда не привлекло внимания. Кофе на столе давно остыл, она даже не притронулась к нему – не до того было.

Она знала что времени было мало. Очень мало. Фотограф не стал бы тянуть. Он выбрал художницу, подготовил свет, нашёл идеальное место. Где-то там, в темноте, Клэр О'Нил улыбалась ему, поправляла волосы, пила чай и не подозревала, что этот вечер станет последним в её жизни. А Нора сидела в дешёвой закусочной и смотрела на цифры, которые никак не хотели складываться в осмысленную картину.

23-47-78-12-89-03.

Она перебирала варианты с бешеной скоростью, отбрасывая один за другим. Координаты? Нет, в таком формате не работают. Телефонный номер? Слишком длинно, да и кода страны нет. Даты? 23-47 не бывает, 78-12 тоже. Номера страниц? Может быть, но откуда? Какой книги? Какого архива?

И вдруг что-то щёлкнуло. Где-то в закоулках памяти, в тех тёмных углах, где хранится информация, которую мозг считал неважной и отправил в архив, всплыло изображение. Документы фонда «Новое видение». Те самые, которые они с Лео вскрыли ещё в начале недели, когда искали связи Хемсфорта. Там были описи, списки имущества, инвентарные номера. И среди них – коды доступа к ячейкам хранения старого городского кинофонда.

«Люмьер».

Нора выдохнула так, будто всё это время не дышала. Пальцы задрожали – на этот раз не от усталости, а от того холодного, обжигающего азарта, который приходил только в моменты настоящего прозрения. Код был не от места убийства. Это был код доступа к складу, где хранилось то, с чего всё началось. Первый кадр. Истина, скрытая в отражении первого кадра.

– «Люмьер», – прошептала она одними губами. – Он использует их склады. Там, где всё началось.

Она не стала допивать кофе. Рванула с места так резко, что стул едва не опрокинулся, но она даже не заметила. Выскочила на улицу, в ночной холод, в этот промозглый, продуваемый всеми ветрами город, который стал для неё гигантской ловушкой.

На улице было пусто. Только редкие фары машин мелькали где-то вдалеке. Нора понимала: если она вызовет такси, её засекут. Блэквуд наверняка поставил на прослушку все её номера, отслеживает каждое движение. Машина Калеба осталась у мансарды, да и вряд ли он сейчас мог помочь – наверняка его уже замели.

Взгляд упал на старый велосипед, прислонённый к стене закусочной. Ржавый, видавший виды, с облезлым сиденьем и спущенной наполовину шиной. Наверное, чей-то, забытый на ночь.

Нора не раздумывала. Подошла, рванула замок – дешёвый, китайский, поддался со второго раза. Вскочила на сиденье и рванула в сторону старого города, в сторону «Люмьера», чувствуя, как ветер хлещет по лицу, выжимает слёзы из глаз, но она не останавливалась. У неё не было времени быть правильной. Только время, чтобы быть быстрой.

00:45:34

Калеб сидел на жёстком стуле в комнате для допросов уже больше часа. В коридорах управления было тихо, только где-то далеко гудел лифт да слышались приглушённые голоса дежурных. Он успел изучить каждую трещину на побеленной стене, каждую царапину на металлическом столе, за которым сейчас никто не сидел. Белый свет лился сверху, от него начинала болеть голова и слезиться глаза, но Калеб старался не подавать виду. Он поправил воротник своей безупречной куртки – единственное, что напоминало ему о нормальной жизни, – и снова прокрутил в голове события последнего часа.

Он остался в мансарде. Когда Нора выскочила на крышу, он захлопнул за ней дверь и задвинул тяжёлый засов – старый, ржавый, но крепкий. Это дало ей лишние минуты. А сам спокойно спустился по лестнице и наткнулся на спецназ прямо на выходе из подъезда. Они ждали внизу, перекрыв все выходы. Бежать было бессмысленно – только подставить Нору ещё больше. Он поднял руки и улыбнулся своей самой наглой улыбкой: «Ребята, а что случилось? Я просто в гости ходил».

Теперь он здесь. И судя по тому, как долго его держат в пустой комнате, готовится что-то серьёзное.

Наконец дверь открылась. Вошли двое.

Первый – молодой, наверное чуть старше самого Калеба, в простой белой рубашке с закатанными рукавами. Ни пиджака, ни галстука, никаких знаков отличия. Короткие тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад, открывали высокий лоб и внимательные серые глаза, которые смотрели на Калеба без всякого выражения – не враждебно, не дружелюбно, а просто изучающе, как смотрят на интересный экземпляр в коллекции. Он нёс тонкую папку и сел за стол напротив, положив руки перед собой.

Второй – Блэквуд. Он вошёл следом, но не сел, а прислонился к стене у двери, скрестив руки на груди. И тут Калеб заметил то, что заставило его внутренне насторожиться. Блэквуд вёл себя не как начальник, а как подчинённый. Он не смотрел на Калеба с обычной ненавистью, а поглядывал на молодого человека, будто ждал его одобрения или боялся сказать что-то лишнее.

Молодой человек открыл папку, пробежал глазами по первой странице и поднял взгляд на Калеба.

– Мистер Флинн, – начал он тихо, и голос его звучал ровно, почти дружелюбно, но от этого дружелюбного тона по спине Калеба пробежал холодок, потому что он знал – такие голоса бывают у людей, которым не нужно кричать, чтобы добиться своего. – Меня зовут Дэниел Рид. Я следователь по особым делам. Мы можем делать это по-разному. Вы можете продолжать улыбаться и шутить, можете рассказывать мне, как вы случайно зашли в гости к художнице. А можете просто ответить на несколько вопросов, и, возможно, мы все разойдёмся по домам быстрее. Что вы предпочитаете?

Калеб позволил себе лёгкую, расслабленную улыбку, хотя внутри всё напряглось до предела.

– Ну, если вы предлагаете домой, то я, пожалуй, выберу второй вариант. Только учтите сразу, мистер Рид: я действительно зашёл в гости. Дверь была открыта, я решил проверить, всё ли в порядке. Мало ли что бывает в старых домах. А Нора… мы вообще не вместе были. Она пошла своей дорогой.

Рид кивнул, будто именно этого ответа и ожидал. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Мы проверили записи с камер в районе, мистер Флинн. Ваша машина засветилась у дома номер двенадцать. Вы приехали туда не один. С вами была девушка, подходящая под описание Норы Салливан. Через некоторое время на место прибыл спецназ. И знаете что интересно? Когда они вошли в мансарду, там уже никого не было, кроме вас. А на крыше – свежие следы. Кто-то очень торопился и убегал по черепице.

Калеб пожал плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально естественно.

– Понятия не имею, о чём вы. Может, там бездомные ночуют? Или подростки развлекаются? Я вообще никого не видел, кроме пустых холстов.

– Не надо, Флинн, – перебил Рид, и в голосе его впервые мелькнула сталь, тонкая, как лезвие. – Следы обуви совпадают с моделью, которую носит Нора Салливан. Мы это проверим, как только она попадётся. А она попадётся, потому что весь город уже перекрыт. Вопрос в другом: где она сейчас? И где Клэр О'Нил?

Калеб понимал что тот блефует, ведь они не могут просто взять и за считаное время перекрыть весь город ради одной девчонки.

Блэквуд не выдержал, шагнул вперёд, ткнув пальцем в сторону Калеба:

– Да он же врёт! Это же очевидно! Он её прикрывает, сукин сын! Дайте мне пять минут, я из него всё вытрясу! У меня свои методы!

Рид даже не обернулся. Он просто чуть приподнял руку – лёгкое, почти незаметное движение, – и Блэквуд замер на месте, как нашкодивший пёс, которого одёрнули за поводок. Он дёрнулся было ещё раз, но поймал взгляд Рида – холодный, предупреждающий – и отступил обратно к стене, только желваки заходили на скулах, выдавая бешенство, которое он едва сдерживал. Калеб отметил это про себя: Блэквуд боится этого молодого. Не уважает, не подчиняется по долгу службы, а именно боится. Значит, у Рида власть побольше, чем кажется, и есть что-то такое, что связывает их помимо служебных отношений.